Следующий разворот. КЛИЕНТСКИЙ СЕРВИС слева – его, в полном соответствии с памятной формулой make a service и древними традициями священной храмовой проституции, олицетворяет грудастая богиня любви с украшенной лунным камнем высокой шеей. ПЕРСОНАЛЬНЫЙ ПОРТФЕЛЬНЫЙ МЕНЕДЖЕР справа – молодой человек с льдистым взглядом и холодной арийской ковки ликом при полном комплекте воинских атрибутов большого бизнеса, от сверкающих лат идеального костюма до обоюдоострого вечного пера. Бог войны. Арес. И тут же очередной рукописный осеняющий слоган, цитата, вспомнил Вадим, из какого-то японца: БИЗНЕС – ЭТО ВОЙНА.

Следующий. БРОКЕРЫ и АНАЛИТИКИ. “Быстрое и точное исполнение поручений, прямой доступ к рынку”. Кучерявый гибкий вьюнош с сотовым телефоном у правого уха и трубкой телефона обычного в левой руке, на столе – подключенный к Интернету лэп-топ, какие-то провода и антенны. Гермес. Вестник. Поставщик информации. Бог связи.

И – последний. КОМАНДА ПРОФЕССИОНАЛОВ РАБОТАЕТ НА БИС. Все сразу: богиня любви, грозный Марс-воитель, шустрый телефонизированный обладатель крылатых сандалий, и над ними – всеведущий, всевластный, страшный иноверцам, но неизменно доброжелательный к Клиентам Зевес. Пантеон.

Жуткая догадка высоковольтно полыхнула в мерно покачивающейся Вадимовой голове. Они – и гражданин очкастый начальник, и олежеки всех мастей, и художник, и верстаки с макетировщиками, и даже он, Вадим, – сами того не ведая, служили анонимным закадровым божествам. Возносили молитвы и принимали жертвы, полагая, что занимаются промоушеном, пиаром, консалтингом, эдвертайзингом и рерайтом. Он вспомнил, как сочинял этот буклет, хряпнув стакан бренди, дабы снять оцепенение перед Первым Большим Заданием, переключить себя в режим боевого амока. Вспомнил, как в какой-то момент на него и впрямь снизошло неведомого происхождения воодушевление, и он, воспрянув, за два часа вколотил в клавиатуру полную концепцию БРОКЕРСКОГО ИНВЕСТИЦИОННОГО СЧЕТА REX.

Никаких сомнений. Он был ведом чужой целеустремленной волей. Он был медиум, посредник. Недоброе дремучее слово “одержимость” пришло Вадиму на ум. В этот момент автобус, облегченно скрипя, причалил к навесу конечной. Вадима подняло и вынесло наружу.

Снег перестал. Припозднившееся солнце спешно довершало праздничный декор. Страшный буклет Вадим, суеверно сплюнув налево, скормил первой же урне. В конце концов, подумал он, что-то такое я где-то недавно читал. А измышления модных романов не могут быть правдой.

– Кто?

– Ало, Лада… Это Вадим, Аплетаев, из пресс… от Эдуард Валерьича.

Некоторое время домофон молчал и недобро электрически потрескивал.

– А, – разадалось потом. В тоне Вадиму почудилась не то досада, не то усталое отвращение. – Щас, – еще короткая пауза, и – не сразу понятное: – Четвертый. Двадцать семь.

Домофон всхрапнул и умер обратно. Вадим непонимающе подождал. Потолкал дверь. Заперто. Оглянулся. С противоположной стороны противоестественно чистого двора-колодца на него подозрительно глядела ретро-дама в бордовом кашемире с диковинным объектом микробиологии на замшевом поводке. Вадим показал им обоим оттопыренный средний палец. У двери тотчас же клацнуло внутри.

Дом был старый, но, как и весь квартал доходных домов начала века, подвергся наружному косметическому ремонту и внутренней хирургической терапии, глубокому еврошунтированию. Теперь здесь были элитные квартиры для тех, кому еще не по карману юрмальские коттеджи в дюнной зоне, но уже решительно невместно жить в сирых спальных районах. Старомодный, отделанный изнутри каким-то-там деревом лифт с мелодичным позвякиванием обстоятельно транспортировал социально чуждое содержимое на четвертый этаж. Двадцать седьмая.

Все люди в мире делятся на две категории, говаривал Клинт Иствуд: одни стоят с петлей на шее, у других в руках револьвер. Все люди в мире делятся на две категории, перефразировал Виктор Цой: одни сидят на трубе, другим нужны деньги. Вадим был согласен с обоими. От себя же мог добавить, что все люди в мире делятся на две категории еще как минимум по одному признаку.

Одни беспрестанно изощряются и ухищряются, приобретают дорогие вещи, сгоняют лишний вес и наращивают рельеф в тренажерных залах, отсасывают жирок и подкачивают силикон у пластических хирургов, грамотно применяют подчеркивающую и камуфлирующую раскраску, путем регулярного аутотренинга пытаются придать выражению лица и осанке должную победительную уверенность, – и все равно с превеликим трудом добиваются (если добиваются!) желаемого: отформатировать свою несовершенную плоть под ТОВАРНЫЙ ВИД. Привлекательное состояние внешней оболочки, убеждающее окружающих в том, что товар этот можно, нужно и должно купить. Другие могут курить, пить бесперечь, не соблюдать диету, поглощая мучное, сладкое, острое в раблезианских количествах, носить что попало и полагать утреннюю гимнастику дьявольским изобретением, – и при этом в любом виде и прикиде выглядят как отснятые профессиональными фотографами предметы из каталога “Неккерман”. И любой изъян в и на них глядится особо тонкой придумкой дизайнеров, стилистов и визажистов, таким способом еще поднимающих и без того впечатляющую цену товара.

Когда Вадим был с сильного бодуна, от него шарахались дети и домашние животные, менты же, напротив, выказывали нездоровый интерес.

Девушка Лада, постоянная и официальная эскорт-давалка президента крупнейшего банка REX, с убойной (и поднаторевшему в этом жанре Вадиму совершенно очевидной) похмелюги – все равно выглядела даже не как неккермановский объект, а как обложка “Вога” или “Космо”. Именно сейчас Вадиму стала окончательно понятна природа пленки, отделявшей лично Ладу от прочей Вселенной. Это был уже не тонкий, легкий на разрыв целлофан, в который приличные супермаркеты пакуют экзотические фрукты вроде январской клубники; а плотный полиэтилен, от рождения герметично облекающий кажный экземпляр наиболее престижных журналов.

Впустив Вадима в спортзальных масштабов холл и не удостоив вообще ни единым взглядом, Обложка молча развернулась и на подламывающихся подразумеваемой длины ногах уковыляла в ориентально оформленные квартирные недра. Пропала за углом. Вадим подумал, независимо пожал плечами, оторвал для шага правую подошву от пола. И аккуратно поставил на место. С ботинка черной жижей стекал тающий снег. Изысканно простой пол был выложен из некрашеных, лишь проолифенных янтарно мерцающих досок. Вадим и сам затруднился бы определить, что лежало в основе удержавшего его на месте инстинкта: воспитание, субординация или эстетика.

Из-за угла донеслось невнятное нецензурное бормотание. Что-то упало. Вадим помялся еще чуть, мысленно плюнул и поперся на звук, оставляя на нежном янтаре глумливые жирные кляксы.

Лада стояла к нему подразумеваемой формы задницей, оконтуренной черной тушью шелкового кимоно, нагнувшись и по пояс погрузившись в стену. Вадим моргнул. Бар. Ласковая подсветка дробилась на гранях и выгибалась на округлостях штучных фунфырей, вязла в рыжем коньячном бархате и соломенном вискарном твиде.

Побрякивали разгребаемые бутылки.

– Э-э, – сказал Вадим.

Она обернулась, не успев смахнуть с подразумеваемых достоинств лица выражения острейшей брезгливости.

– Вот блядство, – обратилась Обложка к Вадиму. – Одно крепкое.

И, вновь утратив к этому неурочному пришлецу из внешних пределов малейшую тень интереса, обогнула его, чуть задев подразумеваемой хрупкости плечиком, и скрылась на кухне. Вадим, зверея, последовал.

Теребя нижнюю губу (подразумеваемой пухлости и яркости), Лада покачивалась перед разверстым эпическим рефриджерейтором. Брезгливость на Обложкиной физиономии сменялась смертной безнадегой. Вдруг Лада птичьим движением изъяла с полки темно-бурую емкость, на лице ее, как язычок зажигалки, вспыхнула и погасла мимолетная надежда. Емкость разочарованно шмякнулась о плитку и целенаправленно покатилась к Вадимовым ногам. “Пряный соус соя”. Обложка бессмысленно проследила путь пряного соуса. Запнулась на ботинках. Вскарабкалась взглядом выше.

– Упс, – она безрезультатно попыталась сфокусировать взгляд.

– Слушай… Ты… У тебя пива нету? Обалдевшего Вадима хватило только на то, чтобы молча помотать головой.

– Хуево, – резюмировала Лада, вороша и без того растрепанную густую гриву редкого, как магический зверь единорог, существа, именуемого “натуральная блондинка”. – Ты… э… за пивком сходи, а?

Это было хамство той концентрации, которая нечувствительно переходит в агрегатное состояние благородного абсурда.

Подчиняясь его властной кафкианской силе, Вадим тихо и безропотно пересек холл, лестничную клетку, спустился по лестнице, – и лишь во дворе, меж североамериканским седаном и южнокорейским купе, осознал кретинизм ситуации. От души пнул мидл-классовое колесо купе, шарахнулся от истерически ойкнувшей сигнализации и решительно зашагал к своей остановке.

В полутора метрах от жестяного вымпела с перечнем автобусных номеров имелся полупрозрачный коробок продуктового киоска. Вадим презрительно посмотрел на него.

Зашел.

– Какое у вас пиво самое дешевое? Продавщица равнодушно покосилась на ценники:

– “Пилзенес”.

Вадим вспомнил давешнего автобусного пролетария. И мстительно ухмыльнулся про себя, вслух отмерив:

– Одну.

Спонтанная диверсия, впрочем, пропала втуне. Лада выдернула бутылку у него из рук и, абсолютно игнорируя нищую этикетку, зарыскала взглядом по кухне в поисках, очевидно, открывашки. Выдвинула какой-то ящик, пошарила. Ничего не обнаружив, уперла бутылочную крышку в край зеркально-полированного стола и с неожиданной результативной четкостью припечатала ее холеной ладошкой. Крышка затенькала под мойку. Нетерпеливо сдув обильную бежевую пену, Обложка приложилась к горлышку. В один присест уговорила треть.

Утерлась. Облегченно фыркнула. Лицо ее обретало осмысленность.

– Кайф, – констатировала она, перемещая уже разумный взгляд на Вадима. – Так чего ты, говоришь, пришел?

3

Мурашки.

Рыжие лесные Formica rufa, красногрудые древоточцы Camponotus herculianus, семейства Leptothorax, листорезы вида Atta cephalotes, фараоновы Monitorium pharaonis.

Когда они, рыжими и черными, артериальными и венозными колоннами двигаясь под кожей от кончиков, от подушечек пальцев рук и ног, от точек, где в спиральный водосточный водоворот сворачивается дактилоскопическая галактика, вдоль гулких трубчатых туннелей плюсневых и пястных костей, через транспортные узлы запястий и голеностопов, дорожные развязки локтевых и коленных суставов, по пересеченной местности мышц, добрались до плеч и бедер, и, помедлив, сконцентрировавшись, с четырех сторон по геометрическим диагоналям устремились в точку пересечения, в место встречи, в солнечное сплетение, и соединились, сплавились, аннигилировали, взорвались – концентрически и алчно рванулась вкруг жаркая взрывная волна, чертя, как чертит плоскую версию окружающего мира луч радара, изнутри контуры ее туловища и контуры континентов внутренностей: почки, печень, желудок, поджелудочная, селезенка, мочевой пузырь, тонкий и толстый кишечник, матка, влагалище, сердце… – сердце, выждав одну двадцать пятую мига, торкнулось изнутри в грудину, и диафрагма прогнулась в первый раз, раздвинув шпангоуты ребер и с новеньким хрустом впустив воздух в слипшиеся целлофановые мешки легких, и кровь, подрагивая, с турбинным гулом ввинтилась в плечеголовной ствол, в сонную артерию, вошла в обесточенный мозг, и мозг налился, затрепетал, накалился вольфрамовой нитью, вспыхнул, – она открыла глаза.

Перед глазами была бесконечная, бесконечно далекая арктическая равнина.

Она села рывком.

Жопа мерзла. Она глянула вниз. Осклизлый мрамор. Плита.

Она повела головой вправо, влево. Синюшные сумерки. Взболтанный взвешенный полумрак. В нем растворяются, уходя ровными рядами, идентичные прямоугольники.

Под ней – такой же.

Она потрогала себя. Ее не было. Под стеклянными пальцами бесчувственно пружинила резина. Рука пощупала мягкую прогибающуюся впадинку под горлом. Сползла с треугольных ключиц. Помяла компактную круглую грудь. Осторожно потеребила острые, чуть косящие соски. Стекла по холодным каменным долькам пресса. Дошла до пупка.

Из пупка вырастала прохладная металлическая цепочка.

Пальцы бегло перебрали мелкие звенья. Добежали до увесистой устрично-гладкой луковицы.

Щелк.

Крышка откинулась.

Дробно запрыгали по мрамору, скатываясь на твердый пол, звонкие муляжи аккордов “Рул Британия”.

Воспаленные фосфорические глазки циферблатов уставились зло.

Пять.

На самом большом стрелка вперилась в зенит. На трех младших – в надир. И лишь на самом маленьком – педантично считала секундные деления.

100%

0

0

0

0.10 0.11 0.12

Она защелкнула устрицу и спрыгнула.

Щербинки пола колко ткнулись в узкие ступни. Резиновое тело вдруг неподконтрольно, самовольно раскрутилось жесткими жгутами конечностей, отлилось и затвердело в боевой стойке богомола: стопы под прямым углом, упругая рама ног, несущая правая – коленом вперед, взведенная, готовая к круговому хлесткому удару, левая – далеко назад, опасно скрюченные пальцы разведенных на полметра, развернутых ладонями друг к другу рук крепко сжимают и готовы вытолкнуть навстречу внезапностям невидимый тяжелый продолговатый цилиндр.

0.15 0.16 0.17

Волевым насилием она смяла себя, как неподатливую, с холода, пластилиновую фигурку. Огляделась еще раз. Равнозначные линейные прямоугольники равнозначно разлинеили пространство. Нет разницы между “вперед” и “назад”, “право” и “лево”, “запад” и “восток”, “юг” и “север”. Пойди туда – все равно куда. Она пошла все равно куда. В первое подвернувшееся прямо.

Прямоугольники отцеживали пространство в унисон стрелке, цедящей время.

0.21 0.22 0.23

Она шла, и плоская прицельная сетка окружающей нереальности, нарастив критическую массу шлепающих босых шагов, стала расслаиваться на измерения и набухать деталями.

На прямоугольных мраморных столах покоились тела, фрагменты тел, фрагменты фрагментов.

Размеренно и сжато скользя вдоль, она вгляделась. Куклы. Мертвые куклы. Целиком. Частями.

Небрежно обточенные носатые овалы деревянных голов. Нарочито дотошная раскраска человечьих лиц поверх. Волокнистые парики. Прореженная отверстиями фанера конечностей. Витые толстые пружины внутри. Шарниры суставов.

Из туловищ торчат резные металлические ключи.

Грубые бездействующие подобия человеков, человеков, человеков, человеков, человеков… Большой собаки. Огромного черного лакированного дога. Кое-где – она приблизила лицо, навела взгляд на резкость – лак облупился. Фигурный вырез в боку. Тусклая масляно-железная требуха, керамическое подобие сердца со сколотым краем. Дальше. Снова человеки. Два, четыре, шесть, во… Белесый таракан человечьего роста. Перевернут на спину, шесть ног мучительно растопырены, в членистое брюшко вонзен такой же резной ключ.

0.57 0.58 0.59

Звук сзади.

Ее взметнуло вверх, еще в воздухе развернуло, распялило иероглифом – и так она прилипла на двенадцатифутовой высоте: правая нога упирается в кругленькую попку лепного купидончика, левая воткнулась пальцами в незаметную выбоинку в потолке, левая рука захватила влажное удавье тело холодной, обросшей, будто корабельное днище, невнятным колючим мочалом трубы. Правая сжалась в маленький граненый кулак.

0.60 0.61 0.62

Крыса. Крыса-уборщик.

Серая тушка шелестела между столов. Две симметричные щетки усиков мели пол. Оснащенный пышной кисточкой голый хвост наводил блеск.

Она сложила распорки конечностей и неслышно приземлилась прямо за крысой-уборщиком. Взяла. Существо издало протестующий стрекот. Она повертела. Сквозь застекленное оконце в спинке видно было деловитое паучье шевеление крохотных, филигранной часовой работы, шестеренок. Микрочип. ПРИОБЩИТЬ? НЕТ. Она отбросила крысу и двинулась дальше.

В 1.32 она увидела дверь. В 1.43 она достигла двери. Дверь была заперта.

Кратким ударом основания ладони чуть выше латунного замка она выбила створку. Втекла. Короткий черный коридор. Еще две двери. Из-под левой – полоска света. Она приблизилась. Мягко упала на одну руку. Слабый ток воздуха. Она втянула струйку ноздрями. Пахло пылью и человеком. Живым. Человек: кислый старческий пот… табак… алкоголь… Джин. Она оттолкнулась и стала вертикально. Человек – непонятно – опасно.

Направо. Правая дверь подалась легко. Петли смазаны.

В помещении восемнадцать футов на двадцать – темнота, разжиженная вкрадчивой подсветкой. Источники: банка за стеклом плоского большого шкафа, колба на одном столе, двухфутовый макет чайного клипера – на другом. В банке – светящийся гриб, навроде чайного, толстый бахромчатый блин, колышащийся в мутной матовой жидкости. В колбе – копошение огоньков. Светлячки! Беспрестанно шевелящаяся живая масса – вспухает сама из себя, как пенная шапка над туркой кавы, вдруг застывает, всплескивает, опадая внутрь себя же, обваливаясь, – и в открывшемся мгновенном просвете виден скрюченный скелетик мелкого млекопитающего.

Она передернулась.

На мачтах, реях, такелаже клипера дрожат огоньки Святого Эльма.

Одинаковое мертвенное свечение через равные промежутки времени прерывается синхронной судорожной вспышкой спектрально-чистых цветов: гриб расплескивает ярко-лимонные сполохи, светлячки взрываются густо-лиловым, корабельные мачты испускают сочно-зеленый. В следующий раз комбинация меняется.

Во вспышках детально проступает обстановка: кафельные стены, стеклянные шкафы, операционный стол посреди (на нем колба), письменный, слоноподобный, на резных тяжких тумбах, – в углу (на нем клипер), из-за письменного надменно выглядывает кожаное кресло. По стенам – анатомические плакаты с телесами в разрезе. На одной стене – прямо поверх кафеля – велеречивая вязь мохнатого афганского ковра. Гашишный орнамент рассекает никелированная сталь уважительно развешанных хирургических инструментов. Ланцеты. Скальпели. Пинцеты. Зажимы. Долота.

Пилы. Пилки. Щипцы. Шприцы.

Дверь – одна. Других нет. Тупик.

Она нарушила свое внимательное оцепенение, бесцельно прошлась по операционной (прозекторской?). Замерла перед ковром. Сняла ланцет – крупный, опасный. Тронула пальцем заточку. Бритва.

Повинуясь нежданному импульсу, она провела лезвием по ладони. Поперек.

Тончайшая бордовая нить помедлила; исторгла длинную тугую каплю, которая тут же сбежала расходящейся струйкой к локтю. Луковица встревоженно звякнула. Стрелка старшего циферблата сместилась со 100 на 98. Она протяжно слизнула кровь (во рту отдалось железом). ПРИОБЩИТЬ? ДА. Спрятала ланцет в кулаке – обратным хватом, лезвием к себе.

98%

01

0

0

2.32

Скользнула в коридор.

В дверь напротив.

Стремительно вращаясь танцующим смерчем – нож наизготовку у лица, – она прочертила просторный, ярко и желто освещенный холл. На полусогнутой ноге – вторая подтянута к груди, жало ланцета вибрирует – вмерзла в угол, разом охватив весь – девяносто градусов – видимый сектор.

Вот он, человек. Один. За темного дерева конторкой. На конторке. Спит, уткнув залысую голову в сгиб локтя. Всхрапывает. На вытертых суконных рукавах лежат седые бакенбарды. За ним – ряды вешалок. Гардероб. На вешалках… – она глянула, не поняла, метнулась взглядом обратно к гардеробщику: спит, не притворяется, метнулась обратно, – … на вешалках… одежда. Очень много одежды. Глухой темный макинтош. Соболья шуба с оторочкой из горностая. Изысканный камзол, синий бархат, золотые позументы, тут же шляпа с пером, алая перевязь, тусклая шпага. Космический скафандр, тонированный гермошлем опущен, маркировка NC235-H и звездно-полосатый флажок на груди слева. Полный рыцарский доспех, дырчатое забрало, острая птичья грудь кирасы. Гидрокостюм, рядом оранжевый баллон акваланга, черный загубник, ласты, маска. Пустая человеческая оболочка, полупрозрачная с синеватыми венозными прожилками, бритым черепом и густой растительностью в паху, смазанные черты лица, от кадыка до промежности – распахнутая молния.

ПРИОБЩИТЬ? ДА.

Она, не выпуская из поля зрения гардеробщика (тот, не пробудившись, протяжно всхлипнул и поскреб бакенбарды), сделала одиннадцать шагов, сняла с вешалки макинтош. Набросила. Застегнулась. Полы чуть волочились. Она сделала еще три шага, встала над спящим. УСТРАНИТЬ? НЕТ.

В дальнем углу был выход на улицу.

Она вышла, подняв высокий ворот.

На улице стоял туман, тяжелый, душный, влажный – мокрая вата. Звуки вязли в нем и, заблудившись, выпадали на булыжную мостовую в неожиданных и неположенных местах. Она огляделась: видимость была футов пятнадцать-шестнадцать. Медленно пошла, держась вспотевшей кирпичной стены. Из решеток сливов поднималась и впитывалась в туман испарина. Газовые фонари тлели вдоль бульвара, промасленная апликация нимба вздрагивала над каждым. Вывалился из мокрой ваты (она вжалась в кирпич), прогрохотал мимо кэб. Тягловый паровой циклоп лязгал копытами, ходили поршни. У кэбби было лицо равнодушной совы.

У стены сидел безногий нищий. Торчали клочковатые бакенбарды. Шляпа – широкополая, смятая – лежала перед ним, медяки поблескивали на дне. ПРИОБЩИТЬ? ДА. Она, не останавливаясь, нагнулась, подцепила шляпу, опрокинула себе на голову. Монеты осыпались по плечам. Не глядя, она взяла из воздуха две. Дошла до перекрестка.

В прорехах тумана над ней нависал, протыкая низкое волглое небо, Биг-Бен. Прозрачная водонапорная башня. Видно было, как по толстым извилистым трубам циркулирует разноцветная жидкость: ярко-лимонная, густо-лиловая, сочно-зеленая. Наверху, в коробе с циферблатами на все стороны света, пульсировал, разгоняя жидкость, четырехкамерный ком гигантского сердца. Отмечая каждое его сокращение, единственная стрелка часов перемещалась на одно деление.

Она щелкнула устрицей. Сверила.

4.45 4.46 4.47

– Сенсация! – мальчишка в клетчатом кепи выпорхнул из туманных складок. – Жуткая тайна предместий! Очередная жертва Джека-Потрошителя! Еще одна проститутка нечеловечески зарезана сегодня ночью!

Она протянула мальчишке одну из двух монет – маленький неровный никель с профилем королевы Виктории. Развернула набрякшие, отказывающиеся похрустывать страницы “Таймс”. ГОЛОВА ОТРЕЗАНА! – прыгнул в глаза крупно набранный шрифт, боргес на шпонах. Тут же – фото отрезанной головы.

Голова была – ее.

Она пролистала страницы. ГОЛОВНОЙ КОРАБЛЬ ФЛОТА ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВА ПОКИНУЛ СКАПА-ФЛОУ. Адмирал в фуражке курит гнутый “Петерсон”. Адмирал – она сама. ГОРОДСКОЙ ГОЛОВА ВЗЫВАЕТ К СОВЕСТИ ЛОНДОНЦЕВ. На трибуне – мэр в сюртуке с простертой дланью. Тоже она. Еще она. И еще. И еще.

ПРИОБЩИТЬ? НЕТ.

Она скомкала “Таймс” (казалось – меж пальцев протечет вода, как из сжимаемой губки). Отшвырнула. Пересекла площадь. Невидимые псевдоголуби-мутанты скрежетали жвалами, аплодировали кожистыми крыльями, вспархивая у нее из-под ног. Мелькнул рубиновый глаз, оторочка треугольных шипов. Потом в аплодисменты крыльев вплелось цоканье. Слепой. Белая трость. Неопрятные бакенбарды. Круглые розовые очки. ПРИОБЩИТЬ? ДА. Походя она сняла очки двумя пальцами. Слепой зацокал отчаянно, закружился на месте, хватая туман руками в беспалых вязаных перчатках. Она удалялась. Очки понравились ей. Мир в них изменился разом и весь.

Гадальный автомат нашелся на углу Паддингтон-роуд и Бейкер-стрит (она прочитала таблички, зябко кутаясь в макинтош: казалось, кто-то наглый все равно лезет – под – холодными липкими руками). Она кинула вторую монетку – серебристый дайм – в прорезь, дернула на себя эбонитовую рукоять рычага. В счетной кармической машине Бэббиджа что-то крякнуло, из патрубков толчками повалили сизые выхлопы, колесики в бесчисленных окошках бешено завращались с истошным звоном, мельтеша латинскими, кириллическими, греческими, еврейскими литерами, иероглифами, клинописью, пиктографией, слоговым письмом кана, арабскими крючками. Она переступила с одной босой ледяной грязной ноги на другую, ожидая приговора Судьбы. Литеры, щелкая, поочередно застывали в окошках. СНЯВШИ ГОЛОВУ, ПО ВОЛОСАМ НЕ ПЛАЧУТ. Она потопталась еще.

5.51 5.52 5.53 секунды. Потыкала в клавишу “возврат”. Стукнула машину Бэббиджа кулаком в кожух. Машина вдруг запыхтела вновь, отрыгнула дымный сгусток, истерически завертела колесиками. Выбросила: ОДНА ГОЛОВА ХОРОШО, ДВЕ ЛУЧШЕ. Она выругалась незнакомыми, но очень гнусными словами и побрела дальше.

За третьим или четвертым углом (по пути ее кто-то пытался ограбить, она, не глядя, ударила ногой, кто-то – оборванец в дырявом котелке – отлетел и канул в туман) полыхала афиша синематографа. Ламповое табло в полтора этажа предлагало скучающим лондонцам две фильмы: ГОЛОВА ПРОФЕССОРА ДОУЭЛЯ и ПРИНЕСИТЕ МНЕ ГОЛОВУ АЛЬФРЕДО ГАРСИА.

Еще три угла спустя (она теперь поворачивала не раздумывая, лишь молчаливый курсограф внутри отмечал смену румбов) стоял, широко расставив ноги в шнурованных ботинках, заложив руки за спину и выпятив подбородок, полисмен. “Смит-энд-Вессон” оттягивал поясную кобуру свиной кожи.