Гейман Александр
Овидий

   Александр Гейман
   Овидий
   - Вспомнил!
   Весь в холодном поту Марк Юний Крисп присел на постели, тяжело и часто дыша. Его сердце колотилось так, что едва не выпрыгивало из груди. И было от чего: Марк Юний наконец вспомнил, кто он и откуда.
   Брета, женщина, делившая с ним кров и ложе, чутко пошевелилась, но Юний уже прилег обратно. Чудовищное усилие воспоминания и невероятная тяжесть вернувшейся вдруг памяти отняли у него все силы, и Юний бессильно вытянулся на тряпье, покрывавшем лежанку.
   Хотя... хотя какой он, к Абинту, Марк Юний? Он... как это произносится на их языке? Да нет, тут, пожалуй, и звуков-то таких нет, в их дикарских наречиях. Это не благородный язык Дзиангаутси, его родины. Острая тоска накатила на Юния, и он заплакал - беззвучно, но не сдерживая себя.
   Он-то думал, что все началось с идиотской побасенки про племянницу жены цезаря, которую он, захмелев, рассказал на дружеской пирушке. Даже у стен есть уши, а тут все стены были из этих ушей - в доме полно было случайных гостей, не говоря о рабах и домочадцах. Официально, конечно, его осудили не за это, а за распущенную жизнь,- семья Юния заступилась как могла, и не один миллион сестерциев покинул казну любимого дядюшки. Юния не предали смерти, не казнили отрезанием языка, не продали на галеры - всего только ссылка в эту варварскую страну, к скифам в их Киммерию, или нет, западней, здесь жили не скифы, а... Да какая разница, как они себя называли, эти варвары? Это были лесные дикари в грубых холщовых одеждах или, зимой, и вовсе в шкурах зверей, с их примитивным бытом, живущие в лачугах, едва не землянках, где через загородку соседствовали козы и люди. Они выжигали лес и сажали там свой ячмень и рожь, а когда поле приходило в негодность, уходили и селились где-нибудь в другой чаще. Ни письменности, ни городов, ни школ, ни муз, ни... да что говорить! Что за глушь, что за медвежий угол, о боги, боги!..
   Юний и вправду не знал толком, в какой именно край и к какому народу занесла его немилость цезаря. Не только незнание языка было тому причиной. Брета, его женщина, сносно говорила по латыни, и она как-то рассказала ему, что они какое-то особое племя, осколок каких-то древних родов, будто бы живших тут еще до гетов и готов, кельтов и сколотов, германцев и скифов. Кажется, это были все-таки кельты... а вообще-то, какая разница? Селение ее племени, так объясняла Брета, входило теперь в состав племенного союза под началом Брода, варварского вождя, и считалось частью его народа. Самого Брода, впрочем, Юний видел пару раз - впервые, когда Юния доставили в его городок. Центурион Тит Авсоний изложил дружественному вождю, стерегущему границу империи, суть дела: Юния надлежало держать под надзором где-нибудь в отдаленном углу, а Броду - раз в год получать приличную сумму на прокорм изгнанника-римлянина - ну и, конечно, кое-что из нее шло Броду за его хлопоты. Все это Брод и исполнил: отослал Юния в самое отдаленное селение, где жил народ, еще более темный и дикий, нежели его собственный. На ужасной латыни советник Брода пересказал Юнию его условия.
   - Тебе, ромей,- дружелюбно излагал местный цезарь,ничего не угрожает. Живи как можно дольше, а то,- загоготал Брод,- я перестану получать ежегодную плату! Делай, что хочешь, охоться, гуляй.
   Он посмотрел на римлянина и подмигнул:
   - Я скажу, чтобы тебе там у Граба дали хорошую женщину и кормили как следует. Геть! Любой из моих людей будет тебе завидовать: ешь да гуляй. А бежать,- снова ухмыльнулся Брод,тебе некуда.
   Это было правдой: вернуться домой Марк Юний не мог, а покидать пределы земель Брода было смертельно опасно. Хорошо, если бы его вернули Броду за выкуп, а то могли попросту съесть - Брета говорила, что иные из их соседей германцев не чуждаются людоедства.
   Так Марк Юний пережил ужасную осень и ужасную зиму в этом варварском селении. Брета, молодая еще вдова с двумя детьми, охотно приняла его в дом - еще бы, стряпая Юнию, она и сама могла подкормиться. Племя, конечно, помогало ей после смерти мужа, но жили эти трое все-таки впроголодь. Юнию повезло еще и в том, что его хозяйка знала латынь - ее угораздило прожить несколько лет в Галлии, в римском городке-крепости, туда занесла ее судьба - и вот позже, уже в молодые годы, она чудом вернулась к своим: человек из их селения оказался с небольшой группой торговцев в этом городке. Брета и Зимин узнали друг друга, и он задешево сторговал ее у хозяина. Тогда Брета была незавидным куском - тощий голенастый цыпленок, не обещающий в будущем хозяину ни сладких утех, ни рабочей сноровистости. А вот теперь это была крепкотелая баба, хоть куда в любви и работе, и многие из молодых парней и впрямь завидовали Марку Юнию. Он тут, по их мнению, жил как на островах блаженных - ни работы, ни заботы о куске хлеба, да еще Брета под боком счастливчик, да и только!
   А этот счастливчик был близок к сумасшествию или самоубийству. Он, гражданин великого Рима, баловень семьи, один из тех, кто составлял золотую молодежь вечного города, он, кто выплескивал вино, если оно было на одну кислинку кислей положенного, и кто переодевал тогу из-за одной некрасивой складки,- короче, он, Марк Юний Крисп, теперь должен жить один среди зверских морозов, грязи, вони бок-о-бок с овцами и козами! Ме-а-а!.. О боги, боги!..
   От самоубийства его удерживали не только ласки и забота Бреты. Ему все время казалось, что он забыл что-то очень важное, что-то, что способно вырвать его из этой злой неволи. И вот, теперь он это вспомнил - и выяснилось, что все еще хуже, гораздо хуже, чем он думал. Эта культурная римская жизнь, по которой скучал сибарит Марк Юний, эти блага роскоши, эта цивилизация и утонченность, эта образованность и лоск были еще худшим дикарством в сравнении с Дзиангаутси, чем это селение варваров против жизни в Риме. Он был не просто чужаком здесь, он был чужаком и изгнанником вдвойне: вся эта планета была чужой, и весь ее мир был одним дикарским медвежьим углом.
   Не сдержавшись, Марк Юний застонал и вновь дал волю слезам. Он, самый талантливый диадзиаль, чудослов империи Дзиангаутси обречен кончить дни на козьих шкурах в дикарской хижине дикарской планеты! И ведь за что, о Абинт?!. За невинную ребяческую выходку, легкую шалость - другим с рук сходили куда более серьезные проступки.
   А что сделал он? Пустяк - на празднестве в честь десятилетия своего первенца к собравшимся гостям вышел император, и, когда он открыл рот для ритуального приветствия, из него высунулся длинный красный язык и стал вытягиваться из уст иператора в виде бесконечной красной ленты. Эта красная лента взмыла в воздух и стала слагаться в надпись - слова приветствий срывались с августейших губ, но достигали гостей не в устном, а письменном виде. Затем император стал переливаться всеми цветами радуги - и вдруг лопнул, взорвался на мелкие кусочки, и эти кусочки осыпали зал нитями серебряного дождя и конфетти. Зал счел это удачной шуткой самого императора и приветствовал ее рукоплесканиями и смехом. Затем вышел сам император, и красная надпись в воздухе живо скользнула к лицу императора и стремительно нырнула ему в рот,- во всяком случае, так это выглядело. А император, проглотив буквы, огласил приветствие уже вслух.
   Вот и все, и сожри его Абинт, что же, скажите на милость, в этом оскорбительного для трона, императорского достоинства и нерушимых традиций Дзиангаутси? Если бы, скажем, он превратил фантом императора в бабуина и заставил пробежаться меж гостей, почесывая конечности,- ну, тогда еще можно углядеть какое-то поношение. А здесь-то? Реприза, предваряющая выход главного героя, не более. Да нет, видимо, это был только повод, настоящая причина была, конечно же, другой... Помнится, кто-то из друзей намекал ему, что не надо проводить столько времени у ног прекрасной Игмары - дескать, ходят слухи, что юную прелестницу осчастливило высочайшее внимание. Он тогда отшутился, что его сопернику нечего опасаться - благосклонность Игмары, увы, не идет дальше согласия наслаждаться его фантазией и изящным слогом. Но, видимо, и этой благосклонности было достаточно для ревнивого неудовольствия - император ждал только повода, и он дал его. А кстати, не тот же ли самый приятель подстрекал его к той шалости с лентой? Да, так и есть! О Абинт, что за люди! О тэмпора, о морэс!
   Марк Юний всхлипнул - и с ипугом заметил, что он думал на латыни. Потом с еще большим испугом он осознал, что до сих пор не произнес про себя своего имени. Абинт, да он же не помнит его! Погоди-ка, его зовут... нет, невозможно вспомнить. Значит, вот оно как! Сослать в неведомую глушь к первобытным существам, лишить радости, насовать ложных сведений о себе да так задурить мозги, чтобы он и себя не мог вспомнить! Да уж, император отшутился изрядно. Или считать, что ему все-таки повезло? - его могли бы втиснуть и не в людское тело, а в какой-нибудь лишайник в мирах ледяных пустынь, а то еще хуже. А впрочем, нет,- нынешнее состояние - это как раз наихудшее издевательство. Помнить все, чтобы тем горше терзаться, быть в своем теле - но без своего имени!.. О Абинт! За что?!.
   Марк Юний проплакал всю ночь и проснулся поздно днем с тяжелой головой. Он долго не вставал, вновь переживая открывшееся прошлое. Брета, сочтя, что он заболел, спрашивала Юния о чем-то, но он только отмахивался. Кое-как собравшись с силами, он пошел к реке, умыл грязное лицо и присел у тихих вод на камень. "Что же теперь делать?" - вот о чем пытался размышлять мнимый римский изгнанник. Пока он был Марком Юнием, считал себя гражданином и изгнанниником Рима, он еще мог питать какие-то надежды и строить планы. Мало ли что - вдруг аргументы в сестерциях возымеют действие и обидчивая родственница цезаря попросит за него перед троном. Или умрет сам цезарь. Или, воображая невероятное, сам Марк Юний наберется духу для бегства и поселится где-нибудь в Марсалии под чужим именем. Но теперь... Теперь это всего лишь мираж. Римлянин Марк Юний мог вернуться домой - ему же, чудослову Дзиангаутси, возвращаться было некуда. Не было родственников, чтобы снестись с ним и ободрить. Не было вестников, чтобы по случаю отправить весточку к своим. Не было и не могло быть даже такого случая - ничего не было. Даже в Рим он теперь вернуться не мог. Марк Юний сознавал теперь, что его римские воспоминания ложны - это была завеса, чтобы отгородить его подлинное прошлое. Никакой золотой юности сибарита, никаких роскошных купаний на курортах Италии и Малой Азии, никакой родни - теперь, когда Марк Юний пытался вызвать живые образы этой его будто бы юности, он видел только смазанные расплывчатые черты. Скорее всего, такой семьи и такого рода в этом самом Рима и вовсе не было. Все, чем располагал Марк Юний,- это селение дикарей, Брета, козьи шкуры на лежанке. Так что же ему делать?.. О Абинт, что делать?
   - Юний,- послышался голос за его спиной,- это были дети Бреты, мальчик и девочка.
   Они что-то толковали ему на своем варварском наречии, перемежая речь знаками и несколькими латинскими словами:
   - Там... идти.. гость... ты!..
   Они показывали в сторону поселка, и Марк Юний сообразил, что кто-то хочет его видеть. Уж не его ли римские родичи? - с горькой иронией подумал он. На полпути к поселку он увидел этого гостя. Его походная одежда была нездешней - по виду, это был, скорее, выходец из пределов империи. Так и есть незнакомец оказался торговцем, греком из Малой Азии, но, однако же, с римским гражданством.
   - Ничтожный Иппократ приветствует Марка Юния Криспа! поднял он руку еще за дюжину шагов в шутливо-торжественном салюте.
   Изгнанник Марк Юний, конечно, обрадовался бы этой встрече - хоть и не ровня, но человек из его мира: можно передать письмо на родину, узнать новости, отвести душу в беседе. Ему же, безымянному изгнаннику-дзианганцу, все это было безразлично. Иппократ, похоже, был если не обижен, то удивлен столь холодным приемом, но, видимо, приписал это меланхолии, владеющей изгнанником. Он объяснил Марку Юнию:
   - Мы гостили у... - грек тонко усмехнулся,- у царя Брода, от него-то я и узнал о твоей горестной ссылке, Марк Юний. Я решил непременно заглянуть к соотечественнику. Через полгода я вернусь в Рим и смогу передать все твои пиьсма, если только ты не ожидаешь какой-то иной возможности, более быстрой, чем эта. Всегда буду рад помочь, чем могу, члену благородного дома Криспов... К сожалению, Юний, я, увы, не могу усладить твой слух свежими новостями - я сам уже несколько месяцев как из империи.
   - Благодарю,- вяло отвечал Юний. - Нет, я не стану посылать никаких писем.
   Иппократ недоуменно хмыкнул.
   - Понимаю, понимаю, эта глушь, конечно, навевает страшную тоску,- проговорил он. - На этот случай могу предложить кое-какое средство... - грек сделал паузу. - Можно сказать, я нарочно приехал, чтобы снабдить тебя им, Марк Юний.
   - Что же это? - без интереса спросил Юний - он было подумал, что речь пойдет о каком-нибудь наркотике.
   - У меня с собой большой свиток элегий Овидия,значительно проговорил Иппократ. - Что может лучше утешить в печали, как не сознание, что кто-то другой разделяет ее с тобой? Представь, Юний,- у меня чуть ли не все его киммерийские стихи - ну, те скорбные элегии, что он написал в ссылке в своей Скифии.
   - Да? - равнодушно переспросил Марк Юний. Те, кто в Дзиангаутси обрабатывал его память, очевидно, не были слишком добросовестны: он не мог вспомнить про этого самого Овидия ничего путного - кажется, это был один из известных поэтов в этом дикарском Риме.
   - Я уступлю задешево,- поторопился добавить грек, неверно истолковав равнодушие Марка Юния. - Прости, не могу подарить их тебе, все-таки я торговец, а не меценат.
   Марк Юний сделал неопределенный жест. Грек снова хмыкнул:
   - Странно, мне сказали, что ты тоже поэт. Не ожидал такого м-м... безразличия.
   - Сколько ты хочешь? - спросил Марк Юний - в конце концов, почему бы не ознакомиться с опусами местных стихотворцев, подумалось ему.
   Глаза грека заблестели, и он сторговал неплохую, по его мнению, цену. Дзианганец помнил, что у него с собой есть какая-то сумма местных денег - много или мало, он не представлял, их хранила Брета где-то в тайнике - на черный день для него, Юния. Как он и предполагал, денег из тайника оказалось вполне достаточно, чтобы сделать покупку,- а еще он купил кое-что для Бреты и детей - нож мальчику и медное зеркальце для девочки. Остаток дня Ипполит надоедал Юнию своей болтовней и остался ночевать в поселке - к счастью, не у Марка Юния, там было тесно. Прощаясь утром, Ипполит вновь спросил Юния:
   - Может, мне все же что-то передать твоим на родине, Марк Юний?
   Дзианганец подумал, что для этого греку пришлось бы проделать слишком далекое путшествие, и криво усмехнулся. Внезапно у него мелькнула сумасшедшая мысль, что этот торговец никакой не Ипполит, а соглядатай императора Дзиангаутси. Может быть, властелин сжалится, узнав о горестной доле изгнанника? Снова криво улыбнувшись, Марк Юний сказал:
   - Что ж, передай там на моей родине, что изгнанник Марк Юний Крисп не может вспомнить своего имени.
   Ипполит скорчил удивленную физиономию:
   - Не может вспомнить своего имени?
   - Да, именно так и скажи,- подтвердил Юний.
   Грек развел руками и обещал. Если он действительно из Дзиангаутси, то Марк Юний сказал достаточно: он дал знать, что вспомнил свою настоящую родину и что томится по ней и страдает. Еще бы не страдать - как мог он, дзианганец и чудослов, жить, не зная своего имени? Уже одно это было пыткой, не говоря про саму ссылку. А впрочем,- снова загрустил Марк Юний,- пустые надежды. Какой там инспектор из Дзиангаутси! О нем забыли и думать, Марк вспомнил уже достаточно, чтобы не сомневаться: никто из его приятелей и покровителей не станет о нем терзаться настолько, чтобы ставить под удар свое положение при дворе из-за какого-то изгнанника. Нет, Дзиангаутси уже потеряна...
   Мешок со свитками стихов Марк Юний закинул куда-то на чердак за стреху и так и ни разу не развернул ни единой элегии - у него пропала охота к тому после ухода грека. Лишь недели через три сын Бреты полез на чердак и уронил эти свитки. Они с девочкой хотели было растопить огонь в печи этими элегиями, но Брета заметила и спросила прежде Марка Юния. Он хотел было уже согласиться, но любопытство толкнуло его кинуть взгляд на эти писания.
   Вот и шестую весну среди гетов, в шкуры одетых,
   У киммерийских границ выпало мне отбывать...
   - прочитал он начало одного из стихотворений. Он уже не мог оторваться и дочитал до конца. Потом он прочел вторую элегию, потом взял мешок рукописей и ушел с ним к реке, к своему камню и там сидел до вечера, читая и перечитывая стихи варварского поэта. Нет, он не был особенно впечатлен искусство этого мира было, конечно, столь же дикарским, как и все остальное. Можно ли было это сравнивать с фантоматикой Дзиангаутси, с изощренным чудословием диадзиалей империи или переливами умельцев звуковых облаков! Но грек-торговец оказался прав в другом: судьба, печаль и обида этого Овидия, дзианганец не мог не признать этого, были весьма сходны с тем, что испытывал он сам.
   Не о возврате молю...
   сделай изгнанье мое не столь суровым и дальним!..
   Да, вот и он мысленно взывал теперь о том же, готовый славословить и даже откровенно низкопоклонствовать перед троном. Вот бы его вернули хотя бы на Карсу, планету, что стала на языке дзианганцев синонимом глухомани! Да, да, все в точности сходится... Или вот это:
   Чаще пиши - и сотни причин победишь, чтоб отныне
   Мне не пришлось искать, чем тебя оправдать.
   Это тоже было знакомо Марку Юнию - он ломал ночами голову, гадая, пытаются или нет его друзья хотя бы как-то снестись с ним, если уж не вернуть в Дзиангаутси. Он перебирал причины, по которым могла бы не удаться попытка отыскать его или дать ему знак, гадал, кто из друзей мог бы быть настойчивей в том... что говорить... все вы одинаковы, друзья мои, хоть в Римской империи, хоть в галактической... А интересно, что же произошло с этим Овидием? Простили его или он так и окончил свои дни в ссылке? Юний пожалел, что не расспросил торговца-грека.
   Эти стихи что-то изменили. Марк Юний начал немного интересоваться происходящим вокруг и даже иногда выбирался вместе с Кином, сыном Бреты, на охоту в лес. В основном, конечно, охотился мальчишка - Юний больше разглядывал природу, деревья, травы, птиц и стрекоз. Но как-то раз и дзианганец, пульнув из самострела почти наугад, добыл дикую утку,впрочем, плавал за ней опять же Кин. В таких походах он поневоле, чтобы как-то объясняться с мальчиком, кое-что выучил из языка селения, а мальчик нахватался римских слов, вот на этой тарабарщине они и разговаривали.
   Как-то в этих скитаниях по окрестностям, не так далеко от деревни, они очутились вблизи одного странного сооружения, наполовину каменного, что было диковинкой для народа Брода и Граба. Кин объяснил, что это древнее капище, святилище предков его рода. Мальчик испытывал суеверный ужас перед этим местом. Юний понял его так, что мало кто из селения Граба бывает здесь,- святилище было почти заброшено.
   - Как же так,- возразил Юний,- я вижу дым!
   Над крышей капища, действительно, курился в небо небольшой дымок, показывая, что на алтарь, вероятно, как раз возложена жертва.
   - Это редко,- возразил Кин. - Сюда иногда приходят... он произнес незнакомое слово.- Давай уйдем!
   Юний не торопился - он, наоборот, хотел заглянуть внутрь. В этот самый момент дым над святилищем повалил необычно густо и рывком шарахнулся в сторону Марка Юния. У дзианганца зазвенело в ушах и закололо в кончиках пальцев рук, а вслед за тем в этом дыме показалось лицо: седобородый старик с пронзительным взором необычайно молодых глаз. На миг Марком Юнием овладело чувство, что этот старик положил его себе на ладонь, как какую-нибудь букашку, и бесцеремонно разглядывает. Юний дернулся - и как будто вышел из забытья. Никакого лица и завесы дыма перед ним не было, но все же Юнию стало не по себе, а попросту сказать - по-настоящему жутко, и он вместе с Кином поспешил прочь.
   Вечером он расспросил Брету об этом загадочном святилище. Та подтвердила слова сына. Брод и Граб не одобряли памяти о старых богах, однако же, и не разрушали капища. Когда-то в древности это было одним из великих святилищ предков Бреты, здесь жили великие волхвы и происходили великие действа. Но теперь, с упадком древнего союза племен, редко-редко кто-то из пришлых друидов или волхвов посещал капище и совершал там обряды,- очевидно, в пределах их собственного мира память о нем еще как-то теплилась.
   - Сейчас там живет Зар, уже целый год,- сказала Брета. Он великий кудесник.
   - Ты его знаешь? - спросил, заинтересовавшись, Марк Юний.
   - Граб не велит нам ходить туда,- уклончиво отвечала женщина. Она улыбнулась. - Но я знаю, что он лечил у Зара свою грыжу.
   Дзианганец вспомнил об одном враче-геронтологе в Дзиангаутси: иные из коллег обличали его перед троном как шарлатана, однако, как гласила молва, тайком проходили у него циклы оздоровления. Что ж, люди везде одинаковы,- невольно подумал он.
   Осенью, только собрали ячмень, Брод пригласил Юния к себе на праздник урожая. Марк Юний видел такой в деревне Граба и не испытывал большого любопытства. Однако Кин горел желанием сопровождать Юния, и тот отправился к Броду.
   Праздник отличался большей роскошью и многолюдьем сравнительно с тем, как это было у Граба, оно и понятно, все же это было селение вождя. Но главное, тут состоялся ритуал с благодарственным воскурением тука богам и предкам, с возлиянием в огонь пива и греческого вина, со всеобщим молением - и с последующей вакханалией, а вернее уж, сатурналией, ведь дело, как-никак, было по осени. Так или иначе, все ели, пили, плясали, парни помоложе любились с девушками,- в общем, шло обычное варварское гуляние.
   Но не это, конечно, поразило Марка Юния. Еще до начала обрядов он заметил близ жрецов племени одного старика, чье лицо показалось ему знакомым.
   - Это Зар, из нашего капища,- на ухо шепнул Кин.
   Юний вздрогнул - он в этот лишь миг сообразил, что лицо Зара было тем самым, что испугало его тогда, явившись в дыму святилища. Как будто Зар и не выделялся среди волхвов Брода, но только на беглый взгляд: наблюдая внимательно, Марк Юний заметил нечто особенное и в самом госте-кудеснике, и в отношении к нему жрецов. Зар не был среди них старшим и не распоряжался обрядом, и однако же - чувствовалась какая-то боязливая почтительность с их стороны.
   Затем пошли песнопения, воистину варварские - грубые, дикие, с резкой чередой падений и взлета суровых сильных голосов. Юний не разбирал слов и не понимал песен, но ему было ясно, что это что-то столь же простое и дикое,- во всяком случае, не элегии Овидия. А уж с переливом образов мастеров звуковых полотнищ Дзиангаутси это и сравнить было невозможно. И тут произошло нечто, потрясшее дзианганца. В какой-то момент - Марк Юний, забывшись, не уловил этого - ритм этих голосов овладел, казалось, не только вниманием людей, но и всем окружающим миром, и вдруг - небо раскрылось над селением Брода, и один за другим над головами людей появились боги: Великая Мать, дарующая произрастание всему живому, тучегонитель, рыжеволосый и с пучком молний в руках, бог-ветер и бог-огонь, и богиня-охотница, и прочие. Они простерли руки в жесте благословения над толпой людей, и в один миг громыхнул гром, и брызнул дождь, и сотряслась земля, и подали голос звери в лесу и селении - и в эту минуту Зар повернулся и пронзительно взглянул в глаза Марка Юния. Казалось, он говорил: ну, а про это ты что скажешь? - а еще через мгновение все это исчезло, как не было вовсе.
   Потрясенный выше всякой меры дзианганец не мог придти в себя. Как они это делают? - ошеломленно размышлял он. Без фантоматов, без энергийной комбинаторики, без браслетов силы... А может, ему померещилось?
   - Ты видел? - спросил он Кина.
   - Богов? - переспросил мальчишка. - Конечно!
   Значит, если показалось, то не ему одному. А может, это просто массовая галлюцинация? Ну да - все настроены, что это должно случиться, разогреты пивом и этими дикарскими песнями и плясками, ожидают одних и тех же видений - ну и, дожидаются, в конце концов! Вот только он-то ничего такого не ждал и не знал... видимо, его захлестнула волна общей мысли... Не так уж странно - он восприимчив, как все художники, вот и... Но эти объяснения не очень-то ему помогли - возвращаясь в дом Бреты, Марк Юний уносил это потрясение и память о проникающем взгляде старого волхва.
   Вскоре после этого он проснулся ночью от какого-то странного беспокойства. Ему подумалось, что горит лучина, но нет - изба была освещена другим, не ярким, но ровным белым светом, совсем не похожим на мигающее пламя лучины. И в этом мягком белом свечении он увидел, как Брета делает нечто странное, ему померещилось - прядет пряжу. Но нить она тянула не из комка льна, а - почудилось Юнию - из большой белой птицы, спокойно сидящей на столе. Тихо-тихо женщина что-то напевала. Марк Юний изумленно заморгал. Он пробовал разглядеть происходящее получше, но очертания всех предметов смазались, белая птица - кажется, это был белый лебедь - превратилась просто в комок белого сияния, а затем стало темно, и через миг Марк Юний снова провалился в забытье.
   Утром Брета сказала:
   - Зар говорит, из тебя может получиться певец. Хочешь, я отведу тебя к нему?
   - Певец? Из меня? - дзианганец расхохотался. О Абинт, что за дикарские выдумки! Он, первый среди диадзиалей галактики, будет драть горло в этих звериных песнопениях! Зар думает, что у него получится! Ха-ха!..
   Но в одну из прогулок по осеннему лесу ноги сами вынесли Юния к капищу. Вообще-то, ничто не принуждало его - просто дзианганец был поблизости и не удержался от любопытства. Он осторожно обошел святилище и остановился неподалеку от входа. На траве поблизости сидел Зар и играл на инструменте вроде рожка. Звуки были очень необычными - они напоминали звуки леса, природы: то шелестели листья, то чирикали пташки, то кричали гуси или какие-нибудь иные водные птицы, то ржал конь или ревел медведь, то плескала вода и шуршал камыш... Не видь Юний своими глазами источника звуков, он бы так и подумал, что это несутся голоса леса. Но он все видел и слышал сам - и не мог не признать, что это уже было настоящим искусством,- не таким, как в Дзиангаутси, но чем-то не хуже. А затем Зар отложил свой рожок и, слегка раскачиваясь из стороны в сторону, начал нараспев произносить какие-то заклинания, а скорее, так показалось дзианганцу, стихи - язык этот был незнаком Юнию.