Правило третье…
   — А если я не буду играть по твоим правилам? прервала она.
   — Что вызывает твои возражения?
   — Я возражаю против самой концепции. Терпеть не могу правил.
   — Лишь потому, что тебе никогда не приходилось подчиняться ни единому, — спокойно ответил Джек.
   Он что, всерьез? Как он может смотреть на нее, прикасаться к ней и завязывать ее нервы в невероятные узлы желания, а после откидываться на спинку дивана и преспокойно перечислять правила? Она теперь один из его проектов, который можно спланировать и выполнять шаг за шагом?
   Досада усугубилась дискомфортом: она сидит тут, неловко вытянув руки, потому лишь, что нельзя испортить результаты его тяжкого труда. Парис вскочила на ноги.
   — Скажи мне, Джек. Среди всего задуманного тобой есть ли место для того, что могу захотеть я?
   — Чего ты хочешь?
   Голос ровный, возмутительно спокойный. Злость Парис перехлестнула через край. Подбоченившись, она уставилась на него.
   — Я тебе говорила. Секса. Горячего, без комплексов, без правил.
   — Нет.
   Она вздернула подбородок.
   — Тогда, думаю, тебе лучше уйти. Ничего другого не получится.
   Он не ответил, не двинулся с места, только вздулись желваки на скулах. И изменилось что-то в глазах. Они словно потемнели от мрачной решимости.
   — Ты действительно желаешь, чтобы я ушел? спросил Джек, голос его, мягкий и обволакивающий, вливался в ее уши, опутывая невидимой паутиной, лишая воли. Его глаза не отпускали ее, взгляд проникал в самые потаенные глубины души, он просто читал ее помыслы. И ответа ему не требовалось. Он понял. Его лицо смягчилось. Уголок рта пополз вверх, Иди сюда, — сказал он мягко и похлопал по сиденью рядом с собой.
   Она присела и мгновенно была пересажена к нему на колени — настолько быстро, что воздух с шумным «уф» вырвался из ее легких.
   — Так-то лучше. Теперь внимание, дорогая. Я не собираюсь повторять дважды. — Он обвел линию ее подбородка большим пальцем руки. Голос его удивительно соответствовал ощущениям от касающегося ее лица пальца. Шершаво-грубоватый снаружи и хранящий манящую чувственную суть внутри. Парис боролась с его магией, боролась изо всех сил, но это походило на тщетные усилия пловца, сражающегося с отливом. Она вложила остатки сил в последнее возражение.
   — Снова правила?
   — Нет. — Палец отправился вверх по щеке. — После постели неизбежно возникнут обязательства. Понятно тебе? — Палец потрогал уголок ее рта.
   Нет, ей было непонятно. О чем он толкует? Сердце ее застучало в бешеном темпе, словно и оно только что боролось против враждебного отлива. Она открыла рот, чтобы спросить, и его палец сразу же скользнул внутрь. Случайный, абсолютно непреднамеренный, но одновременно невероятно провокационный жест. Мягко, неуверенно ее губы сомкнулись, из его горла вырвался хриплый невнятный возглас.
   Она лизнула подушечку одним быстрым движением языка, и Джек позабыл о запланированных разговорах и еде, о правилах и самоконтроле. Забыл обо всем в то мгновение, когда погрузился в ее горячий влажный рот. Перестать касаться ее для него было так же невозможно, как перестать дышать. Ее грудь полновесным грузом легла к нему в руку, напрягшийся сосок хорошо прощупывался сквозь одежду. Он начал ласкать его, Парис застонала в ответ. Стон отозвался во всем его существе.
   Никогда еще он не возбуждался так быстро и так сильно. Его тело молило о теплой влажной ласке, взывало, требуя разрядки. Он отдернул палец, она прошептала:
   — Поцелуй меня.
   И он подчинился. В губы, яростно прижимаясь к ним жаждущим ртом, в мочку уха, в шею. Огонь разливался по его жилам.
   Его пальцы мяли ткань, сражались с непослушными пуговицами ее кофты.
   — И кто придумал это приспособление для пыток? пробормотал он вне себя.
   Она рассмеялась ему в шею.
   — Ты можешь просто разорвать ее.
   Не потребовалось. Последние пуговки сдались под отчаянным напором, ее голова откинулась назад, сигнализируя о полной и безоговорочной капитуляции. Мгновение Джек оцепенело взирал на открывшуюся ему красоту, пытаясь насытить ею глаза, сохранить картину во всей ее полноте. Но лишь мгновение. Потом ему уже потребовалось прикоснуться, вкусить, заполнить руки, рот, чувства. Надо было попробовать, так ли нежна кожа, как кажется, прикоснуться языком, своей кожей. Надо было слышать ее короткие возгласы поощрения, ощущать ее руки на себе.
   Он сорвал с нее джинсы, она боролась с его рубашкой. Звук пуговиц, падающих и катящихся по полу, казался неестественно громким. Может, потому, что ее чувства обострились до предела, или потому, что время остановилось.
   Он нащупал горячую влажность внутри, она пролепетала о своей жажде прямо ему в губы. Сладкая боль желания сдавила его. Он едва мог дышать. Ее рука у него на талии, она ласкает его под джинсами. Дикая свирепость мелькала в ее глазах, он ожидал, что и первое прикосновение будет таким же. И жаждал его.
   Но когда Парис коснулась его мягкими, нежными руками, показалось, что она дотрагивается до драгоценного произведения искусства. Ее глаза сияли, щеки раскраснелись, влажные губы приоткрылись от благоговейного восторга. Джек ощутил странную раздвоенность. Ему хотелось уложить ее на спину, накрыть своим телом, стереть все ласки, которые могли бы быть до этого, наполнить ее только собой. И — одновременно — растягивать каждое мгновение надолго, чтобы калейдоскоп огней, ощущений, прикосновений никогда не прекращал свое верчение.
   Она провела пальцем по его животу, едва касаясь, словно в сомнении, и последние остатки его самоконтроля разлетелись на куски. Он ссадил ее с колен и опустил рядом с собою на диван. В следующий раз можно будет не спешить, а сейчас ему необходимо оказаться внутри нее. Прямо сейчас.
   Он стянул трусики и ласково дотронулся до горячей влажной плоти. Парис приподняла бедра и раскрылась. Он слился с ней одним быстрым движением. Остановился. Ощутил ошеломляющее плотное, влажное и сладкое прикосновение. И удовольствие столь сильное, такое раскаленно-жаркое, что не мог больше терпеть… не сейчас, когда она поднимается навстречу, обвивает его длинными ногами, притягивая все ближе и глубже, пока ему не стало казаться, что он растворяется в пламени желания.

Глава 11

   Парис мягко опустилась на землю… точнее, на пол гостиной. У нее покалывало ступни, под коленками, в кончиках пальцев. С Эдвардом она никогда не испытывала подобных ощущений, даже слабых их отблесков. Удивительно: она одновременно чувствует себя и расслабленной, и возбужденной. Она пошевелила пальцами ног и подумала, как долго может продлиться это воодушевление? На данный момент вполне возможным казался ответ — остаток всей жизни.
   Парис решила потянуться, но обнаружила, что одна ее рука и обе ноги плотно прижаты к полу мускулистым мужским телом. Но она не жалуется. Нет, сэр! Она вам рада и такому расслабленному, как была не так давно в восторге от напряженного, дикого, необузданного и требовательного, подумала Парис. Ее улыбка прорвалась наружу. Испугавшись, что она может граничить с ухмылкой, девушка осторожно приоткрыла глаза. Испытывать самодовольство — это одно, а быть застигнутой с нестерпимо самодовольным видом — совсем другое.
   Его глаза все еще были закрыты. Густые черные ресницы полукружьями лежали на щеках. Не в силах удержаться от искушения, она подняла руку, разглаживая морщинку между бровями. Сегодня она не выглядит такой глубокой.
   Он вздрогнул, веки на секунду сжались плотнее.
   — Скажи мне, что мы этого не сделали, — пробормотал Джек.
   Парис попыталась обуздать неуместную ухмылку.
   — Напротив, я совершенно уверена, что сделали.
   Его глаза открылись, темные, с болью, затаившейся в глубине. Ухмылка Парис исчезла. Разве для него все случившееся не замечательно? Она уверена, что так и есть.
   — Расстраиваешься, что пара пунктов повестки дня пропущена? — громко предположила она.
   Он поджал губы. Затем поднялся и долго, томительно-долго натягивал на себя джинсы. Нетерпеливо дергая их в разные стороны, он с трех попыток справился с поставленной задачей и сел на полу, рядом с диваном.
   Распростертая на полу в ярком утреннем свете Парис неожиданно остро ощутила свою обнаженность.
   Она схватила ближайший предмет одежды — его рубашку — и натянула на себя. Пуговиц не обнаружилось. Неужели она сорвала ее, не расстегивая? Не вспомнить.
   Она не могла припомнить и момент, когда они упали с дивана, но закончили они, несомненно, на полу.
   Предательский жар начал разливаться по ее щекам, но она не собиралась обнаруживать свое смущение. Она останется спокойной и невозмутимой, будет делать вид, что подобное проявление необузданной страсти для нее в порядке вещей. Как будто она занимается этим каждый день. Поплотнее запахнувшись в его рубашку, она вздернула подбородок и встретила его неловкий взгляд.
   — Я не предохранялся, — с трудом выговорил Джек.
   Парис попробовала унять сердцебиение. Трудно поверить, что она не подумала, не заметила и… относится к этому спокойно.
   Джек — воплощение правильного образа жизни настолько потерял контроль над собой, так хотел ее, что забыл об одном из основных правил. Абсолютно неприличное ликование вскружило ей голову.
   — Если ты волнуешься относительно нежелательной беременности, то не стоит. Я принимаю таблетки, врач мне рекомендовал, чтобы поддерживать нормальный гормональный фон. — Ей неведомо как удалось придать голосу спокойствие.
   — Речь не только об этом.
   — Понятно. — Парис выпрямилась со всем достоинством, возможным в теперешней ситуации. — Эдвард всегда был очень щепетилен в таких вопросах. Всегда.
   — А другие?
   — Какие?
   Джек уставился на нее.
   Она надменно выдержала его взгляд.
   — Эдвард — единственный мужчина, с которым я спала.
   Его глаза потемнели, став почти черными от непонятных ей эмоций. Потом он встряхнул головой.
   — Все равно. Главное, что я даже не подумал, черт возьми! — В растерянности он вцепился себе в волосы. — Не предполагал, что все пойдет не так.
   Его лицо окаменело.
   Она переместилась поближе к нему, села рядом на корточки.
   — Я тебе доверяю.
   — На чем же основано твое доверие?
   — На твоем чувстве ответственности.
   Он схватил ее лицо, зажал между ладонями.
   — О, да. Я действовал с большой ответственностью.
   — Значит, мое доверие основано на твоей реакции. Она положила свои руки поверх его, твердо встретила его горящий взгляд. — Если бы ты занимался такими вещами постоянно, предполагаю, ты не бесновался бы так и не злился сам на себя.
   Буря эмоций пронеслась в его выразительных темных глазах.
   — Это первый случай, когда я не пользовался презервативом, — наконец признался он.
   — Вообще?
   — Вообще.
   Парис плотнее прижалась к Джеку и мягко провела рукой по его кисти. На кончике языка вертелись слова любви. Но что он испытывает к ней? Он говорил, что после возникнут обязательства. Но что это означает?
   Она проглотила любовные признания и успешно продемонстрировала дразнящую улыбку.
   — Неужели в первый раз? Когда у подростков играют гормоны, то какой там безопасный секс!
   — Даже тогда. — Линия окаменевшего подбородка стала чуть мягче, настороженность в глазах сменилась озабоченностью. Его руки стали нежнее, он провел большими пальцами по ее щекам. — С тобой все в порядке?
   — Да, все нормально. Спасибо, что спрашиваешь. Она улыбнулась, его большие пальцы замерли в уголках ее рта. Мгновение она наслаждалась его лаской, покуда с унылой гримасой он не отодвинул ее. Провел рукой по лицу и пробормотал что-то насчет большой постели и старинных простыней. — Пардон?
   — Я предполагал устроиться в другой обстановке.
   В кровати, к примеру, и, возможно, даже с небольшой прелюдией.
   Парис выпрямилась.
   — Две недели прелюдии — довольно приличный срок.
   — Вернее было бы сказать — шесть лет.
   От удивления она отшатнулась, но Джек тут же подтащил ее к себе, обвив рукой за плечи.
   — Ты шесть лет думал обо мне? — медленно уточнила она.
   — Не скажу, что каждую минуту, — он провел рукой по ее волосам, — но излишне часто.
   Его рука замерла, послышался тяжелый вздох.
   — Ты была совсем ребенком. И просто не могла понимать, чего требуешь.
   — Мне было восемнадцать, и я прекрасно знала, чего требую.
   — На вечеринке ты разошлась и была настроена на дальнейшие развлечения. А я подвернулся под руку, плюс обычное любопытство, конечно.
   — Ох, Джек, нет. — Парис села и торжественно покачала головой. — Я тебе и тогда говорила. Мне был нужен именно ты.
   — Так сильно, что при малейшем препятствии ты собрала вещички и ускакала в Лондон?
   — Ты, видимо, ожидал, что я буду болтаться поблизости в ожидании, когда твое мнение изменится?
   — Нет. Я ничего не ждал от тебя, принцесса. — Одним пальцем он повернул ее лицо к себе и поцеловал в лоб. — И прилагаю, кстати, немыслимые старания, чтобы не изменить этому принципу.
   И слова, и бесцеремонность жеста больно задели Парис, но она опустила голову, притворяясь, что занята расползшимися в стороны полами рубашки. Не надо ему знать, как ей обидно. Из того, что он говорил раньше, она сделала вывод, что за последние несколько недель они сильно продвинулись в своих отношениях. Прими к сведению намек, Парис. Не жди от него слишком многого.
   Обеими руками она пригладила рубашку и выдала одну из лучших своих улыбок, говорящих, что все в порядке.
   — Тем не менее я от тебя кое-чего ожидаю.
   Джек застыл.
   — Надеюсь, что ты способен выполнить свое обещание относительно угощения.
   Он молчал и смотрел на нее так пристально, что она растерялась.
   — И это все, чего ты хочешь? — спросил он.
   Сердце Парис упало. Неужели ошиблась? Предлагали ли его бездонные глаза больше, чем обед, больше, чем его тело? Она склонилась к нему, коснулась кончиками пальцев его рта.
   — Я хочу тебя, — тихо призналась она, но гордость побудила ее вскочить. Не может она больше притворяться похотливой девкой, не требующей ничего, кроме удовлетворения физических потребностей. Стоит выдержать некоторую дистанцию. — Я пойду в душ, а потом посмотрим, что там с едой.
   В ответ — молчание. Затылком она чувствовала его взгляд, призывающий остановиться и оглянуться. Запахнув болтающуюся на ней рубашку поплотнее, она небрежно подняла плечико.
   — Если ты все еще в настроении.
   — Почему нет?
   Парис не знала, как реагировать. Эмоции ее явно выбились из привычной колеи, что неудивительно. Сколько уже их крутили, вертели, сбивали в кучу, странно, что они совсем не исчезли за последнее время.
   Чего он от нее хочет? Взаимоотношений с какими-то обязательствами. Ну, и как прикажете это понимать? Надо сматываться отсюда поскорее, пока она не совершила что-нибудь безнадежно дурацкое, отдающее дешевой мелодрамой — например, расплакалась.
   — Я иду в душ, — пробормотала она и исчезла раньше, чем Джек успел ответить.
   Так в чем же суть?
   Джек метался по кухне, хлопая дверцами шкафов, открывая ящики и тут же забывая, что он ищет. Скреб подбородок и облокачивался на стойку, призывая себя к выдержке. Отдаленный шум воды врывался в окружающее его затянувшееся молчание. Удручающие размышления лезли в голову, не отпуская ни на минуту.
   Максимум десять секунд — и он окажется в ванной, откинет занавеску в сторону. Еще десять, и ее влажное, пахнущее мылом тело будет прижато к кафельным плиткам. А он будет, слившись с ней, выпытывать правду. Он глухо выругался, вцепившись в стойку побелевшими пальцами.
   И что он докажет?
   Ничего, кроме того, что уже и так ясно. Одним небрежным пожатием плеч она способна превратить его в ненормального. Не может он больше слушать ее вымученные заявления о том, что она его хочет.
   Как сильно? И надолго ли?
   Ему надо знать, и он узнает… но не в ближайшие несколько секунд и не голый. Пренебрежительно фыркнув, он признался себе, что может требовать правды хоть всю ночь напролет, а после вспомнить только невероятное ощущение от близости, дикое упоение от ее стонов, радость узнавания своего имени на ее губах.
   Черт! Он сжал пальцами горбинку носа, крепко зажмурил глаза и со свистом выдохнул. Проклятье! Надо что-то делать помимо того, чтобы вспоминать. Кофе!
   Внезапно его осенило, что он ищет. Растворимый она терпеть не может, где-то должна быть кофемолка. Он более осознанно начал шарить по шкафам и нашел искомое среди множества других электроприборов.
   Повод для удовлетворения налицо — чудо техники все еще упаковано, и в коробке лежит подробная инструкция.
   Запустив процесс изготовления бодрящего напитка, он открыл холодильник и исследовал его содержимое.
   Яйца, ветчины нет — первоначальное решение отпадает.
   Можно приготовить оладьи. Отыскав где-то половину нужных ингредиентов, Джек ощутил покалывание в спине и понял, что она тут, наблюдает за ним. С нарочитой предосторожностью выпрямившись, он напомнил себе, что следует набраться терпения. Не позволять ей растоптать все его благие намерения.
   Он обернулся. Она стоит в дверном проеме: волосы упали на лицо, кожа мягкая и розовая после душа.
   Бледно-розовый халат, видимо, надет на голое тело.
   Его инстинкты встрепенулись, взбодрилась и поднялась его плоть. Но Парис отвернулась, защищающимся жестом скрестив руки на груди.
   Джек мысленно надавал себе пощечин и вернулся к прерванному занятию. Несколько секунд было потрачено на безуспешные усилия, после чего он понял, что пришел в себя еще не до конца. Похоже, он ищет муку в холодильнике.
   — Где у тебя мука?
   Парис беспомощно пожала плечами. Зачем ему мука?
   — Она есть?
   — Хм, в буфете полно всего, что я никогда не использую. Каролина припасла еще до моего переезда сюда. Она, наверное, думает, что я умею готовить.
   — Большая часть людей умеет. — Вполне естественно, что он ответил, так обычно поступают нормальные люди. Но удивление от того, что он никуда не сбежал да еще укоризненно поучает ее, снова вывело Парис из себя.
   — Может, просто некому было меня учить.
   Он выглянул из-за дверцы шкафа с миской и немедленным кратким советом:
   — Может, тебе пойти на курсы? Большинство людей учатся чему-нибудь новому.
   Она прикусила губу, подавила предательское пощипывание в горле, обозвала себя парой обидных прозвищ, потому что он оказался прав, и повернулась, собираясь выйти.
   — Нет, — рявкнул Джек, возможно, с большим напором, чем предполагал, но приказ сработал.
   Парис остановилась, распрямила плечи. От легкого движения облегающая тело материя заискрилась переливающимися огоньками, напоминая Джеку, насколько разумнее позволить ей надеть на себя побольше одежды. Но тут она развернулась и вздернула свой проклятый подбородок, а взгляд убегающих глаз оказался влажным и серым, как небо, затянутое облаками.
   — Ты ничему не научишься, если будешь всегда сбегать. — Голос Джека был таким же натянутым и жестким, как узел у него в груди.
   Еда — первое, откровенный разговор — второе, кровать — третье, напомнил он себе, отходя в укромный уголок за буфетом, где до того заметил сковороду.
   Джинсы — не самая лучшая одежда для того, кто позволяет себе воображать, насколько плотно лягут руки на переливающийся шелк.
   Он хлопнул сковородку на плиту, зажег огонь, открыл полку с разной утварью для готовки и начал рыться на ней. После нескольких минут шока Парис начала привыкать к виду Джека, перемещающегося по ее кухне. Он ориентировался лучше ее.
   — Что ты делаешь? — спросила она.
   — Оладьи. — Он оторвал глаза от плошки перед ним, блокируя приближение Парис сверлящим взглядом. У нее перехватило дыхание. Привыкнет ли она когда-нибудь к воздействию этого взгляда? — А ты чего бы хотела?
   Она моргнула в замешательстве.
   — Похоже, в буфете есть кленовый сироп. Он нужен тебе?
   Джек возобновил прерванную бурную деятельность.
   Парис наблюдала, завороженная быстрыми, легкими движениями его руки с взбивалкой. Большие руки, а какие ловкие и умелые. Колени ее задрожали при воспоминании, как искусны эти руки были с нею… Желание повторить стало таким сильным, что ей пришлось прислониться к стенке стойки, чтобы не упасть.
   Нет, подумала она, справившись с первой волной жара. Это уже не удовлетворит ее… не полностью.
   — Ты предпочитаешь что-то другое?
   Его вопрос вклинился в мысли. Откуда он знает?
   Она сглотнула.
   — Что другое?
   — Кроме сиропа. — Он покосился на нее и снова резко отвернулся, на сей раз занявшись сковородкой. — Ну?
   Его вопросы ошарашивали. До нее запоздало начало доходить их истинное значение.
   — Я буду с сиропом, — промямлила она… если бы только знать, куда девать глаза.
   Он решительно встряхнул сковородку, поставил ее обратно на плиту.
   — Как ты обходишься без экономки?
   Справедливый вопрос, сказала себе Парис, и заслуживающий внятного ответа. Нечего воображать его слова пощечиной проклюнувшемуся у нее чувству собственного достоинства.
   — Я покупаю готовые продукты или заказываю обед.
   Оладья шмякнулась на тарелку. Он налил еще немного теста на сковородку. Опять ее невероятно поразило, насколько по-домашнему он выглядит, и она позволила себе на мгновение отдаться мечтам. Вот бы каждый день просыпаться, а Джек, полуобнаженный и прекрасный, у нее на кухне…
   Полуобнаженный, потому что его рубашка комом валяется на полу в ванной! Готовящий, потому что она ни на что не способна!
   Ненавидя свою бесполезность, но твердо решив не предаваться напрасным самобичеваниям, Парис двинулась к буфету. Придется брать уроки: компьютер и кулинария. Она улыбнулась своей нетерпеливости. Возможно, лучше пока ограничиться чем-нибудь одним? Начать надо бы с компьютера, нужного для работы.
   Водрузив сироп рядом с тарелкой, на которой возвышалась горка испеченных Джеком оладий, она стала искать приборы и салфетки и заметила кофе. Он сварил настоящий кофе, потому что она ненавидит растворимый. Он приготовил! Он остался!
   — Не ожидала ничего подобного, — медленно сказала Парис. — Я думала, мы пойдем куда-нибудь. Нет!
   На самом деле я думала, что ты уйдешь.
   Его руки замерли, но он не оторвал глаз от стряпни.
   — Ты бы предпочла это?
   — Нет. Конечно, нет. — Она помедлила, смутившись. — Надеюсь, ты не возражаешь, что вся работа на тебе.
   — Не возражаю. — Не раскрылся ни на секунду, предостерегая ее от поспешных выводов. — Мне нравится готовить.
   — Да, вижу. — Она искоса взглянула на Джека, восхищаясь его мастерством и густым сладким ароматом, соблазнительно вползавшим в ноздри, дразнящим ее любопытство. — Где ты научился? — (Он повернулся, скептически приподняв бровь.) — Не пойми меня превратно, но мне показалось, что в вашей семье мужские и женские обязанности строго распределены. Или, может, ты на курсах учился?
   Легкая усмешка. Хоть что-то…
   — Никаких специальных курсов. И ты права относительно моей семьи. После того, как я стал жить отдельно, пришлось научиться.
   — Выступаешь против домашней прислуги? — поддразнила она.
   Он громко расхохотался. Парис почувствовала себя до нелепости польщенной.
   — Никакой прислуги. Только четверо холостяков, работающих каждый за двоих. Вообрази горы грязного белья и валяющиеся повсюду распакованные картонные коробки. Сложная обстановка для выживания.
   — Значит, кулинарии ты учился не у своих приятелей?
   — У одной из их сестер, вообще-то.
   Воспоминание промелькнуло у него на лице, и растущая радость Парис мгновенно угасла. Нет. Она не будет думать о том, что означает эта легкая улыбка и чему еще он мог выучиться у той сестры приятеля.
   Не позволит ревности отравить изумительно прекрасный, легкий, полный скрытой радости разговор.
   — А когда ты переехал в Орчард-Хиллс?
   — Почти три года назад.
   — Почему туда? На работу далеко добираться.
   — Ну и что? Мне надоело жить в квартире. Хочется пространства, воздуха. Для семьи местечко самое подходящее.
   — Да. — Она улыбнулась, вспоминая разбушевавшихся собак и детей, но старательно не думая о собственных собаках и детях. — Почти идеал.
   — Только почти. — Его взгляд встретился с ее взглядом, и улыбка померкла, стоило ему подумать, что требуется для того, чтобы сделать место абсолютно идеальным. Она! — Есть несколько вещей, о которых я должен позаботиться, — медленно, серьезно сказал Джек.
   Парис вздрогнула, беспокойно оглянулась. Ей вовсе не хотелось слышать об этих вещах. И Джек принудил себя отступить. Ему не хотелось терять недавно обретенную легкость общения. Не хотелось, чтобы она снова отвернулась от него. Не от него, с неожиданной ясностью осознал он. От собственных чувств.
   Когда Парис не может их скрыть, она от них убегает.
   Понимание доставило ему удовлетворение и помогло найти правильный тон для продолжения беседы. Он повернулся к поджаренным оладьям.
   — Ты готова поесть?
   — Я думала, ты никогда не спросишь. — Она улыбнулась, видимо успокоившись и следя, как он поливает сиропом стопку оладий. — Надеюсь, это все мне?
   — Да тебе и половины не съесть.
   — Спорим? Я умираю с голоду.
   Джек поднял тарелку, подцепил вилкой одну оладью и поднес к ее губам. Только после этого он заметил, что ее внимание приковано к его груди.
   — У тебя мука… там.
   — Ничего — не больно, — и ткнул ей в губы оладьей. Открывай рот.