Все еще находясь во власти своих подозрений, мистер Форд молчал. В руках у него были настоящие акции на имя Добиньи, подлинность их не вызывала сомнений Но он никогда не был убежден в том, что дядя Бен и этот "Добиньи" действительно одно лицо, а сейчас этот сомнительный факт ему предлагалось принять в качестве подтверждения еще более сомнительной истории. Он поглядел на дядю Бена: краска разлилась по его простодушному лицу, - может быть, от стыда?
   - А вы кому-нибудь доверили эту свою тайну? Руперту, например? многозначительно спросил учитель.
   - Конечное дело, нет, - ответил дядя Бен с какой-то даже обидой в голосе. - Только вы один об этом знаете, мистер Форд, да еще этот малый Стейси из банка, ему поневоле надо было сказать. Я даже думал вас попросить, не поможете ли вы мне с ним потолковать насчет того спорного участка.
   Недоверие Форда было поколеблено. Ни на какой сговор, ни на какие шутки с человеком вроде дяди Бена банковский агент не пойдет, а если бы дядя Бен все это выдумал сам, для чего бы ему было рисковать и ссылаться на Стейси, ведь тот в любую минуту может опровергнуть его россказни.
   И учитель протянул дяде Бену руку.
   - Позвольте мне поздравить вас, - сказал он сердечно. - И простите меня, ваша история настолько чудесна, что мне трудно было сразу в нее поверить. Теперь позвольте задать вам еще один вопрос. У вас не было других причин держать все это в тайне, кроме нежелания признаться в том, что вы нарушили вздорные старательские запреты, которые, кстати сказать, не имеют законной силы и, как доказывает ваш успех, совершенно несостоятельны?
   - Есть еще одна причина, мистер Форд, что я с вами советуюсь, ежели уж начистоту, - пробормотал дядя Бен, стирая с лица растерянную улыбку тыльной стороной ладони. - Я не хотел, чтобы Маккинстри и Харрисон, понятно, тоже знали, что я купил титул на этот спорный участок.
   - Я вас понимаю, - кивнул учитель. - Это естественно.
   - Почему же естественно?
   - Конечно, вам не хочется навлекать на себя гнев двух таких вспыльчивых людей.
   Выражение лица дяди Бена изменилось. Но, не отнимая от губ руки, он сумел опять изобразить улыбку, - как видно, только для того, чтобы тут же ее снова стереть ладонью.
   - Скажем, одного вспыльчивого человека, мистер Форд.
   - Ну, одного, если вам угодно, - быстро согласился учитель. - Но уж если на то пошло, и одного достаточно. Скажите, что это вам вообще вздумалось покупать эту землю? Ведь она ни для кого, кроме Маккинстри и Харрисона, никакой ценности не представляет.
   - А вот, к примеру, - медленно проговорил дядя Бен, с показным безразличием оттирая рукавом заляпанную чернилами крышку парты, - мне, скажем, надоело смотреть, как Маккинстри с Харрисоном все воюют да стреляют друг в друга у этой ихней спорной межи. И я, скажем, считаю, что этак можно только отвадить людей селиться в наших местах. И надумал прибрать этот участок к рукам, тогда у меня на них обоих будет управа, на чем захочу, на том их и помирю.
   - Мотив, разумеется, весьма похвальный, - сказал Форд, удивленно оглядывая дядю Бена. - И, насколько я понимаю из ваших слов насчет одного вспыльчивого человека, вы уже приняли решение, в чью пользу решится дело. Надеюсь, что ваши гражданские чувства будут по заслугам оценены, если не самими враждующими сторонами, то, во всяком случае, жителями Индейцева Ключа.
   - Вы только никому ни словечка, мистер Форд, и скоро сами все увидите, - самодовольно отозвался его собеседник, хотя в глазах у него сохранилось прежнее слегка испуганное выражение. - Но ведь вам еще не пора, - продолжал он, видя, что учитель снова рассеянно взглянул на часы. - Половина пятого только. Мне, правда, больше вроде и нечего рассказывать, - простодушно признался он, - но я думал, вы удивитесь сильнее и станете расспрашивать меня и вроде бы как подсмеиваться, зачем, мол, тебе все это, и что думаешь дальше делать, и всякое такое. Хотя для вас, наверное, это вовсе не так уж и замечательно, а? Честно признаться, мне и самому, если подумать, все это кажется пустячным делом, - в совершенном отчаянии заключил дядя Бен.
   - Дружище. - Форд пожал ему обе руки, чувствуя крайнюю неловкость за свое эгоистическое невнимание. - Я чрезвычайно рад вашей необыкновенной удаче. Мало того, старина, я, не кривя душой, могу сказать, что она не могла бы выпасть более достойному человеку, и я ни за кого бы так не радовался, как за вас. Поверьте! И если я не сразу это осознал и выразил, то просто потому, что ваша история - настоящее чудо, волшебная сказка о том, как добродетель торжествует, и сами вы, старина, - Золушка в мужском обличье.
   Он не хотел лгать; он и не сознавал, что лжет. Он просто забыл, что минуту назад не верил в эту историю как раз потому, что она никак не вязалась с его оценкой личных достоинств дяди Бена. Но сейчас ему представлялось, будто он говорит очень искренне, за что любезный читатель, без сомнения, готовый от души радоваться удачам ближнего, охотно его простит.
   В избытке искренней радости Форд растянулся на одной из длинных скамеек и жестом пригласил дядю Бена расположиться таким же образом напротив.
   - Ну-с, - весело сказал он, - теперь послушаем, каковы ваши планы, старина. Прежде всего с кем вы намерены делить эдакое богатство? Ну, во-первых, конечно, старики родители; потом братья, а может быть, и сестры? - Он с любопытством посмотрел на дядю Бена; мысль о существовании женских особей этого вида показалась ему занимательной.
   Дядя Бен, который всегда строго ограничивал в школе широкие размахи своих конечностей, отчасти из почтения к храму науки, отчасти же просто из осторожности, теперь медленно перекинул одну ногу через скамейку и уселся верхом, подавшись вперед и подперев подбородок ладонями.
   - Что до стариков родителей, мистер Форд, то я вроде бы сирота.
   - Как это: "вроде бы?"
   - Ну да, - ответил дядя Бен; от движения челюстей его тяжело покоящаяся на ладонях голова дергалась, будто доверительно кивала скамейке. - То есть с отцом у меня все в порядке, он помер, еще в Миссури. А вот с матерью вроде серединка наполовинку, дело неясное. Она, мистер Форд, еще перед тем, как отцу помереть, укатила с одним городским типом, я его и в глаза не видел. Оттого-то я и в школе не доучился. Ну, и вот, где она нынче, жива ли, нет ли, нет возможности узнать, хотя сквайр Томпкинс, судья, говорил, что, захоти старик, он мог бы получить развод, и я тогда получаюсь полный сирота, если меня по всей форме ввести в права, как у юристов говорится. Ну вот. Старики родители, стало быть, отпадают. Брат у меня был, потонул, а сестер никогда и не было. Вроде бы невелика семья получается, чтобы делить богатство.
   - Это верно, - задумчиво сказал учитель, - но теперь вы можете обзавестись собственной семьей. Раз вы стали богаты, почему бы вам не жениться?
   Дядя Бен снял локти со скамейки и принялся двумя пальцами подбирать с парты оставшиеся от школьных завтраков крошки, отправляя их к себе в рот. Углубленный в это занятие, он, не глядя на учителя, медленно произнес:
   - Дело в том, что я уже вроде как женат.
   Учитель сел.
   - Женаты? Вы?
   - Да вот не знаю. Это, так сказать, дело неясное и туманное, все равно как с моим сиротством. - Он замолчал и занялся уловлением какой-то последней крошки у самого края скамьи, потом, ухватив ее, продолжал: - Я тогда был помоложе, чем вот вы сейчас, и она еще была совсем молодая. Но только она знала куда больше моего, читать или там писать - это всегда пожалуйста. Вам бы она очень понравилась, мистер Форд.
   Он остановился, словно полностью исчерпал этот предмет, и учитель нетерпеливо спросил:
   - Где же она теперь?
   Дядя Бен медленно покачал головой.
   - Я ее не видел вот уже пять лет скоро, с самого того времени, как уехал из Миссури.
   - Отчего? Что произошло? - недоумевал учитель.
   - Да я, понимаете... вроде как сбежал. Не она, а я, вот какое дело; дал деру, улепетнул в здешние края.
   - Но почему? - Учитель изумленно смотрел на дядю Бена. - Что-то же, очевидно, произошло? В чем же была причина? Может быть, ваша жена...
   - Она была образованная, - важно остановил его дядя Бен. - Все это признавали. Росточком вот такая. - Он невысоко поднял ладонь. - Маленькая, волосы темные.
   - Но была же какая-то причина, что вы вот так покинули ее?
   - У меня иногда бывает мысль, - осторожно проговорил дядя Бен, - что у иных убегать - это, может, в роду. Взять мою мамашу - сбежала бог весть с кем; или я вот убежал, сам по себе. И уже вовсе выходит одно к одному, что и отец мой мог развод выправить, и жена моя тоже могла бы подать со мной на развод по причине, что я ее бросил. И даже почти наверняка она уже и развелась со мной давно. Оттого я и говорю, что дело неясное.
   - Что же, вы так и намерены оставаться в этом неясном положении? Или вы теперь, когда у вас появилась возможность, думаете предпринять поиски?
   - Да думал оглядеться немного, - коротко ответил дядя Бен.
   - И возвратиться к ней, если она найдется? - настаивал учитель.
   - Этого я не говорил, мистер Форд.
   - Но если она не получила развода, именно так вам и придется поступить, вы просто обязаны, если я правильно понял то, что вы мне рассказали. Судя по вашим же собственным словам, ваше бегство было совершенно беспричинным, непростительным и жестоким.
   - Вы так считаете? - с убийственным простодушием спросил дядя Бен.
   - Я так считаю? - негодующе повторил мистер Форд. - Так всякий будет считать. Иного мнения и быть не может. Вы же сами признаете, что бросили ее, хотя она не дала вам к тому никакого повода.
   - Никакого, - поспешно подтвердил дядя Бен. - Я вам говорил, мистер Форд, что она умела петь и на фортепьянах играть?
   - Нет, - отрезал мистер Форд, решительно вставая и отходя к окну. Он был почти убежден, что дядя Бен лжет. Либо под этой толстокожей простотой скрывается прожженный себялюбец, бессердечный и хитрый, либо же все это дурацкие выдумки.
   - Мне очень жаль, но в связи с тем, что я сейчас от вас услышал, я не могу ни поздравить вас, ни посочувствовать вам. Я не нахожу никаких извинений тому, что вы до сих пор не разыскали вашу жену и не искупили своей вины перед ней. Непростительна каждая минута промедления. Если хотите знать, мне это представляется гораздо более достойным приложением вашего богатства, чем посредничество в распрях между вашими соседями. Однако сейчас уже поздно, и нам придется прервать этот разговор. Надеюсь, к нашей следующей встрече вы все это хорошенько обдумаете и измените ваше мнение.
   Когда они вдвоем вышли из школы, мистер Форд нарочно замешкался с замком, чтобы дядя Бен мог, если хотел, еще что-нибудь добавить к своим объяснениям. Но никаких дальнейших объяснений не последовало. Новоиспеченный капиталист Индейцева Ключа глядел на него со своей обычной, немного грустной, немного смущенной улыбкой, разве, может быть, чуть-чуть более широкой, и только сказал:
   - Вы ведь понимаете, что это все секрет, мистер Форд.
   - Разумеется, - ответил Форд, почти не скрывая раздражения.
   - Насчет того, что я вроде как женат.
   - Не беспокойтесь, - сухо сказал учитель. - Это не бог весть какая увлекательная тема для разговоров.
   Они расстались; дядя Бен, еще глубже, чем всегда, ушедший в свои несерьезные замыслы, устремился туда, где его ждали его богатства, а учитель, проводив его взглядом, исполненным праведного презрения, направил стопы свои в чащу леса, который выходил на спорную межу, разделяющую владения Харрисонов и Маккинстри.
   ГЛАВА VIII
   Религиозное неприятие, с каким миссис Маккинстри встретила малодушную тягу мужа к цивилизации, не было лишено и подкладки чисто человеческой злобы. Эта сильная, преданная натура, пожертвовавшая своей женственностью ради долга, теперь, когда долг не ставился ни во что, обратилась к давно забытым уловкам, мелким хитростям и слабостям своего пола. Она ревновала мужа к дочери, из-за которой произошли такие перемены в его характере и пошатнулись былые традиции дома. Она с ненавистью относилась ко всему тому, что составляет принадлежность мира женского очарования и что никогда не составляло принадлежности ее собственной семейной жизни. В готовности мужа поступиться дикарской простотой их прежнего уклада она видела лишь уступку ненавистным силам красоты и изящества - этим суетным и пустым выдумкам. До них ли ей было все эти годы, что велась настоящая война за превосходство в среде переселенцев? Они ли приносили победу, все эти оборки, рюшки и побрякушки? Разве в великом исходе через прерии мог быть от них какой-нибудь прок? Разве могли они заменить собою острый глаз, чуткий слух, сильные руки и молчаливую выносливость? Разве они помогали выхаживать больных и перевязывать раненых?
   Когда зависть или ревность овладевает сердцем женщины, которой за сорок, в ее распоряжении уже нет таких средств, как кокетство, стремление затмить соперницу, страсть или трогательная нежность - всего, что делает терпимыми порывы ревности в женщине помоложе. Здесь борьба за первенство заведомо безнадежна, искусство перевоплощения безвозвратно утрачено. От своей загубленной женственности миссис Маккинстри сберегла лишь способность мелко злиться и, страдая, причинять мелкие страдания другим. Замок ее молодости рухнул, обрушилась пиршественная зала и опочивальня, остались лишь темницы и камера пыток; или, если воспользоваться ее собственной метафорой, которую она привела в разговоре со священником, "напрасно некоторые от нее, бесплодной смоковницы, хотят дождаться яблок да груш".
   Методы ее не особенно отличались от тех, что применяют в подобных обстоятельствах ее страждущие сестры. Несчастный Хайрам, "болеющий о скотине", едва ли был особенно утешен и обрадован, слыша от своей супруги, что он сам во всем виноват, нечего было спускать этим угонщикам скота подлым Харрисонам; растерянность, в которую повергло его известие о новых притязаниях на свою землю, отнюдь не уменьшилась от утверждений жены, что все это происки янки с их "культурной жизнью", перед которой он так позорно пасует. Миссис Маккинстри, с молодых лет сурово, но неутомимо ходившая за больными в семье, теперь сама то и дело оказывалась жертвой каких-то таинственных и неопределенных недугов, требовавших тщательного ухода и устранения всех раздражающих причин. Посещение мистером Маккинстри с Кресси "этой дьявольской свистопляски" вызвало у миссис Маккинстри "озноб"; появление в доме пианолы "Мелодеон" повлекло за собой "внутреннюю сыпь", а "мурашки и паралик" удалось предотвратить только отменой вечеринки, которую затеяла было Кресси. Постоянное недовольство пробудило в ней прежний кочевнический инстинкт, и она стала лелеять хитроумные планы дальнейшего переселения. Выяснилось, что от близости реки у нее в крови появились микробы "болотной лихорадки"; со своих молитвенных собраний она приносила туманные известия о том, какие необыкновенно благоприятные условия для скотоводства в предгорье; она воскресила в каждодневных разговорах своих давно усопших миссурийских родственников для уничтожающего сравнения с иными ныне здравствующими; даже некоторые события первых дней ее замужней жизни пошли в ход для той же зловредной цели. Покупка Хайрамом нескольких крахмальных сорочек для торжественных выходов с Кресси напомнила ей о том, что он венчался с ней "в поскони"; и она подчеркнуто выражала свое неудовольствие, появляясь на людях в самой старой одежде, очевидно, полагая своим долгом поддерживать этим способом семейные традиции.
   Ее отношение к Кресси было бы, наверное, более определенным, пользуйся она хоть малейшим влиянием на дочь и имей с нею хоть какую-то душевную близость. Но как бы то ни было, она позволила себе вслух сожалеть о разрыве с Сетом Дэвисом, чья семья по крайней мере придерживалась старых, милых ее сердцу обычаев. Здесь ее сразу же заставил замолчать мистер Маккинстри, пояснив, что между ним и отцом Сета уже были сказаны слова, которые понадобилось бы брать назад, так что в согласии с этими же самыми традициями кровь двух семей вернее может пролиться, чем соединиться. Просто ли она воздержалась до поры от попыток примирения, так как не предоставлялось подходящего предлога, будет видно дальше. Покамест она ограничилась тем, что поощряла ухаживание Мастерса в туманном расчете на то, что это отвлечет Кресси от учения и нарушит никчемные замыслы Хайрама. Не догадываясь об отношениях своей дочери и Форда и ни о чем не подозревая, она с тупой враждой считала его невольным источником всех своих неприятностей. А так как она ни с кем из соседей не зналась и дома не желала слушать разговоры о триумфах Кресси, ей неизвестно было даже о том памятном вальсе, который вызвал в поселке всеобщее восхищение.
   Утром того дня, когда дядя Бен открыл учителю свои хитроумные планы разрешения межевых споров между Харрисонами и Маккинстри, лай рыжего пса оповестил о том, что к ранчо Маккинстри приближается чужой. Этим чужим оказался мистер Стейси, столь же самодовольный и блистательно разодетый, как и в тот раз, когда он впервые засверкал на горизонте маленького Джонни Филджи, и к тому же еще приятно возбужденный ожиданием предстоящей встречи с красивой девушкой, которая танцевала с ним на балу. Он не виделся с нею уже целый месяц, и вот теперь ему пришла счастливая мысль явиться к ней в дом в двойной роли Меркурия и Аполлона.
   За Хайрамом Маккинстри послали на ближний выгон, тем временем Кресси занимала галантного гостя. Это было несложно. Одно из очарований Кресси состояло в том, что, пренебрегая обычным девическим простодушием, наигранным или искренним, она, наоборот, отнюдь не скрывала от своих поклонников (исключая, быть может, учителя), что прекрасно видит, как на них действует ее красота. Она хотя бы понимала их страсть, если и не разделяла ее. Для застенчивых деревенских селадонов в этом содержалось на первый взгляд некоторое поощрение, но шло оно им же во вред: скрытые поползновения сразу же становились явными, и обезоруженный герой не мог с честью отступить, но должен был обращаться в позорное бегство.
   Прислонившись к дверному косяку и прикрывая ладонью глаза от солнца, которое отвесными лучами заливало ее лениво-грациозную фигуру, Кресси ждала первого выпада противника.
   - Я не видел вас целый месяц, мисс Кресси, с того бала, где мы с вами танцевали.
   - Надо же, как вам не везло! - Кресси любила с чужими употреблять деревенские обороты речи. - Подумать только, ведь вы вчера два раза прогуливались мимо наших ворот.
   - Значит, вы меня заметили? - обескураженно улыбнулся молодой человек.
   - Еще бы! И пес наш вас заметил, и Джо Мастерс, и наш работник. И когда вы обратно вышагивали, то и пес, и Мастерс, и наш работник, и моя мать - все шли за вами следом, а сзади отец с дробовиком. Чуть не на полмили все вместе растянулись. - Она, отведя ладонь от лба, плавным мановением руки указала туда, где должна была проходить эта воображаемая процессия, и рассмеялась.
   - Да, вас охраняют основательно, - неуверенно сказал Стейси. - И, глядя на вас, мисс Кресси, - отважно добавил он, - понимаешь, что в этом нет ничего удивительного.
   - Что верно, то верно, - со смехом отозвалась Кресси. - У нас говорят, что от "хватунов" я у отца защищена надежно - почти так же, как его межи.
   Странной и прихотливой была ее речь, но томная плавность интонаций и нежные, тонкие черты лица с лихвой искупали это. Разговор ее был необычен и живописен, как и ее жесты. Так, во всяком случае, полагал мистер Стейси. Он набрался духу для новой любезности:
   - А я, мисс Кресси, как раз прибыл сюда, чтобы как-то договориться с вашим отцом насчет межей его участка. Может, мне и вас удалось бы убедить кое-чем поступиться?
   - То есть вы мне предлагаете то же, что и отцу, - парировала его юная собеседница. - Никаких посторонних посягательств, не считая ваших собственных. Благодарю покорно, сэр.
   И она, повернувшись на каблучке, сделала ему низкий шутливый реверанс. При этом из-под юбки на мгновение показалась узкая туфелька, и Стейси был окончательно покорен.
   - Что ж, это только честный компромисс, - засмеялся он.
   - Компромисс - значит кто-то должен уступить. Кто же это? - спросила Кресси.
   Очарованный Стейси дошел уж до того, что счел ее реплику почти столь же остроумной, как и его собственные.
   - Ха-ха! Это уж как скажет мисс Кресси.
   Но его прелестная собеседница снова лениво прислонилась к дверному косяку и, забавляясь, мудро заметила, что это как раз дело посредника.
   - Ну что ж. Допустим тогда, что для начала мы откажемся от Сета Дэвиса, а? Как видите, я неплохо информирован, мисс Кресси.
   - О, вы меня пугаете, - мирно сказала Кресси. - Но он, насколько я понимаю, уже вышел из игры.
   - В тот вечер, когда я танцевал с вами, он еще рассчитывал на выигрыш. Глядел волком и готов был меня съесть.
   - Бедняга Сет! А ведь он был так разборчив в еде, - вздохнула остроумная Кресси.
   Мистер Стейси покатился со смеху.
   - Потом имеется мистер Дэбни - дядя Бэн, - продолжал он. - Этот тих, но хитер, а? Темная лошадка. Притворяется, будто берет уроки, а все затем, чтобы быть поближе кое к кому, верно? Готов снова стать школьником ради одной школьницы.
   - Я, право, боялась бы вас, живи вы в наших местах, - с неподражаемой наивностью призналась Кресси. - Но только вы тогда, наверно, не знали бы так много.
   Стейси принял это как комплимент.
   - И еще есть Мастерс, - проговорил он многозначительно.
   - Неужто Джо? - с тихим смехом подхватила Кресси и выглянула во двор.
   - Именно, - подтвердил Стейси, улыбаясь довольно смущенно. - Я вижу, его сбрасывать со счетов, не следует? Он что, здесь где-нибудь? - спросил он, пытаясь проследить за ее взглядом.
   Но она по-прежнему стояла, отвернувшись.
   - Это все? - спросила она, выдержав паузу.
   - Н-ну, есть еще этот надутый учитель, который перебил у меня тогда вальс, - мистер Форд.
   Будь он совершенно хладнокровным, незаинтересованным наблюдателем, он бы и сбоку заметил, как вздрогнули ее веки и на миг все лицо ее - и глаза, и губы, и ямочки на щеках - словно замерло, как в тот вечер, когда учитель вошел в зал. Но он не был хладнокровным, незаинтересованным наблюдателем, и минутная перемена в ее лице прошла незамеченной. Румянец и обычная томная живость черт вернулись к Кресси, когда она снова посмотрела на своего собеседника.
   - А вот и отец приехал. Вы, я полагаю, не против того, чтобы показать мне ваши методы, прежде чем применять их ко мне?
   - Разумеется, - ответил Стейси, который был только счастлив заполучить такого прелестного и проницательного свидетеля в лице дочери человека, в обращении с которым он намеревался сейчас блеснуть всем своим тонким дипломатическим искусством. - Пожалуйста, не уходите. Я не скажу ничего такого, чего не могла бы понять и оценить мисс Кресси.
   Бряцание шпор и упавшая тень Маккинстри с его ружьем, как бы отделившая Кресси от ее собеседника, избавили ее от необходимости отвечать. Маккинстри настороженно заглянул в дом, с облегчением удостоверился, что миссис Маккинстри не видно, и даже глубокие следы, оставленные на его смуглом, как у индейца, лице недавней потерей породистого бычка, несколько разгладились. Он бережно поставил дробовик в угол, снял пыльную фетровую шляпу, сложил ее и запихал в один из бездонных карманов своей куртки, подошел к дочери и, нежно положив ей на плечо изувеченную руку, не глядя на Стейси, проговорил:
   - Что надо здесь этому человеку. Кресс?
   - Пожалуй, лучше будет мне самому ответить, - бойко, сказал Стейси. Я представляю банк "Бенема и К°", что в Сан-Франциско. Нами приобретен старый испанский титул на земли, частично приходящиеся...
   - Обождите! - глухо, но отчетливо произнес Маккинстри. Он вытащил из кармана шляпу, надел ее, отошел в угол и взял свой дробовик, потом впервые посмотрел на Стейси дремучими глазами, как бы сквозь сон оценив всю его легковесную фигуру, затем презрительно поставил ружье обратно и, указав на дверь, проговорил: - Мы потолкуем об этом снаружи. Ты, Кресс, останься, будет мужской разговор.
   - Погоди, па, - кладя ладонь на отцовский рукав, томно сказала Кресси все с тем же насмешливым выражением лица, - ведь у этого джентльмена знаешь какой конек? Компромисс.
   - Какой это? - презрительно спросил Маккинстри, оглядывая двор в поисках мустанга какой-то неслыханной породы, по-своему истолковав незнакомое слово.
   - Я просто хотел бы прийти с вами к полюбовному соглашению, - пояснил Стейси. - Надеюсь, что мы столкуемся. Пожалуйста, я не против, давайте выйдем, но, по-моему, мы и здесь ничуть не хуже можем все обсудить.
   Щегольской костюм не сделал из него труса, но все-таки сердце у него заколотилось чаще при мысли о том, с каким опасным человеком он сейчас разговаривает.
   - Ну, валяйте, - сказал Маккинстри.
   - Обстоятельства дела таковы, - приободрился Стейси. - Мы продали часть этой земли, приходящуюся как раз на участок, из-за которого у вас спор с Харрисоном. Наша обязанность - ввести покупателя в мирное владение его собственностью. Ну и, чтобы не тратить времени впустую, мы готовы выкупить это право на мирное владение у того, кто может нам его предоставить. По нашим сведениям, это можете вы.
   - Ежели прикинуть, что вот уже четыре года как я день и ночь дерусь за него с этими подлыми Харрисонами, то, пожалуй, выходит, вам солгали, задумчиво сказал Маккинстри. - Да там, не считая того луга, где мой овин, всякая пядь по сто раз из рук в руки переходила; я поставлю столбы - они выдернут. По-настоящему там в моем владении акров пятьдесят, не больше, да и то только благодаря овину, а мне его постройка стоила одного человека, двух лошадей да вот этого мизинца.