Георгий Григорьевич Натансон
320 страниц про любовь и кино. Мемуары последнего из могикан

   Автор выражает благодарность за помощь Марии Мономеновой, Карену Шахназарову, Марине Лузгиной, Марине Забелиной, Людмиле Темновой, Гаянэ Абмарцумян, Галине Борисевич, Игорю Барышеву, Марии Воробьевой, Сергею Стальнову, Галине Щукиной, Александру Добровольскому.


   Лидии Львовне Натансон, моей любимой мамочке – покровительнице посвящаю

От редакции
   Режиссер Георгий Натансон в 1944 году окончил режиссерский факультет ВГИКа (мастерская С. Эйзенштейна, Л. Кулешова и А. Хохловой). В кинематографе работает с 1941 года (киностудии «Мосфильм», ЦОКС «Ленфильм»). Был ассистентом и вторым режиссером И.А. Пырьева («Секретарь райкома», «В шесть часов вечера после войны»); В.И. Пудовкина («Адмирал Нахимов»), А. П. Довженко («Жизнь в цвету» (сталинское название – «Мичурин»)); К.К. Юдина («Смелые люди»); А.Л. Птушко («Садко»); Б.В. Барнета («Аннушка»); А.А. Тарковского («Иваново детство»).
   У кинотератра
 
   В своих фильмах Георгий Натансон впервые открыл зрителю не известных в то время в кинематографе артистов: Татьяну Доронину, Марину Зудину, Аллу Ларионову, Виталия Соломина, Наталию Тенякову, Наталию Егорову, Ольгу Яковлеву, Александра Домогарова, Анну Тихонову, ставших благодаря его картинам популярными актерами советского кино. Татьяна Доронина и Инна Чурикова – после успеха фильма «Старшая сестра», Олег Табаков – после фильма «Шумный день» стали любимыми актерами молодежи. В 1954 году, работая вторым режиссером на картине «Морской охотник» (режиссер-постановщик В. Немоляев), Георгий Натансон предложил первую в его жизни кинороль тогда еще молодому актеру Евгению Леонову – будущему великому актеру театра и кино. Недаром киноведы называют Натансона «открывателем звезд». Его фильмы имели большой успех в прокате, каждую картину смотрели от двадцати до пятидесяти миллионов зрителей. Их демонстрируют и по сей день по каналам Центрального телевидения России и стран СНГ.
   Съемки на Красной площади
 
   Фильмы Георгия Натансона призывают к добру, учат человеческому достоинству, уважению и преклонению перед женщиной. На них воспитано не одно поколение.

Вместо предисловия

   «Свои выступления перед зрителями Георгий Григорьевич, как правило, пишет с фразы «Наша скромная картина…» либо: «Я человек скромный…» Это так. Он человек небольшого роста, с лучистыми глазами, негромким голосом, доброй улыбкой и действительно очень скромный.
   То, что «Старшая сестра» и «Еще раз про любовь» имели многомиллионное количество зрителей, раздражало его коллег, которые не могли собрать такой обширной аудитории на своих фильмах. Они объясняли, как правило, это своей исключительностью, элитарностью, избранностью, высотой своего духовного мира, до которого не дотянуться массовой аудитории. Может быть, они и правы. Меня по-прежнему мало интересует то, что связано с понятием элитарности. Я знаю, что зритель смотрит то, что близко его душе, и не хочет смотреть то, что душу не затрагивает. У Георгия Григорьевича Натансона есть замечательная душа, есть изумительная доброта и есть любовь и уважение к зрителю. Приписать себе эти качества нельзя, их нужно иметь. Это дар».
Татьяна Доронина. Из книги «Дневник актрисы»
   «Дорогой Георгий Григорьевич!
   Сегодня наш праздник – праздник артистов, которым Вы открыли дорогу в кинематограф и подарили настоящую славу. Праздник зрителей, поверивших Вам, а следом и в себя, в добро, душевную чистоту и любовь, в том числе и любовь к театру. Ведь «любите ли вы театр так, как люблю его я», – вот уже более полувека прежде всего фраза из Вашего фильма и лишь потом – строчки, принадлежащие перу Виссариона Белинского.
   Поздравляя Вас с юбилеем, мы благодарим Вас за все, желаем Вам здоровья и ждем новых фильмов, ведь никакие даты над Вами не властны.
   Олег Табаков и весь коллектив Московского Художественного театра».
Из телеграммы Олега Табакова Георгию Натансону в день его девяностолетия. 23 мая 2011 года.

Глава 1
Начало

   Родился я 23 мая 1921 года в Казани. Мама была оперной певицей, отец – экономистом. Вскоре семья переехала в Нижний Новгород. Жили мы недалеко от дома Максима Горького (А. Пешкова), в котором я не раз побывал, еще не читая его «Детство», «Мои университеты», «В людях». Часто с мальчишками бегали на берег Волги, купались в реке, бросали камушки – кто дальше забросит, грелись на солнышке…
   Помню себя второклассником, читающим на школьной сцене стихи, и первые в жизни аплодисменты старшеклассников.
   Затем семья переезжает в Москву. Григорий Иосифович Натансон становится преподавателем МГУ, потом профессором института им. Плеханова, а мама – Лидия Львовна – домохозяйкой. Родилась сестра Карина. Жили мы на легендарной Ордынке, через Москву-реку от Красной площади, во втором доме от Чугунного моста. В трех домах от нас жил известный писатель-сатирик Виктор Ардов, ставший приемным отцом шестилетнего Алеши Баталова, будущего знаменитого актера, героя фильма Михаила Калатозова «Летят журавли» (автор – драматург и писатель Виктор Розов). У них часто останавливалась приезжающая из Ленинграда Анна Ахматова. Она и назвала квартиру «легендарной Ордынкой». Маленький Алеша считал великую поэтессу Серебряного века… своей бабушкой.
   С годами мне стало известно, что их квартиру посещали Дмитрий Шостакович, Фаина Раневская, Аркадий Райкин, Михаил Зощенко, Лидия Русланова. В квартире проходили литературные чтения. Когда приезжала Анна Ахматова, для нее освобождали комнату, где жил Алеша. По соседству на этом же, втором этаже жила семья Мандельштама.
   В Замоскворечье проживала также недалеко от нас семья Андрея Тарковского, Евгений Жариков, Игорь Старыгин, Станислав Садальский, Михаил Ромм, Александр Птушко, Борис Волчек, Юлий Райзман. Разумеется, я с ними познакомился через много лет.
   Я учился в школе № 12 и вместе с друзьями во время уроков бегал через дорогу в лучший кинотеатр Москвы – «Ударник». Первыми картинами, которые произвели на меня неизгладимое впечатление, были «Окраина» Бориса Барнета с Николаем Крючковым и «Марионетки» режиссера Протазанова с Анатолием Кторовым. Я так часто ходил в кино – билеты были дешевые, двадцать копеек, – что кассирши «Ударника» меня знали, и одна как-то подпольно продала мне билет на премьеру «Веселых ребят». Так с высоченного балкона почти у крыши кинотеатра я впервые в жизни увидел перед началом сеанса выступающих у экрана маленьких Любовь Орлову, Григория Александрова и Леонида Утесова. От фильма я был в таком восторге, что тогда уже решил посвятить себя кино.
   Конечно, я никогда не думал, что стану работать вторым режиссером у Бориса Барнета на фильме «Аннушка», где главную роль сыграла талантливая и красивая Ирина Скобцева, что великие МХАТовцы Грибов, Яншин, Пилявская, Кторов, Массальский будут актерами в моих картинах, а великий Кторов замечательно сыграет роль короля в фильме «Посол Советского Союза».
   Школьники 10 класса школы № 12
 
   Когда мне было четырнадцать лет, муж моей тети Зои Сергей Афанасьевич Черкасов, директор и главный врач санатория работников искусств в Ессентуках, пригласил меня на лето пожить у него.
   Там я познакомился с выдающимися актерами Михаилом Прудкиным и Львом Свердлиным, знаменитым скульптором – красавицей Верой Мухиной – автором «Рабочего и колхозницы» и скульптур на фронтоне Библиотеки им. Ленина в Москве.
   С ней произошла необыкновенная история. Мы с Сергеем Афанасьевичем жили в маленьком домике в середине сада санатория. Как-то раз, часов в 7 утра, стук в дверь. Сергей Афанасьевич, накинув белый халат, открыл ее. Перед ним была Вера Мухина.
   – Сергей Афанасьевич, меня ночью чуть не изнасиловали! Ко мне в постель из окна ринулся артист N, начал меня страстно целовать, но я сумела отбиться и вытолкала его за дверь. Я требую немедленно выгнать его из санатория!
   – Как же он к вам попал?
   – Через окно, он прошел по карнизу.
   – Так он же мог сорваться и погибнуть – вы же на третьем этаже живете!..
   – Вот именно! Так вот, я требую его немедленно выгнать из санатория!
   – Хорошо, я разберусь.
   Через три дня почти в тоже время стук в дверь. Опять Вера Мухина.
   – Сергей Афанасьевич, пожалуйста, не выгоняйте артиста N из санатория.
   Мой папа Григорий Иосифович Натансон, сестра Карина и я
 
   В последующие дни я видел их гуляющими по парку.
   Там же я познакомился и с восемнадцатилетним Виктором Комиссаровым, столяром Московского художественного театра и в то время секретарем комсомольской организации МХАТа. Мы с ним подружились. По своей выборной должности он, как и секретарь парткома театра, на каждый спектакль имел право приглашать друзей на два откидных места в бельэтаже. Я с удовольствием принимал его предложения. Пропуска, выписанные по заявке Комиссарова, я получал в окошке при входе во МХАТ у главного администратора, легендарного Федора Николаевича Михальского, помощника К. Станиславского и В. Немировича-Данченко, увековеченного М. Булгаковым в «Театральном романе». Так мне удалось увидеть во МХАТе все спектакли с Тарасовой, Хмелевым, Яншиным, Грибовым, Добронравовым, Книппер-Чеховой, Шевченко, Ершовым, Ливановым, Кторовым, Зуевой, Прудкиным, Андровской, Качаловым, Москвиным, Тархановым, Степановой, Кудрявцевым, Леонидовым, Еланской и другими. Навсегда я запомнил спектакли «Дни Турбиных», «Таланты и поклонники», «Мертвые души», «Враги», «Пиквикский клуб», «Анна Каренина», которые смотрел по несколько раз.
   Я до сего дня слышу голоса этих гениальных актеров. Более того, я дважды видел спектакль «Пиквикский клуб» по произведению Чарльза Диккенса в филиале МХАТа (в бывшем театре Корша – ныне Театре наций под руководством талантливого Евгения Миронова) с потрясающим Грибковым в роли Пиквика, Массальским в роли Джингла и… Михаилом Булгаковым в роли президента суда. Михаил Афанасьевич играл блестяще, его реплики шли под аплодисменты и смех. Я, конечно, в те годы не знал, что это великий писатель и драматург, да и в программке было указано: «В роли президента суда – артист М. Булгаков». Безусловно, любовь ко МХАТу и его актерам навсегда вошла в мою душу и отразилась на любви к театральным актерам, с которыми мне пришлось работать в моих фильмах.
 
   В 1939 году я окончил школу. Решил поступать во ВГИК, не сказав об этом родителям. Помещался он в бывшем ресторане «Яр». На режиссерский факультет приема не было – только на актерский, экономический и художественный. Я подал заявление на актерский, как все, подготовил басню, стихотворение, кусочек прозы. Сдаю экзамен. За столом – Эйзенштейн, Хохлова, Кулешов, Телешова и их ассистенты. Я прочел стихи и отрывок прозы, как мне показалось, нормально. Через два дня приехал во ВГИК смотреть списки принятых и не нашел в них своей фамилии. В это время мимо проходил Кулешов. Почему-то он обратил на меня внимание: «Что, расстроился?» Я объяснил, что вообще-то хотел поступать на режиссерский. Он покачал головой, посетовал, что разнарядки на режиссерский в этом году не было. А через полгода я неожиданно получил открытку, в которой Кулешов приглашал меня сдать экзамены на режиссерский факультет. Я держал экзамен и был принят в его мастерскую.
   Спасибо, Лев Владимирович!
   Начались занятия, и вдруг мне пришла повестка из военкомата явиться с вещами. Призыв в армию. На вопрос комиссара, в каких войсках хочу служить, ответил: в танковых. Меня зачислили в команду, состоящую из московских шоферов. По возрасту я был самый младший, мне было восемнадцать лет. Шла война с финнами. В товарных вагонах нас ночью привезли на Украину, в город Александрия, а утром выяснилось, что танков нет, и мы попали в 178-й гаубичный артиллерийский полк на конной тяге. Шоферы негодовали. В четыре-пять часов утра мы шли чистить лошадей. Мне повезло – лошадка попалась очень спокойная, я ее, как и все шоферы, драил щеткой. А у других ребят лошади брыкались, они были колхозные необученные. Днем мы ползали с винтовками по снегу. Мороз. На нас – не валенки, а кирзовые сапожки и шинельки. «Тяжело в учении – легко в бою», – говорил наш сержант.
   Сергей Эйзенштейн на занятиях со студентами во ВГИКе
 
   Я заболел двухсторонним воспалением легких и пролежал неделю в госпитале Александрии, после чего меня отправили в Центральный военный госпиталь в Днепропетровск. Пенициллин еще не применялся, его просто не было. Уколы и бюст очаровательной медсестры являлись основными лекарствами. Медсестра моя была красавица, белокурая пышногрудая, в белом халатике с потрясающим декольте. Я почти влюбился.
   Как-то она принесла мне с рынка яблоки. И какие они были! По-моему, самые вкусные яблоки, которые я когда-либо ел. Но температура не падала, кашель не прекращался. Вызвали маму. Я чудом поправился, но после двух комиссий меня от дальнейшей службы в армии отсрочили, и я вернулся во ВГИК.
 
   22 июня 1941 года рано утром по радио В.М. Молотов объявил о вероломном нападении немцев на наши города. Началась Великая Отечественная война. «Наше дело правое, победа будет за нами!» – закончил свою речь Вячеслав Михайлович. В этот день я уехал вожатым в пионерский лагерь на Украину, на Азовское море, под Бердянск. Провожал меня отец. Мы простились с ним на Москворецком мосту. Оказалось, навсегда. 5 июля 1941 года ушел добровольцем в Кировскую дивизию народного ополчения на защиту Москвы мой отец – Григорий Иосифович Натансон, профессор-экономист, преподаватель Плехановского института, белобилетник по зрению (в его очках вместо стекол стояли линзы). В любимую Москву он так и не вернулся, погиб под Ельней. Как стало известно моей маме из беседы с чудом спасшимся из немецкого плена однополчанином папы, отец по доносу был выдан как еврей и вместе с другими евреями и коммунистами был расстрелян немецкими офицерами. Отец не был коммунистом, и дома Сталина называл тираном. Слушать это мне было обидно, ведь я был активным комсомольцем и, разумеется, верил Сталину.
   Добровольцами ушли на фронт и ряд профессоров ВГИКа во главе с директором института Файнштейном. Все погибли под Вязьмой (в основном в плену, где немцы расстреляли ополченцев, евреев и политработников).
   В наш пионерский лагерь неожиданно приехала группа беженцев из города Львова, спасшихся от фашистов. Они рассказывали о чудовищных зверствах немцев в городе, о повешенных на деревьях и электрических столбах, о массовых расстрелах. Вскоре мир содрогнется, узнав об истреблениях людей в автомашинах-душегубках, крематориях, где сжигали еще живых людей, о Бабьих Ярах в каждом оккупированном немцами городе России, Украины, Белоруссии, на Северном Кавказе, в Крыму, где поголовно подлежали уничтожению люди национальности, подарившей миру Иисуса Христа. И что не укладывалось в голове – идеи Гитлера, Геринга, Геббельса, Гиммлера и других руководителей Германии поддержали миллионы немцев. «Немцы и Германия выше всех» – был их лозунг. Наш пионерский лагерь под Бердянском чудом удалось эвакуировать буквально за день до вступления немцев в город. Ехали в Бердянск целым эшелоном из двенадцати вагонов. Возвращались ночью, чтобы избежать бомбежек. Проскочив станцию Пологи, которую днем бомбили немецкие самолеты, мы были спасены.
 
   В ноябре 1941 года ВГИК был эвакуирован в Алма-Ату. Ехали более месяца, пропуская эшелоны с танками, орудиями и войсками (в троллейбусах, установленных на открытых платформах, по три человека на скамейке, почти все без вещей, с минимумом продуктов). Запомнилось, как на стоянке в Куйбышеве (ныне вновь Самара) мимо проходила девушка с буханкой хлеба. Видимо, я так на нее посмотрел, что она разломила хлеб и вторую половину отдала мне. Как же я ей был благодарен!
   Позже в Алма-Ату неожиданно приехали моя мама с сестрой Кариной, эвакуированной с институтом МАИ, в котором она училась. Мы снова оказались вместе.
   Город Алма-Ата, раскинувшийся на фоне заснеженных гор Алатау, покорил мое сердце своею красотой. Жили трудно. На базаре было все, но стоило безумно дорого. Нам, студентам, выдавали хлеб по рабочим карточкам. Хорошо жили только студенты-художники. Они рисовали поддельные хлебные карточки, да рисовали так, что за все время эвакуации никто из них не попался. Буханки хлеба они продавали на рынке и могли позволить себе покупать и мясо, и рис, и знаменитые алма-атинские яблоки. Вы, наверное, никогда не ели алма-атинских яблок? Они каждое по полкило весом. Огромные, вкуснейшие и очень красивые.
   Казахи приняли нас, как и тысячи других москвичей, ленинградцев, белорусов и украинцев, тепло и доброжелательно, потеснившись в своих домах и разделяя с нами продовольствие. Так же дружелюбно приняли эвакуированных в Узбекистане, Таджикистане, Туркмении, Киргизии… Национализма не было.
   Все студенты жили в помещении кинотехникума, где и проходили занятия. Кинотехникум располагался в предгорье Алатау. По двум сторонам улицы текли арыки с чистой горной водой. В столовой общежития можно было поесть «затируху» (галушки, наполовину сделанные из отрубей). Мама и сестра жили в съемной хибарке у реки Алма-Атинка. Мама пошла работать в одно из министерств.
   Я решил обратиться к заместителю директора ЦОКС (Центральной объединенной студии «Мосфильм» и «Ленфильм») режиссеру Владимиру Вайнштоку, поставившему замечательный фильм «Дети капитана Гранта» с Николаем Черкасовым. Песню из этого фильма «Жил отважный капитан, он объездил много стран, и не раз он бороздил океан…» пела вся детвора. Рассказал ему о гибели на фронте отца, о тяжелой жизни семьи. Он направил меня к известному режиссеру Ефиму Дзигану, постановщику замечательного фильма «Мы из Кронштадта». В то время он работал над картиной «Секретарь райкома». Начались съемки. Просмотрев первый материал, худсовет студии ЦОКС снял Дзигана с постановки из-за плохой игры актрисы Есиповой, его супруги, и передал фильм режиссеру Ивану Пырьеву. О Пырьеве шли слухи, что он хулиган, матерщинник и даже антисемит. Но в реальности это не подтвердилось. Его друзьями были Михаил Ромм, Сергей Юткевич, Александр Столпер, Леонид Луков…
   В съемочной группе остались лишь несколько москвичей. Все ленинградцы покинули группу. Пырьев спросил меня:
   – Кто вы такой?
   – Я студент третьего курса режиссерского факультета ВГИКа.
   – Что вы хотите делать на картине?
   – Хочу работать у вас в качестве ассистента по актерам, готовить второй план, работать с массовкой.
   Я студент ВГИКа. 1944 г. Любимая фотография моей жены Мирушки
 
   – Наша картина военная, много пиротехники. Будете моим ассистентом по пиротехнике.
   Практически я стал помощником пиротехника. Мне дали шестиметровую палку с гвоздем на конце, на который насаживалась военная дымовая шашка. Пырьев кричал в железный рупор: «Жо-ра! Правее!» Я не слышал его команды – шашка-гадюка громко шипела, – бежал левее, рупор-то – не современный микрофон с усилителем. Пырьев кричал: «Жо-ра! Беги туда, где твоя жо-па!» Я вертелся во все стороны. Он вообще любил такие словечки, иногда они были и матерные. По окончании съемок я был весь в саже и долго не мог смыть ее.
   Пырьев хорошо ко мне относился. А я старался. Как-то он спросил:
   – Из Москвы должна была прийти картина «Свинарка и пастух» на одной пленке. Я сам буду смотреть ее впервые в таком виде. Хочешь со мной?
   – Конечно, Иван Александрович!
   Картина еще шла, я был в восторге от игры Марины Ладыниной и Владимира Зельдина, а также от мелодичной музыки и прекрасных песен Исаака Дунаевского и решил: буду режиссером музыкальных фильмов. Пырьев по окончании спросил:
   – Ну как вам, Жорочка, картина? Понравилась?
   Я без всякого подхалимажа, искренне ответил, что очень и очень!
   – А вот Эйзенштейну не понравилась, – сказал он с грустью (Сергей Михайлович был худруком «Мосфильма»). – Эйзенштейн – не русский режиссер, – и после паузы добавил: – А вот Левитан – русский художник.
   Так я стал первым зрителем фильма «Свинарка и пастух» в СССР.
   На картине «Секретарь райкома» я познакомился с замечательными актерами – Михаилом Ивановичем Жаровым, Ваниным, Астанговым и, конечно, Мариной Ладыниной, звездой кино. Михаил Жаров на съемках часто творчески спорил с Пырьевым.
   Когда на работу в съемочную группу звонила моя мама, а телефон стоял на столе Пырьева, Иван Александрович всегда тепло звал меня к телефону: «Жорочка, тебя мамочка спрашивает». Как-то после дневных съемок в павильоне Иван Александрович обратился ко мне с просьбой – принести из библиотеки много-много газет. В библиотеке отказа не было, дали подшивки за прошлые годы, под мое обязательство их вернуть. Пырьева на студии боялись все. Я принес столько, сколько мог унести.
   – Мало, давай еще!
   Я вновь притащил несколько подшивок.
   – Мало, еще столько же!
   Принес еще тяжелые подшивки.
   – А теперь рви их и стели на полу. Будем с тобой здесь ночью спать. Я с Мариной поссорился.
   Спали мы таким образом более недели, подушкой служил кулак, но съемки продолжались. Пырьев называл Ладынину Мариной Алексеевной и вежливо, но холодно давал ей свои режиссерские указания. Она их безукоризненно выполняла. Конечно, газеты после такого пришли в негодность и возвращать в библиотеку было нечего. Но жалоб не поступило. На студии боялись Пырьева.
   В другой раз Иван Александрович поручил мне пойти в организацию «Казахмаслосбыт» и получить для него персональный лауреатский паек. Я получил полтора килограмма масла и полтора килограмма сыра. Сейчас невозможно представить, какая это была ценность. Я шел на студию, прижимая пакет к сердцу, боясь, как бы на меня не напали бандиты и не отняли столь дорогую ношу. Когда я благополучно доставил ее Пырьеву, он отрезал мне граммов двести масла и столько же сыра: «Передай мамочке!»
   В то время моим учителем был Эйзенштейн. Мы почти всегда снимали ночью, так как днем все электричество города шло на оборонные заводы. Утром я бежал на занятия во ВГИК. И вот – лекция Эйзенштейна «Вертикальный монтаж». Весь ВГИК собрался: студенты – режиссеры и художники, актеры, операторы, преподаватели, чтобы послушать великого Эйзенштейна. Он был умнейший, интеллигентный, добрый и веселый человек. Студенты постоянно одалживали у него деньги на жизнь, и он всегда давал их со словами: «Ведь все равно не вернешь». Ему и не возвращали, он и не требовал… А я на той лекции заснул. Меня будили и не могли растолкать, а Эйзенштейн, увидев это, сказал: «Не будите Натансона, он каждую ночь с Пырьевым работает. Я ему потом отдельно расскажу о вертикальном монтаже». И действительно через несколько дней сам Эйзенштейн более часа мне одному рассказывал о своей теории вертикального монтажа. «Как же хорошо к тебе относится Эйзенштейн», – говорили мои сокурсники.
   Иван Александрович Пырьев – человек-легенда. Я о нем вспоминаю почти каждый день: живу я на улице режиссера Пудовкина, за которой находится улица режиссера Пырьева, – туда хожу в продовольственный магазин, в сберкассу за пенсией и часто – в аптеку.
 
   В Алма-Ату были эвакуированы композитор Прокофьев, Галина Уланова, Любовь Орлова, Марина Ладынина, Михаил Жаров, Николай Черкасов, Лидия Смирнова, Валентина Серова, режиссеры Сергей Эйзенштейн, Иван Пырьев, Юлий Райзман, Константин Юдин, Фридрих Эрмлер, Александр Птушко, оператор Борис Волчек и другие видные кинематографисты.
   Городские власти Алма-Аты передали кинематографистам самый большой дворец культуры, где и родилась киностудия ЦОКС, и новый, стоявший напротив дворца культуры, жилой дом. Туда и въехали кинематографисты, окрестив дом «лауреатником». Я часто видел во дворе играющую шестилетнюю девочку – Галиночку Волчек…
   В Алма-Ату эвакуировался и театр Моссовета с Завадским и Марецкой, которой восхищалась вся Москва.
   Большим успехом у публики пользовались спектакли Театра оперы и балета имени Абая – замечательное здание с казахским орнаментом на фронтоне. В нем выступала великая Галина Уланова, находившаяся в эвакуации, и другие звезды оперы и балета – москвичи и ленинградцы. Эвакуированные прозвали этот театр «театром оперы и… буфета». Там в антрактах можно было купить без карточек пирожки с ливером, зрители расхватывали их тепленькими, стоя по нескольку раз в очереди. Как-то я пошел туда на «Севильского цирюльника». За мной сидела пара – очень красивая девушка с юношей. Девушка мне так понравилась, что во время перерыва я подошел к ней и сказал: «Я работаю на киностудии, приходите к нам сниматься». Она удивилась – ведь об этом она и не мечтала. Я попросил ее адрес, телефонов ведь не было, и обещал зайти, когда будут съемки.
   Помню, дня через два подхожу к маленькому деревянному дому на улице Гоголя, где в одной из комнат она жила с мамой и тетей (их эвакуировали из Киева), и вижу: идет передо мной девушка, спиною красивая, с коромыслом, с двумя полными ведрами воды. Это и была моя Машенька, моя Мирушка, потому что в жизни ее звали Мира, а так – Мария Михайловна. Я познакомился с ее мамой и теткой, и мы начали встречаться. Ее русский отец, Лузгин, погиб в Гражданскую, а мать была украинка по фамилии Кирюха. Маша в Алма-Ате стала по моей инициативе работать на киностудии в массовке, потом была дублершей Людмилы Целиковской в фильме «Воздушный извозчик», где я работал ассистентом режиссера Раппапорта. Оператор ставил на нее свет, а затем уже корректировал на Людмиле Васильевне. Главную мужскую роль исполнял Михаил Жаров. Это была моя вторая встреча с великим артистом.