Из всех окон и щелей шестиэтажного дома валит сизый дым, словно топится печка с плохой тягой. Двери дома распахнуты настежь. Внутрь тянутся два толстых шланга. Среди криков и гама раздраженно пыхтит пожарный насос. Вырываются ярко-красные языки пламени.
   Скалу и меня сразу обступают испуганные жители, требующие объяснений. К нам с трудом пробивается наш сотрудник, наблюдавший за домом. Одежда его порвана. На лице кровавая полоса.
   – Оставайтесь здесь, – говорю я ему.
   В доме ведут войну с огнем пожарные. Наконец брандмейстер громко кричит, что опасность миновала. Стоящие вокруг жители слышат это и понимают, что могут вернуться в дом. Но не двигаются с места, словно еще не верят. Две квартиры по соседству с квартирой Романа Га-лика тоже, видимо, пострадали, но, как велики разрушения, пока установить не удается. В одной из квартир рухнувшей стеной серьезно ранен восьмилетний ребенок. Ему оказали первую помощь и перенесли в соседний дом. Наконец приходит санитарная машина.
   Я расспрашиваю сотрудника, наблюдавшего за домом. Он говорит, что услышал взрыв, рванувший откуда-то изнутри дома, и тут же свистком подозвал группу, высланную для проведения нашей операции. А сам кинулся к дверям подъезда и позвонил. Из дома доносился грохот, словно рушилась лестница, и крики. Двери распахнулись, на улицу выскочила привратница, громко зовя на помощь. Слышались крики: «Горим!» Показались первые языки пламени.
   – Я был уверен, что взрыв произошел на третьем этаже, у Галика, – говорит сотрудник, – и кинулся наверх. Двери в квартиру были выбиты. Я попробовал туда войти, но тут же отступил, прямо на меня обрушилось пламя. Тут я увидел мужчину и женщину. Совершенно…
   – Ладно, посмотрим, – прервал я его, стараясь избежать подробностей: вокруг толпились посторонние.
   Из дома вышел пожарник с противогазом в руках. На лице и одежде видны следы тяжелой борьбы с огнем.
   – Пожар ликвидирован, – докладывает он.
   Кажется, испуганных жителей его слова немного успокаивают.
   – Идемте, – говорю я.
   Мы входим в дом. Брандмейстер идет первым. За ним я лейтенант Скала, врач и еще один наш сотрудник.
   Воздух в доме пропитан гарью, дышать тяжело. Нас обдает жаром. На лестнице потоки грязной воды, в которой плавают щепки. Мы перешагиваем через толстые шланги, из которых уже не бьет вода. На третьем этаже еще возятся три пожарника. Они ходят в лужах воды, откручивая шланги и сматывая их. Мокрые, грязные и мрачные. Вероятно, это они поливали из шлангов изуродованные тела, которые под мощной струей воды изменили свое положение.
   – Что сейчас тут увидишь, – ворчит врач, – надо отвезти на вскрытие.
   Ему явно не хочется входить в квартиру. Ведь сразу окажешься по колено в воде, и брюки и ботинки промокнут. Остальные, не так привередливы. Но действительно, долго тут расхаживать нет смысла. Скоро приедут специалисты, составят акт.
   Я спрашиваю сотрудника, сопровождающего меня, были ли Галик и Троянова, которых он увидел сразу после взрыва, одеты так, словно только что пришли с улицы?
   – По-моему, да, – звучит ответ.
   В окне не осталось ни кусочка стекла. На разбитой раме висят разорванные и грязные шторы, вернее, их остатки, стены зияют отверстиями, через которые вполне можно пролезть. В одно из отверстий при взрыве вышвырнуло обломки мебели.
   Дверь из прихожей в комнату была, вероятно, открыта и почти не пострадала. Взрывная волна прошла свободно через прихожую и вышибла дверь на лестницу. Сломанная, разбитая, она сдвинута в сторону, чтобы не мешала проходу. Из замка торчит язычок. Значит, во время взрыва дверь была заперта. Скоба на поврежденной дверной раме, куда входил язычок, вырвана.
   Взрыв напоминает тот, что был на 297-м километре. Дверь лежит внутренней стороной кверху. Ключа в замке нет. Я наклоняюсь и начинаю поднимать дверь. Скала помогает прислонить ее к стене. Ключ торчит в замке снаружи. Он легко поворачивается. Очевидно, кто-то закрыл дверь со стороны лестничной площадки. Галик и Троянова были в квартире и не могли этого сделать.
   Вывод напрашивается сам собой. Кто-то поворотом ключа запер в квартире Галика и Троянову и оставил ключ в замке, чтобы нельзя было открыть двери изнутри.
   Чей это ключ? Может, его забыл в замке Галик?
   – Здесь побывал тот же специалист, что и на железной дороге, – делает предположение Скала.
   Я поворачиваюсь к сотруднику, занимавшему пост наблюдения.
   – Кто-нибудь выходил ночью из дома?
   Его ответ звучит вполне уверенно: с той минуты, как в дом вошли Галик и Троянова, никто оттуда не выходил.
   Поручаю своей группе проверить, нет ли у Галика при себе ключей. И нет ли их где-нибудь в квартире.
   Мы со Скалой спускаемся этажом ниже. Но и там дым ест глаза, пол залит мутной водой. Я вытираю мокрые грязные руки платком. Мы стоим прямо в луже. Сверху на нас тоже капает. В доме шум и крики. Мы стараемся не мешать работающим группам и тихо держим совет.
   Если двери квартиры Галика были заперты снаружи и если до самого взрыва никто не выходил из дома, значит, преступник, в существовании которого сомневаться не приходится, скрывается где-то поблизости.
   Существуют два варианта. Или он принадлежит к жителям дома, или это кто-то посторонний. В первом случае можно допросить всех жителей, но, скорее всего, речь идет о втором случае. Да, чужой не стал бы прятаться в какой-нибудь квартире. Он переждал бы взрыв в безопасном месте, а потом, использовав панику, незаметно скрылся.
   Мы со Скалой и моим сотрудником спускаемся вниз. Возможно, мы на верном пути. Застекленные двери, выходящие во двор, не заперты и легко открываются.
   Двигаемся дальше. Если преступник укрылся во дворе, он легко мог незаметно выбраться оттуда, когда началась паника. Перекинув пиджак через руку, расстегнув ворот, он мог прикинуться жителем этого или соседнего дома, мог даже сам способствовать панике и стоять сколько угодно среди довольно многочисленной толпы, и ему не было надобности перелезать через довольно высокую стену, ведущую в соседний двор.
   Двор почти квадратный, шириной метров тридцать. Посреди двора на заросшей травой площадке, обложенной щебнем, – толстое дерево, рядом клумбы, на которых ничего не растет. На темно-серой утоптанной земле валяются мусор, битый кирпич, зола и прочий хлам, который обычно придает городским дворам такой унылый вид.
   В одном углу заметны следы робкой попытки устроить детскую песочницу. Рядом с воротами стоит старый стол для выбивания ковров. Соседние дворы наверняка имеют столь же безрадостный вид. Направо, у самой стены, – три железных мусорных ящика. Ближе к дому валяются осколки стекла, видимо от окна Галика. Отсюда мы легко узнаем ослепшее окно взорванной квартиры.
   Два небольших камня, из тех, что окружают площадку у дерева, выворочены. Оба величиной с ладонь. С одной стороны они слегка влажные, и ямки от них в земле тоже не успели высохнуть. Камни кто-то выворотил совсем недавно, возможно споткнувшись о них. И случилось это наверняка в темноте.
   – Этот тип ждал их в самой квартире, – говорит Скала.
   На траве след, по размеру принадлежащий мужчине нормального роста. Очертания следа не очень четкие. Скоро примятая трава поднимется, и он совсем исчезнет. Если мысленно соединить дверь, выходящую во двор, с этим следом, то линия дальше пойдет к трем мусорным ящикам у стены. Три пары глаз немедленно упираются в землю. Мы подходим к мусорным ящикам, но пока не замечаем ничего интересного. Слой земли здесь более светлый, сероватая зола. Позади ящиков слой золы потолще. И там мы обнаруживаем несколько отчетливых следов от подошв с широкими каблуками и закругленными носами.
   – Сандалии, – говорит Скала, знающий в этом толк.
   За мусорными ящиками кто-то прятался. Отсюда прекрасно просматривается окно квартиры Галика. На среднем ящике виднеется полоса.
   – Он присел на корточки и вытер ящик коленом, – рассуждает Скала.
   Пока больше ничего установить не удается, и мы возвращаемся. У выхода со двора оставляем наблюдателя.
   Снова поднимаемся наверх. Прибыли две опергруппы – Скалы и лейтенанта Клецанды. Карличек бросает на меня долгий укоризненный взгляд. Почему – не знаю. Вероятно, потому, что в этой операции я терплю поражение за поражением.
   Скала посылает свою группу во двор. Лейтенант Клецанда передает мне связку ключей.
   – Вас интересовали ключи, – говорит он, – мы нашли их у мертвого.
   Я вставляю один из ключей в цилиндрический замок выбитой двери. Подходит.
   – А не было ли ключей у женщины? – спрашиваю я.
   – Вот они.
   Я получаю ключи Трояновой. Внимательно их рассматриваю. Среди них нет ключа от квартиры Галика. Клецанда снова докладывает. Найдено маленькое медное колечко диаметром сантиметра три. С мелкой нарезкой. В середине квадратное отверстие, из которого торчит обломок, металлического стержня.
   – Похоже на часть часового механизма мины, – заявляет специалист, который уже побывал в свое время на 297-м километре. – Это устройство мне незнакомо, но думаю, я не ошибаюсь. Очень чувствительный механизм, какая-то новинка. Изобретение для разрушения. К этим маленьким зубчикам должна быть втулка с нарезкой. Думаю, где-то здесь отыщем обломки.
   – На железной дороге мы не обнаружили ничего похожего, – замечаю я.
   – Может, случайно. К тому же условия там были другие. Тротилгексагена, вероятно, в данном случае использовали раза в три меньше. В почтовом вагоне мина была замаскирована и, возможно, имела несколько другое устройство. Тут все же стены дома, а там были только тонкие стенки вагона.
   Я ухожу. Опергруппа, работающая здесь, все основательно осмотрела, и я отпускаю сотрудника, дежурившего ночью. Внизу еще раз останавливаюсь и отдаю Скале ключи Галика и Трояновой. Убедительно прошу его найти ко всем ключам подходящие замки.,
   – Что ж, поручим Карличеку, – соглашается Скала. – А то у него мысли где-то витают.
   Меня отвозит одна из наших машин. Мы едем мимо какого-то автомата-закусочной, где люди уже завтракают.
   – Остановитесь ради бога! – чуть не кричу я. Все мои чувства внезапно поглощает одно: чувство голода. Человек все-таки должен есть.
   Я беру три порции сосисок с горчицей, два теплых рогалика и кружку пива. Потом снова сажусь в машину, закуриваю сигарету и блаженствую. Теперь только чашку черного кофе – и это вполне заменит хороший сон.
   Звоню по телефону Лоубалу. Он отзывается сонным голосом.
   – Есть кое-какие новости, – говорю я ему. – Позвоните Трепинскому. Пока от вас мне ничего не надо, только 0пно: пошлите сотрудницу, которая видела, как Роман Галик покупал пани Трояновой новое платье.
   – Через полчаса она будет у вас, – обещает Лоубал.
   Я пью черный кофе, покуриваю и жду. Кажется, кто-то в отчаянии начинает воздвигать перед собой стену из трупов, стремясь скрыться за ней… А ведь так не выпутаешься.
   Появляется сотрудница Лоубала.
   – Скленарж-Галик говорил, – спрашиваю я ее, – что в магазине дамского платья у него есть знакомый. Как вы думаете, это был хороший знакомый?
   – Да, – заверяет она. – Он дружески кивнул Галику, когда его увидел. И явно старался ему услужить.
   – Хорошо. Пойдете со мной. В восемь часов будьте у моего кабинета.
   Не знаю, удастся ли найти еще кого-нибудь из знакомых Галика. Пока мне известны только двое. Вторым я считаю того, кто сегодня ночью отправил его на тот свет.
   В восемь утра в магазине дамского платья еще спокойно, нет обычного оживления. Сотруднице не приходится провожать меня внутрь. Знакомого Галика мы видим за полуприкрытой витриной. Он что-то там устанавливает, убирает витрину. Он примерно такого же возраста, что и Галик, причесан как на картинке, галстук старательно вывязан.
   Я просовываю голову в щель витрины и вежливо обращаюсь к нему:
   – Разрешите? Мне нужно с вами срочно поговорить. Он удивленно оборачивается.
   – Пожалуйста, пройдите в магазин. Осторожнее, тут ведь стекло.
   Я вытаскиваю из кармана удостоверение, а он испуганно следит за всеми моими жестами.
   – Извините за беспокойство. – Я продолжаю стоять у витрины. – Но не будете ли вы так любезны прервать на время свою работу?
   Закрытое стекло витрины скрывает эту сцену от любопытных прохожих. Художник-оформитель осторожно пробирается к витринной щели и, спрыгнув на тротуар, смотрит на меня с нескрываемым удивлением.
   – Что вам угодно?
   – Чтобы вы на время оставили витрину.
   Он подчиняется, а я делаю знак сотруднице: больше она мне не нужна. Вместе с ним я вхожу в магазин, все с удивлением смотрят на меня. Продавцы стоят без дела, В магазине всего одна пожилая клиентка, которой занимается одна из продавщиц.
   Оформитель ведет меня налево, к двери, табличка на которой возвещает: «Примерочная, только для дам». Там он предлагает мне присесть, но я благодарю и отказываюсь.
   – Вы знаете Романа Галика?
   – Галика? Разумеется! Он недавно был у нас. – Бедняга машинально приглаживает волосы.
   – Покажите мне ваши документы.
   Оформитель, нервничая, лезет сначала не в тот карман. Наконец протягивает мне паспорт. Алоиз Троужил. Записываю его имя и адрес.
   – Галик был здесь с дамой, – продолжает он уже по своей инициативе. – Часа за три до этого он пришел один, И попросил меня не называть его по имени при этой даме, дескать, ей он представился иначе.
   Я знаю совершенно точно, что Троужил действительно не называл Галика по имени. Знаю и то, что они «на ты». И я спрашиваю:
   – Вы его хорошо знаете?
   – Мы вместе учились в школе. И вместе ее окончили. Потом долго не виделись. Мне достался в наследство от отца магазин модного платья, но новые экономические отношения… Теперь я здесь просто служащий. Что ж, мне неплохо.
   – А вы встречались с Галиком после окончания школы?
   – После окончания? Пожалуй, нет. Хотя – простите. Раз или два на встречах бывших учеников школы… это было еще перед войной… а потом как-то встретились на улице. И заговорили о том, кто чем занимается. Я предложил ему работу в нашем магазине, но он в ответ рассмеялся. Дескать, он сам себе господин, с женой разошелся. А у меня трое детей, и я ни за что не стал бы разводиться.
   – С тех пор вы с ним не виделись до того дня, когда он покупал здесь платье?
   Алоиз Троужил снова нервным движением приглаживает волосы.
   – Один раз. В этом году, в начале весны. Было еще грязно. Он пришел ко мне с несколько странной просьбой. Я выполнил ее, но, раз уж вы расспрашиваете меня с таким пристрастием, заверяю вас, что я не увидел в этой просьбе ничего дурного.
   – Можете смело говорить, – успокоил я его.
   – Он хотел… чтобы я достал ему два манекена, ну, те, что мы ставим в витрины… мужской и женский. Я не знал, удастся ли мне это. Тогда он поинтересовался, где их делают. А когда я задал вопрос, зачем ему эти манекены… – Алоиз Троужил снова поглаживает волосы, мнется и наконец говорит: – Его ответ был каким-то странным. Я воспринял это как шутку…
   – А что именно он вам ответил?
   – Он сказал, – словно с трудом припоминает Троужил, – что хочет ставить опыты не только на крысах. Что свои опыты он с манекенов перенесет потом на живых людей и заработает на этом миллионы.
   – Что он имел в виду?
   – Не знаю. Он не стал больше распространяться на эту тему. Или он дурачил меня, или не хотел выдать какую-то тайну. А что, он совершил что-нибудь противозаконное?
   – Иначе бы мы им не занимались. Так получил он эти манекены?
   – Получил, – отвечает Троужил словно бы с неохотой. – Здесь, у нас. На складе давно валялся мужской манекен, ведь мужской одеждой, как вы знаете, мы больше не торгуем… Нашелся там и женский манекен с поврежденным лицом. Но Галику они подошли. PI он даже уверял, что такие как раз ему и нужны. Дескать, не будь у одного из манекенов отбит нос, пришлось бы caмoмv его отбивать. Он получил их даром, как ненужный хлам.
   – И унес их с собой?
   – Увез. Посадил сзади в такси, сам сел к шоферу и поехал. Машина была старая, водитель тоже немолодой Шофер спросил, куда ехать. Галик ответил: «Высочаны» а там он, дескать, скажет куда, и шофер еще пошутил: «А я-то думал, что эти двое сзади собираются сыграть свадьбу». Все вокруг засмеялись, и они уехали. Больше я ничего не знаю.
   Если Галик действительно заявил, что с помощью двух манекенов он заработает миллионы, то ведь именно в операции «C–L» шла речь о миллионах. Тут существовала какая-то фантастическая связь.
   – Во время последнего посещения он не заговаривал с вами о манекенах?
   – Нет, – качает головой Троужил, – и не вспоминал о них, а я не спрашивал.
   И я оставляю пана Троужила в покое.

6

   На работу я возвращаюсь пешком. Солнце раздражает меня, кажется утомительным. Зато в моем кабинете прохладно. Черный кофе меня подбадривает, но ненадолго. Вероятно, мне просто нужно хорошенько выспаться.
   По моему вызову является Трепинский. Трепинский, как и Лоубал, надежен и точен, как машина.
   – Постарайтесь узнать о Романе Галине все, что можно, – говорю я ему. – Кроме того, разыщите водителя такси, который весной вез на Высочаны парочку манекенов. О такой странной поездке, я думаю, шофер не забыл. И машина и шофер преклонного возраста.
   Сам я направляюсь к Будинскому. Я вызываю его с какого-то совещания. Мы идем в его кабинет, плотно прикрываем двери.
   – Ну, как там с этими сериями? – спрашиваю я. –Вы приняли соответствующие меры?
   – Разумеется, – отвечает Будинский. – Кроме замеченных двадцати четырех тысяч, ничего больше пока не появилось.
   – Не забывайте о других сериях, – советую я. – Ведь серию «C–L» можно изменить на «0-L», «С-Е» и тому подобное.
   – Серии «0-L» не существует, – качает головой. Будинский, – и невозможно изменить буквы серии так, чтобы это осталось незамеченным.
   – Тогда остается серия «С-Е», – констатирую я, – потому что «L» легко изменить на «Е». Просмотрите эту серию. Ведь вы знаете, какое количество денег этой серии пустили в оборот.
   – Об этом мы уже думали. Если вы считаете на основании расследования, что такое изменение возможно…
   – Да, я допускаю эту возможность. Каждую купюру серии «С-Е» нужно проверить.
   Больше я ничего не могу сделать. Иду домой и звоню на работу, что приду часов в шесть вечера. Потом валюсь на кровать. Самая отвратительная вещь на свете – хорошо идущий будильник.
   Я голоден как волк. Да, человек все-таки должен есть.
   Наконец я попадаю в кабинет, правда, не в самом лучшем состоянии. На моем столе лежит куча бумаг, в которых, поджидая меня, без зазрения совести и со скучающим видом роется Карличек.
   – Мы не смогли написать вам в рапорте ничего такого, о чем бы вы уже не знали. Мне кажется, что самое главное вы поручили мне. Я все выполнил, правда, еще не изложил в письменном виде.
   Карличек и раньше уклонялся от всяких письменных рапортов, он ничуть не изменился. Порой он кажется мне шустрым, бойким щенком, который мчится прямо в воду, думая, что это твердая почва.
   – Речь идет о ключах, не так ли? – пытаюсь угадать я.
   – Да, о ключах, – подтверждает он и вытаскивает их из кармана.
   – С ключами пани Трояновой все в порядке, – показывает он связку ключей поменьше. – Этот – от ее квартиры, этот – от дома, вот от почтового ящика.
   И ключи Йозефа Трояна оказались в порядке.
   – А вот ключ Галика от квартиры, – продолжает Карличек с непривычной для него медлительностью, – дальше идет ключ от письменного стола. Стол при взрыве был поврежден и почти целиком сгорел. Это изложено в протоколе. В столе была уйма бумаг. Пока мы нашли лишь клочки какого-то ценника электроприборов, заметки, относящиеся к работе в институте, обычные документы и несколько тысяч серии «С-Е».
   Карличек выжидательно смотрит на меня.
   – Продолжайте, – говорю я.
   – Как вам угодно. Эта серия «С-Е» весьма подозрительна. Кроме того, по-моему, Йозеф Троян и Роман Галик отлично знали друг друга и Троян, который жил только благодаря инъекциям инсулина, использовал близость Галика со своей женой. Вся тройка принадлежала к одной и той же банде. Положение Трояна было таково, что он готов был пойти на все, чтобы достать деньги. Он ведь, собственно, не жил, а прозябал и, думаю, обвинял в этом новое общество. С этими купюрами он наделал много глупостей, и его убрали. Как убрали в свое время Войтиржа со Шрамеком. О сержанте Вране и той девушке с 286-го километра я уж не говорю. Они собирались в дальнейшем устранить и Ленка. А пока что отправили на тот свет Троянову и Галика. Некто избавляется от всех по очереди. И если убраны еще не все, то убийства будут продолжаться, поэтому мы должны быть начеку. Кто-то не желает делиться с остальными. Самая губительная страсть – это страсть к деньгам. И если ею заболевают, преступление следует за преступлением. Я вовсе не собираюсь читать лекцию на моральную тему. А просто хочу сказать, что вдохновителем всего происходящего является некая темная личность. О банде в целом говорить уже не приходится. Сами деньги и истребили ее. Мы должны разыскать эту бестию. У нас есть кое-какой словесный портрет этого типа, сделанный пассажирами автобуса, есть следы у мусорных ящиков, его видели в больнице, к тому же он опытный химик… Значит, будем искать химика, живущего не по средствам, борода которого не слишком бросается в глаза, если он покрасит ее в черный цвет.
   Строя свои фантастические гипотезы, Карличек разошелся вовсю. В эту минуту его наверняка уже не волновали мысли о Гелене Дворской.
   – Вы правы, Карличек, – заверяю я его, – но закончите, пожалуйста, свой рассказ об этих ключах.
   – Как вам угодно, – повторяет он. – Так вот, в квартире Галика ничего не обнаружили. Никаких частей от адской машины. Бумагу, дерево и материю уничтожили огонь и вода. Есть, правда, интересная деталь. У Галика была большая мраморная пепельница, при взрыве влетевшая в застекленный бар. Она оказалась полна окурков. Галик не был заядлым курильщиком и курил другой сорт сигарет. Вот еще один след. Черный турист-химик был, напротив, завзятым курильщиком и любил дорогие сигареты.
   – Я это отмечу, Карличек, но доскажите все же о ключах.
   – Как вам угодно, – уже в третий раз говорит Карличек и наконец переходит к делу. – Вот эти два ключа от рабочего стола Галика в институте и от его шкафчика. Был тут еще один ключ от шкафчика с опасными веществами, но его мы отдали в институт, а то там уже пришли в отчаяние. Вы не возражаете?
   – Пока нет.
   – Еще один ключ от подъезда дома. А этот маленький, с зубчиками с обеих сторон, от какого-то висячего замка. Но пока что такого замка мы не обнаружили. Бывает, правда, и так, что замок теряется, а ключ остается в связке лет на десять. Но здесь есть еще один ключ, вот он, восьми сантиметров в длину, и глупо держать его в связке, если в нем не нуждаются. Ключ довольно старинный, дверей к нему пока мы не подобрали.
   Я вынимаю из связки эти два странных ключа.
   – Возможно, мы кое-что о них узнаем, – говорю я.
   Разыскиваю Трепинского. Он занимается операцией с манекенами. Алоиз Троужил не помнил точной даты, когда он передал Галику манекены. Такси было не государственным, а частным, имело соответствующий знак на переднем стекле.
   – Если у вас, Карличек, есть немного времени, – говорю я, – то подождите. Через час таксист будет здесь.
   – Товарищ лейтенант сказал, что я могу оставаться в вашем распоряжении, – отвечает он мне, снова переходя на официальный тон.
   – Отлично! Значит, потом отправимся ужинать!
   Но он медлит с ответом.
   – Или вы уже поужинали? – Я строго смотрю на него.
   – Еще нет, но…
   – Тогда никаких возражений. Поужинаете со мной.
   Карличек смотрит на меня уже не так упрямо и наконец окончательно сдается:
   – Будет исполнено.
   Я прошу Трепинского разыскать меня, как только он узнает что-нибудь о таксисте. И мы с Карличеком отправляемся ужинать.
   Мы сидим за столиком в ресторане и беседуем только на вольные темы. Мне удается немного расшевелить Карличека. Он рассказывает мне, что живет с матерью, родственников у него нет; сначала он хотел стать музыкантом, и мать пришла в отчаяние, а когда он выбрал свою нынешнюю профессию, то она уже просто не знала, что и делать. Словом, развлекаемся как можем. Карличек пока еще не стал прежним, но понемногу приходит в себя.
   Мы уже собирались уходить, когда меня позвали к телефону.
   – Мы нашли шофера, – докладывает Трепинский.
   – Я должен тотчас с ним поговорить.
   – Можно. Сейчас он дома. Его такси – категории «Б». А эти такси сегодня не работают.
   – Иду в управление. Доставьте его туда. Предупредите, что мы его задержим на час, а то и на два. Возьмите машину.
   Мы с Карличеком выходим. Трепинский подъезжает на машине, которую сам ведет, как раз в ту минуту, когда я вхожу с Карличеком в здание управления. Рядом с Трепинским спокойно восседает человек лет пятидесяти, с седыми усиками под добродушно висящим носом.
   – Слава богу, – восклицает он, – хоть разок человека повозят! За все тридцать лет я не ездил на машине с таким удовольствием. Но, право слово, я не знал, что мне делать с руками и ногами. Правая рука у меня до сих пор побаливает. Как только увижу женщину, сразу хочется тормозить.
   У этого человека веселые глаза, с любопытством смотрящие на мир.
   – Эти куклы? – охотно откликается он на мой вопрос – Как не помнить! Уж я-то возил всяких, но никто не сидел у меня за спиной так важно, словно какая-то делегация.