Оно косилось на победителя и монотонно бормотало:
   — Человек, ты — убийца! Человек, твоя кара будет ужасной! Ты губитель, ты губитель и сеятель вражды!
   Индрик менялся на глазах… Это уже не единорог, а тот великий воин, он некогда подарил словену и жизнь, и имя… Это жрец великого Свентовита, умирающий с ужасом в глазах… Воевода, умоляющий о пощаде… Дорох, сын жупана с Радогоша… И снова обличье сползло с тела, а пред Ругивладом лежал труп Ольги… Нет! Это не она, а кто-то еще, из того мира, из прошлого… Со стоном воин вырвал меч из… Из груды копошащихся желтых личинок, и, о чудо! Пред словеном валялся, истекая кровью, все тот же единорог, символ чистоты людских помыслов, подрагивая в конвульсиях.
   — Индрик-зверь мертв! — раздался глубокий и сильный голос за спиной — Но жив ли ты сам?
   — Кто здесь?
   — К сожалению, сейчас, Ругивлад, мы с тобой не сможем долго говорить, а после наша беседа пойдет не о том. Но если хочешь — задай мне какой-нибудь вопрос. И только один! — невозмутимо продолжал голос.
   Ругивлад огляделся. Никого! И лишь когда он перевел взгляд на противоположный край поляны, то заметил в нескольких саженях над поверхностью, средь древесных ветвей, бело-голубой силуэт. Незнакомец стоял в развилке дерева как-то неестественно легко, так солнечный зайчик зависает на стене, и Ругивлад мог бы поклясться, что спрыгни собеседник вниз, он не упал бы, а поплыл в воздухе, словно былинка. Казалось, силуэт этот столь же чужд этому миру, как одинокий лист, скользящий по глади озера, чужд воде.
   Так они стояли, рассматривая друг на друга, пока белое божество не начало заметно таять в тусклых осенних солнечных лучах. Только тогда, опомнившись, Ругивлад закричал:
   — Откуда ты меня знаешь?
   Фигура вновь выкристаллизовалась из пространства, на этот раз уже внизу, шагах в десяти от словена. И вроде бы даже обрела плоть, но на самом деле она все так же колыхалась над пожухлыми травами, внушая суеверный страх.
   — Я многое ведаю, Ругивлад! И мне ли тебя не знать? Ты упырь, хотя и похожий на человека. Нет, тебе не нужна горячая кровь жертвы. Есть на белом Свете люди, которые либо дают, либо отнимают душевные силы. Ранее ты утолял свою разрушительную суть тем, что приходил на курган кумира. Именем его тебя и назвали — Ольг. Ты не застал Вещего, но он оказался твоим незримым учителем, сам того не желая и не подозревая о твоем существовании. Вслед за ним ты усомнился в мудрости богов. Ты брал взаймы пламень его слов, мощь образов, что сохранили волхвы. Но не спешил возвращать, а обрушивал на собственную голову, как ковш колодезной воды! И воспитав великие силы для борьбы, ты ушел в себя, презрев не только светлых богов, но и смертных. Ты никогда не любил людей, тебе было скучно и лень. А они в отместку отвергли тебя. Так всякого отступника настигает одиночество.
   Холодный пот струился по лбу волхва, но он не прерывал незнакомца, хотя внутри снова тлела злоба, впервые за эти последние дни. Рукоять меча нервно подрагивала, и Ругивлад не желал унять эту спасительную дрожь и то, что за ней последует.
   — … Дар жизни свойственен всем вещам, всем существам, но одни развивают его, другие, наоборот, расходуют на мелочи — в поисках богатств, вина, развлечений, сомнительных удовольствий и удовлетворения похоти. Одни сгорают, одарив ближних на сотни весен вперед небывало щедро, другие и не зажгли светильник. Поначалу, о Ругивлад, ты искренне наделял окружающих теми качествами, какими они не обладали. Тебе хотелось, чтобы и другие могли все то, что можешь ты. И велико же было разочарование, когда обнаружилось — это не так. Ругивлад же мерил всех по себе и подсознательно требовал даже от любимых невозможного. Мало иметь разум и дух, мало иметь рожденные от них идеи. Надо уметь понимать других, надо учиться любить других и делиться с ними, не скупясь! Не надо бояться потерять себя!
   — Сразу видно, незнакомец, что тебе не приходилось биться головой о камни. Поэтому ты, зануда, сейчас легко рассуждаешь о высоком и бескорыстном служении…
   — Но вместо того, чтобы подавить чувство исключительности и медвежье упрямство… — продолжил, не возражая молодому волхву, собеседник, — ты стал обворовывать всех и вся, вытягивая жизненные силы из любого встречного, и так преуспел в этом воровстве, что когда испугался — было уже поздно. Нет, ты ощутил страх не за себя, потому что еще испытывал привычные для человека чувства благодарности, привязанности, может, любви… Я дам тебе совет, хотя ты ему не последуешь. Уходи от вятичей и как можно скорее! Уходи, и оставь тех, кто тебе дорог…! Ты не в силах совладать с собой! — божество пристально разглядывало Ругивлада, словно решая, добавить ему или нет.
   — Разве не упрямство делает человека человеком!? Ты упрекнул меня в трусости и предательстве. Но я, трус, беглец и предатель, остаюсь на сей раз до конца, до самого Исхода, каким бы он ни оказался.
   — Развязка будет ужасной, можешь мне поверить. Что ж, до скорой встречи! — фигура вновь стала растворяться.
   — Кто ты?…
   — Тебе повезло, это был сам Радигош, Хранитель очагов нашей земли… — услышал он в ответ.
   Оглянулся. Раздвигая ветви, на поляну вышел Волах.
   — Ого!? Удача дважды улыбнулась тебе!? Как это ты ловко завалил Индрика!? — восхищенно добавил обычно невозмутимый воевода.
   — Гм… Неужели я был непочтителен с богом?
   — Выходит, что так. Вроде того. Но он милостив и не обидчив, — ответил Волах, и, предупредил возможный вопрос — Редко кому удается вот так встретиться с Радигошем. Некогда Хранитель дал мне силы жить. Поговаривают, он не всегда был богом. Но об этом в другой раз, чужеземец!
   Волах потянул носом и, сняв с перевязи охотничий рожок, протрубил сигнал сбора.
   Встревожился и Ругивлад. Взмыли ввысь крикливые птицы, затрещала и понеслась от ветки к ветке пестрая сорока. Один за другим рогу воеводы вторили протяжные звуки.
   С дерева, вокруг которого Индрик-зверь гонял словена, слез Баюн, только сейчас он был не черным, а полосатым, толи линять начал, толи цвет менял, как хотел. Слез и вразвалочку подошел к охотникам. Кот обрелся лесных мышей, разбуженный, он недовольно ворчал и просился на руки. И Ругивлад весьма порадовался явлению приятеля. А вскоре кот заурчал, получив свое.
   — Лес горит! Это неспроста! Что думаешь, волхв!? — спросил воевода, и послюнявил палец.
   — Надо спешить в крепость, дел будет невпроворот! Я не верю в случай.
   — Вот и я смекаю. Подожгли какие-то супостаты. Уходим!
   Они понимающе переглянулись. Волах перевел взгляд на кота.
   — Куда уж нам? — всхлипнуло животное, забираясь словену на плечо.
   Справа и слева слегка потрескивало и поскрипывало. Клубы обтекали ветки, змеей огибали стволы дерев, протягивая дымные серые пальцы к людям.
   Навстречу троице из чащи высыпали охотники, послушавшись призывного рожка воеводы. Сверив счет людям, тот быстро и четко раздавал приказы.
   Супротив лесного пожара не поможет молитва. Выход один. Валить, пока есть силы, деревья на пути огня — лишить пламя богатой жатвы. Но коль неизвестно — где горит, как горит — надо выбираться прежним путем, и чем скорее — тем лучше!
   Заслышав, что словен покончил с Индриком, его принялись поздравлять, искренне радуясь такой удаче. Ведь, нынче это Удача всего Домагоща! Но никто не осмелился прикоснуться к двуличному чудищу. Убито не ради поживы — пусть едят его падальщики! Волах тоже не скупился на похвалу, но умолчал о встрече с Хранителем. И герой охоты не проронил о том ни слова, да и не время сказки сказывать.
   По верхушкам сосен быстрее молнии Перуна припустились белки, в ту же сторону прошмыгнули полосатые бурундуки.
   В каких-то десятках шагов уж во весь голос трещали опаленные сучья, выплевывая в воздух остатки влаги.
   На поляну вылетел очумелый вепрь, шкура на нем дымилась. Люди бросились врассыпную, но кабан исчез, проломившись сквозь кустарник.
   — Это знак Радигоша! — крикнул Волах и повел отряд следом.
   Ругивлад видал и не такой страх, но ускорил шаг, еле поспевая за воеводой. На шее висело не менее пуда кошачьего мяса.
   Ноги нес в одном направлении, мысль текла вспять. Он возвращался к странной встрече. Голос божества разбередил память, детскую память. Вновь, как и прежде, маленький Ругивлад сидел на кургане и слушал удивительные истории древнего Богумила о делах давным-давно минувших дней. И вел рассказ мудрый Богумил, как рядил словен призванный Рюрик-князь, а после него был Вещий Ольг и правил он тридцать лет да три года. Затая дыхание, мальчик внимал старцу, а тот уж подступал к самому страшному, как возложил князь ногу на череп коня:
   — От сего ли лба смерть мне придет?
   И не мог поверить отрок, что жизнь обрывается вот так просто, вот так внезапно и глупо. Он, Ольг-Ругивлад, старался тогда во всем походить на легендарного тезку. Отрок пытался даже говорить с ним, но Вещий спал смертным сном и не слышал зова. Порою и живые не понимают живых, хоть кричи им в самое ухо…
   — Эй, волхв! О чем задумался!
   Окрик вернул его к действительности. Поджариться, точно глухарь на углях, было б еще глупей.
   — Никак смерти случайной ищешь? На Радигоша надейся, да сам не плошай! — добавил воевода.
 

Часть вторая. ПРЕДНАЧЕРТАНИЕ

   «Кровь течет по горам и холмам,
   Бурным льется потоком,
   И солнце сквозь кровавый пар
   Глядит багровым оком…»
«Хольгер Датский», баллада

ГЛАВА 7. ВНУКИ СВАРОЖИЧА

   — Радигош, Радигош! — вспоминал волхв.
   Радигощем, как он доподлинно знал, прозывались великий град и храм на землях лютичей. В ученическую бытность словен гостил и там. Святилище воздвигли в незапамятные времена, во славу Сварожича. Радегаст! Вот как звучало в тех краях имя Сварогова сына.
   Град был вельми многолюден, хотя стоял средь нетронутых лесов у самого озера. Из древа были и поставленные правильным треугольником крепостные стены.
   В каждую сторону открывались врата, двое из которых оставались доступными всякому, а сквозь третьи, самые малые, восточные, можно было попасть на берег, а оттуда и в святилище, ведь Храм Радегаста — и вовсе обосновался на острове. Со всех сторон окружали его глубокие воды. На остров вел широкий деревянный мост. Будучи составленным из нескольких плотов, он зачастую держался на плаву.
   Ругивлада и Лютогаста пропустили к храму не сразу. Лишь узнав, что они прибыли из самой Арконы, служители позволили гостям принести свою жертву и испросить предсказаний. Не последнюю роль сыграло и обаяние Учителя, а вернее — его магическая сила. Ругивлад всегда чувствовал, что Лютогаст — один из тех редких людей, с которыми не хочется расставаться. Людей, чье присутствие постоянно вдохновляет. Из тех, у кого спорится любое, даже самое заковыристое, дело…
   Храм имел целых десять врат и был выстроен гигантским кругом. Ничего, кроме него, на острове не было. Стены храма извне украшали причудливые изображения божеств, а внутри стояли бронзовые кумиры высотой в человеческий рост. При каждом читалась та или иная надпись, обозначенная тут же рунами. [24]Верховный жрец пояснил ругам, что, когда жителям города угрожает опасность, из вод озера выходит громадный вепрь Сварожича. Но, к счастью, в те годы враг только помышлял о нападении, и Ругивладу не пришлось встретиться со зверем…
* * *
   Дымило долго, пока, наконец, не пошел дождь… Огонь подобрался к самым стенами Домагощинским, оголил холмы с севера. Глянув сверху, воевода покачал головой: «Спасибо, Ока, подмогла Дождьбогу!»
   Едва последняя капля небесной влаги упала на землю, словен отправился посмотреть, нельзя ли перенести на двор, что он теперь занимал с дозволения жупана, достаточное количество угля. На гари волхв обнаружил серебристые лужицы мягкого, но весьма тяжелого металла. Не вдаваясь в разъяснения, Ругивлад просил Владуха отправить к выжженым холмам побольше людей с повозками для сбора слитков. Тот так и сделал.
   Подоспел День Волха-охотника. Собирая вкруг себя детишек, внушал им Станимир:
   — Есть еще на свете ладны воины, постигшие премудрость Волхову, мудрость серого да волохатого. И недаром идут сказители по Свету Белому, и недаром поют славу Ему:
 
Обернется он да волком рыскучим,
Побежит, поскачет лесами дремучими,
Ай, побъет великана сохатого,
Да и беру спуску нет.
А и соболи да барсы — то любимый кус,
Он и русым заюшкой да кумой не побрезгует,
Волх всегда поит-кормит дружину хоробрую,
Оденет в соболя да барсы,
И на смену шубы останутся.
Обернется Волх гнедым Туром,
Не простым Туром — золоты рога,
Побежит по царству Венедскому:
Он на первый скок на целу версту скачет,
За другой-то скок — уж не видят Его.
Обернется Волх ясным соколом,
Полетит Финист далеко на море:
А и бьет он гусей да лебедушек,
Да и уткам, птицам Кощным, спуску нет.
Он напоит-накормит дружинушку славную —
А и все у Волха яства переменные,
Переменные ества, сахарные!
 
   Били вятичи по осени резву дичь, а под середину Овсеня промышляли зверя пушного. Зимой же ловили они на покрытых толстым льдом Двине да Оке всякую рыбу, подкараулив у проруби. Летом в дело шла сеть, щедры были водяные.
   Год выдался урожайным и на ячмень, и на лен. Радигош щедро одаривал поля дождями и светом.
   «Скотий бог» не давал баловать медведю.
   И овцы плодились на диво шелковистые, потому жены ткали разную пестрядь с затейливым клетчатым рисунком. Такие шерстяные одежды высоко ценились иноземцами.
   Купцы, переплыв Готское море, поднимались к истокам батюшки-Дона, откуда волоком попадали в Упу. Потому и процветало Волово городище близ Дедославля. [25]
   Залы в тереме Владуха были увешаны бронзовыми щитами, в которые можно было глядеться, как в воду. Ольга и рассказывала, что чудесные щиты эти были выменяны прошлым летом как раз на славном Воловом торжище, куда ежегодно наведывались богатые персы.
   Сами заморские гости — жили-то они за Гирканским морем — землю вятичей называли Вантит К северу помещали они Славию, к западу — Киявию, а на самых пределах земель славянских, что на заходе, лежала мистическая Аркона. Арабы писали так:
   «Русы состоят из трех племен, из коих одно, ближайшее к Булгару, а царь его живет в городе под названием Куяба, который больше Булгара. Другое племя, наиболее отдаленное от них, называется Славия. Еще племя называется Артания, а царь его живет в Арте. Люди отправляются торговать в Куябу, что же касается Арты, то мы не припоминаем, чтобы кто-нибудь из иностранцев странствовал там, ибо они убивают всякого иноземца, вступившего на их землю. Они отправляются вниз по воде и ведут торг, но ничего не рассказывают про свои дела и товары, и не допускают никого провожать их и вступать в их страну. Из Арты вывозят черных соболей и свинец».
   Артанцы были добрыми ремесленниками. Изготовленные славянами бронзовые статуи не уступали изяществом форм ромейским скульптурам. С дальних островов бритов, чрез Варяжское море, на Аркону везли олово, которое во все века традиционно путали со свинцом. Олово же меняли на янтарь.
   Мастерам кия и на земле вятичей почтение особое. Каждый род имел своего оружейника. Хоть и редко, но все же встречались даже мастера не менее умелые, чем знаменитый киянин Людота. Старшего из вятичей, уже известного Ругивладу, звали Творилой.
   Особо любила сего искусника детвора, ибо не было такой диковины, такой чудной игрушки, что не сварганил бы добрый мастер, начиная от деревянного меча или детского лука и заканчивая вертушками да жужжалками.
   — Вот так клинок у тебя, словен! — не скрывал восхищения Творило, любовно разглядывая металл.
   Управляться с полуторником точно с простым мечом мог разве очень высокий воин. Ругивлад, к счастью, не мог пожаловаться ни на рост, ни на крепость длинных рук.
   — Да, особенный! — подтвердил он. — Сколько уж крови выпил, сколько вражины порубил — а ни одной зазубрины. Что тут скажешь.
   — Нет, Ругивлад, такого кузнеца, чтоб на творение рук своих не поставил бы клейма! Знатный меч особливо знаки любит. Клейма я тут не вижу. Выходит, не человек его справил, а могучий бог!
   — Вот и я так думаю, — грустно вымолвил словен.
   Издревле вятичи ведали тайны металла. Видно, достались им секреты от самого небесного Творца — Сварога. Чтили и Сварожича за неделю до конца Грудня, а еще пару дней в Большие Овсени, когда обновляли пламень в печах во славу Огнебога.
   И рек древний Станимир, поучая малышей, да не худо бы и всем послушать:
   — … Сварога — Деда богов, что ожидает нас, восхваляем. Сварог — старший бог Рода божьего и Роду всему — вечно бьющий родник. Как умрешь, ко Сварожьим лугам отойдешь, ибо он есть Творец, а прочие — суть сыны Его. Потому и молим Сварога со Сварожичем средь огней наших и хлябей наших и просим Его, ибо он — источник хлеба нашего и есть бог Света, Бог Прави и Яви, — вещал старец.
   И рассказывал мудрец, как поймал раз сей Кузнец Черного Змия, да прищемил ему язык клещами огненными, да стал охаживать Гада кулаком, что кувалдою киевой. И делили они с Ящером [26]Землю Матушку. Справа Навь легла, слева Явь простерлась. Так прошла межа великая, а по ней бежит ныне река Смородина. Кто воды мертвые переплыл — назад не вернулся. Но и нечисти из-за той реки нет пути на Белый Свет. Так-то оно было!
   Ругивладу удалось без особых хлопот собрать десятка два искусников. На помощь жупана он не уповал, но работу скоро наладил, как должно.
   Волах дал всем строгий наказ слушаться чужеземца, точно его самого. Поведал словен воеводе про разные хитрости да придумки, вот и смекнул старый вояка — польза будет городу великая. Так двор Ругивлада превратился в настоящие мастерские.
   Наследники Сварога знали свое дело к несказанной досаде Медведихи — красивой дородной бабы, которую воевода подвязал заведовать нехитрым хозяйством чужеземца. В минувший год она потеряла сына — увел проклятый кочевник, да муж ее сгинул где-то в Муромских лесах несколько весен назад. По дурости нанялся вятич охотником, да не простым, а за головами человечьими.
   Пусть и за татями гонялся Медведихин муж, а пословицу древнюю забыл: не рой яму другому — сам в нее попадешь!
   Словом, была баба ныне не у дел, и работа, с легкой руки Волаха, пришлась как раз по ее стати. Женщина мигом показала мастеровитым мужикам, кто здесь хозяйствует, и те слушались ее во всем, окромя своего кузнечного дела. Медведиха баловала умельцев квашеной капустой да кислой морошкой, а иной раз блинчиками с медком. Но чужестранец, хоть и был моложе самого юного кузнеца на десяток лет, как слыл нелюдимым, таким им и остался. Ругивлад строго-настрого запретил бабе прибираться в верхних покоях, где даже ночами, при лучине, что-то себе колдовал, но в хозяйские дела не лез и по вопросам «куда чего нести» да «где что разложить» всех отправлял к ней. Медведиха слушалась молодого волхва, особенно после того, как словен отдал ей «на обзаведение» половину серебра, некогда выигранного котом в таврели. Баба гордилась ученым пришельцем, хотя в волховании ничего не смыслила. Она же готовила еду и самому волхву, который оказался на редкость неприхотлив: житного чужеземец почти не ел, брезговал и мясом, хотя позволял себе рыбу и яйца. Чаще всего чужак вкушал сочиво — отварную пшеницу и ячмень с медом, но без масла. Поговаривали, то ли в шутку, а может и всерьез, оно уходило на свечи, кои жег пришелец в немеряных количествах. Но то были враки — для таких целей у словена имелся пчелиный воск, что раздобыл он у бортников на пасеке. К слову, и мед у них выдался в этот год знатный, вкусный да пряный, на радость детишкам.
   Нередко бортни устанавливали на деревьях — чтоб грузному лесному хозяину не полакомиться дармовым медком. Бортник ловко поднимался по дереву и, прикрепив себя сыромятными ремешками к стволу, выдалбливал полость, называемую бортней. Ульи же обычно делались из деревянных колод, что нередко поднимали под самую крону, и не одну штуку, а сразу несколько.
   Как-то за работой Кулиш, сынок Манилы, располосовал себе бок. Медведиха никак не могла остановить кровь — повязка тут же намокала снова. Хотели было нести отрока к Станимиру, но, на счастье Кулиша, словен как раз вернулся от воеводы и сумел заговорить рану не хуже иного знахаря, посыпав ее измельченными листьями мяты да подорожника:
   «На море да на Окияне, на острове да на Буяне Седовлас стоит, рудой крови велит: „Ты, кровь-руда, стой — кладу запрет на тебя с листвой! Ты, руда-кровь, запекись — с раны не растекись!“»
   С тех пор местные зауважали иноземца, благодарил и Манило. Станимир, осмотрев шрам Кулиша, похвалил словена. После памятного случая с Домовым это была вторая похвала старика за осень. Удостоиться такой чести доселе не мог никто.
   Целебную траву, понятно, собирал не словен, ведь гостил в Домагоще недавно. Выручила Ольга, что знала и цветок, и корешок. Зато гость сам готовил отвары и пользовал ими себя как изнутри, так и снаружи. Черные одежды и нелюдимость прочно закрепили за молодым волхвом прозвище «Черниг». Так именовали темных кудесников, осевших в дремучих Черниговских лесах, где искали они покоя от сует обыденной жизни. Впрочем, естества своего волхвы не сторонились, и коль приходила к ним, бывало, женщина, пораженная бесплодием, но желавшая иметь дитя, никто не смел ей отказать в этом чуде, иначе гнев Черного бога непременно бы настиг такого служителя.
   А с запада и юга слетались вести одна хуже другой. Разведчики сообщали о необычном оживлении в стане печенегов да о посольстве к ним киевского воеводы Бермяты. И вспоминали ратные мужи, как ярились пожарищами светлые летние ночи, как вспыхивали факелами деревни, сгорая дотла одна за другой. Но даже старики сходились во мнении: никогда еще Домагощу не угрожала столь серьезная опасность.
   — Будет дело мечам! — поговаривали они. — Ждите кочевника летом! Непременно нападет!
   Налетят степняки — пожгут слободы да поселки, повытопчут поля. По осени-то им уже не добраться, разве только, а зимою — верная смерть. И лишь только просохнут тропы да дороги после вешних гроз — вот тогда и явится незваный гость из степей задонских.
   Несмотря на запрет отца, Ольга собралась за стены городища — сказала, что к бабке-ведунье.
   — И не боишься, глупая, в такую пору по лесу бродить, — молвил Ругивлад, встретив ее на обратном пути.
   — Вот еще! — возмутилась девушка. — Да я теперь и не одна! Разве не так?
   Словен ощутил дрожь, опрометью пробежавшую по спине.
   — Каррр! Карр! — раздалось с верхушек елей.
   — Плохая примета! Ворон, хоть и живет триста лет, — это навья птица. Дурное накликает! Уйдем скорей отсюда!
   — Ты иди, а я мигом догоню, — отозвался Ругивлад.
   Дернув плечиками, Ольга двинулась по тропе, что вела к Домагощу. Стены уж обозначились средь паутины ветвей.
   Волхв зашептал, проникая колдовским взором в лесную темень. Точно вняв его мольбе, стремительно набежавший ветерок предательски разворошил густую хвою. Но чернец и не думал улетать. Блеснул металлом клюв. Самоцветами сверкнули зоркие вороновы очи. Ругивладу почудилось, что это все те же чародейские глаза Седовласа.
   — Будь ты проклят, вестник Чернобога!!! Не по мою ли душу? Никак, Хозяин должок требует? — судорожно заметались мысли.
   — Каррр! Здррравствуй, паррень! Седовлас весть прррислал! Беррмята печенега ведет!
   Заслышав имя тысяцкого, к которому у него был кровавый счет, Ругивлад оживился.
   — Коль этот меня найдет — второго уж сам настигну! — подумал он.
   — Берррегись ррруг! Берреги Ольгу! Пррроворрронишь! — каркнул и снялся чернец. Взмыл выше самых старых елей, и уж не докличешься, от чего ж ее беречь, родимую.
   Напуганный этими последними словами, Ругивлад припустился за девушкой и нагнал почти у самых ворот Домагоща.
   — Гляди, потеррряешь! — неслось ему вслед.
   — Ну и ловок же ты ворон пугать! — рассмеялась она.
* * *
   На следующий же день пророчество колдуна стало самым ужасным образом сбываться.
   — Хороший у тебя клинок, Ругивлад! — похвалил Волах. — Я знаю, что говорю, ибо немало повидал на своем веку — лучшего не довелось встретить.
   Не укрылось от воеводы еще и то, что владение полуторным мечом требует немалого ратного искусства, силы и выдержки. Им можно сечь — наступать, используя как секиру, и защищаться, удерживая врага на расстоянии, словно копьем. А значит, тот, кто носит такое страшное оружие многого стоит.
   Мощь клинка и секиры растянута вдоль лезвия. Один верный удар — у врага нет либо руки, либо головы. Одно ловкое секущее движение — и широкая рана обескровит противника. Таким мечом можно еще и колоть, удобно перехватив длинную рукоять либо одной, либо обеими руками.
   — А что, словен, не покажешь ли свое уменье? — подначивал воевода.
   — Дел невпроворот! Но коль душа просит — изволь!
   — Сам-то я стар на потеху, разве только всерьез! А вот молодые рвутся в бой…
   — Это кто ж?
   — Да радогощинские!
   Ругивлад еще раз помянул Седовласа крепким словом.
   Приближался срок вечевого сбора. Ольгин батюшка мог лишиться прежней власти, если б вдруг Совет родов переизбрал жупана. Хоть и правил он мудро, да на все были причины. Жупан тревожился из-за назойливых слухов о любви стольнокиевского кагана к его дочери. Местные также поговаривали промеж себя, что, кабы отдали Владимиру Ольгу, печенег прошел бы мимо. Этому слуху немало способствовал «глава всех глав» — Буревид. Раздосадованный явной неуступчивостью соседа, он и подначивал старых людей. Молодые горой стояли за правителя.