Хартман и молодой альбинос лежали в стороне на расстеленных на земле одеялах. Американец время от времени забывался, обессиленный потерей крови, недосыпом, усталостью, альбинос бессонно озирался — вероятно, слишком разительной была перемена: он внимательно обозревал разноцветные осенние деревья, траву, цветы, увитые плющом дома и пристально всматривался в прозрачное высокое небо, где умиротворённо плыли невесомые пушистые облака.
   — Как ты? — присел возле него на корточки Бирс.
   — Нормально, — сдержанно и односложно ответил альбинос.
   — Очень больно?
   — Я привык.
   — Ты когда-нибудь видел небо?
   — Нет.
   — Никогда?
   — Никогда.
   — Нравится?
   — Я не знаю. Пусто.
   Да, он привык к тесноте, стенам, потолку, ограниченному пространству, даль и простор были для него пустотой, которая существовала вокруг неизвестно зачем.
   Бирс подумал, что юноша впервые видит солнце, траву, деревья и прочее, прочее, что люди знают с рождения. И какой же должна быть идея, если вера в неё лишает человека чего-то важного для него, столь же ценного, как и сама жизнь. Впрочем, она и жизни лишает с лёгкостью, словно это пустяк.
   В ожидании машин Бирс размышлял, как разговорить альбиноса, чтобы разузнать что-нибудь о Джуди. Пленника наверняка интересовало, что с ним станет, но он не задал ни одного вопроса, что, впрочем, и понятно было: когда человек обязан лишь выполнять приказ, он не должен задумываться, что его ждёт. Там, внизу, они не имели права задумываться о будущем, у них не было будущего, вернее, будущее означало для них новый приказ, и это было всё, что их ждало впереди.
   — Сейчас тебя отвезут в госпиталь, — наклонился Антон к альбиносу.
   — Зачем? — спросил альбинос.
   — Тебя там подлечат…
   — Чтобы убить? — с прежним равнодушием поинтересовался альбинос.
   Изо дня в день им твердили — плен означает смерть, они готовы были к ней, Бирс не замечал в пленнике ни страха, ни тревоги. Тот знал, что его ждёт, но сохранял спокойствие перед любой участью, какую уготовила ему судьба.
   — Почему убить? — удивился Бирс. — Вылечат, будешь жить.
   — Это обман, — убеждённо сказал пленник.
   — Обман — то, что тебе вбили в голову. Никто не собирается тебя убивать. Ты мне лучше скажи: ты действительно не знаешь, где американка?
   — Не знаю, — сказал он после затянувшейся паузы.
   Антон отошёл от него и медленно брёл по двору, размышляя: альбинос несомненно что-то знал, но таился. Бирс увидел в стороне машину сопровождения, дверцы были распахнуты, на переднем сидении сидел Першин и разговаривал по радиотелефону. Антон вдруг подумал, что надо позвонить домой.
   Впоследствии он пытался найти причину, но не мог: не было ему ни голоса, ни знамения, просто подумалось, что надо позвонить домой. И все же это не была случайность; вероятно, в пространстве возник сигнал, и Антон его получил.
   Першин, как правило, не разрешал никому пользоваться служебным радиотелефоном для частных разговоров — в любой момент могло поступить сообщение, да и вообще нельзя засорять эфир, а кроме того, командир опасался утечки информации.
   Бирс побрёл со двора в надежде отыскать автомат, однако, что-то, видимо, ощутил и Першин, потому что неожиданно окликнул его и молча протянул трубку радиотелефона.
   Замирая, Антон набрал номер и вдруг почувствовал, как у него ослабли ноги: Джуди была дома. Вначале ему показалось, что он ослышался, но нет, это была она — она!
   — Джуди… — растерянно пробормотал он.
   Услышав его голос, она заплакала:
   — Тони, где ты?! Приезжай скорее!
   Она сказала, что её отпустил охранник.
   — Как отпустил?! — не понял Антон. — Кто?!
   Это было немыслимо, верилось с трудом. Антон решил, что он чего-то не понял или она что-то путает, но было не до расспросов: Джуди вся тряслась от страха.
   — Тони, это ужасно, ужасно! Они могут вернуться! Я боюсь, приезжай скорей! — твердила она, не переставая, видно, натерпелась, бедняжка, ему стоило большого труда убедить её, что ничего не случится.
   — Поезжай, — сказал Першин, и это было похоже на приказ, но Бирс не уехал, прежде чем не известил Хартмана:
   — Стэн, вы слышите меня? Стэн!.. Джуди нашлась!
   Хартман открыл глаза, взгляд его блуждал, как бы не в силах остановиться на чём-то определённом. Наконец, он зацепился за лицо Бирса, но оставался мутным и замороченным, а потом стал яснеть, и Хартман очнулся.
   — Джуди нашлась! — повторил Бирс.
   — Неужели?! — обрадовался американец. — Она здесь?! Вы видели её?!
   — Нет. Я говорил с ней по телефону. Она дома.
   — Как дома? — не понял Хартман. — Где?! Как она туда попала?
   — Она говорит, что её отпустили. Охранник отпустил.
   — Вот видите, я был прав, — улыбнулся Хартман. — Если человеку дать шанс, он одумается. Джуди смогла убедить охранника.
   — По-английски? — спросил Бирс. — Или она под землёй выучила русский?
   «Что-то здесь не так», — думал он, но спорить не стал. Антон обратил внимание, как сосредоточенно прислушивается лежащий рядом альбинос: разговор шёл по-английски, но юноша явно прислушивался, Бирс отметил.
   Разумеется, Антон не поверил, что Джуди кого-то убедила. Да и разве можно было кого-то убедить там, внизу?
   И все же, все же — никуда от этого не деться — внизу нашёлся кто-то, кто нарушил грозящий смертью приказ. Да, кто-то не пошёл там за лживыми поводырями, а поступил по своей воле.
   Бирс подумал, что в толпе, орущей в тысячи глоток — «Распни его!» — всегда найдётся человек, способный промолчать или сказать «нет!».
   Молодой альбинос спас Хартмана, внизу нашёлся кто-то, кто не повиновался слепо. Оба решились на поступок, и это внушало надежду на здравый смысл людей.
   — Командир, я могу остаться? — спросил Ключников, подойдя к машине, в которой сидел Першин.
   — Где? — не понял капитан.
   — Здесь, рядом, — Ключников мотнул головой в сторону, за деревья, где поодаль виднелись дома.
   — Куда ты пойдёшь? Посмотри, на кого ты похож.
   Ключников и впрямь мог напугать любого: разрисованное камуфляжной краской, закопчённое пороховой гарью лицо напоминало африканскую маску; повстречайся прохожий, страха не оберётся.
   — Ничего, командир, — успокоил он Першина, — я быстро.
   — Оружие сдай, — напомнил он.
   Ключников сдал автомат, запасные рожки к нему, пистолет, штык-нож, газовые баллончики и неиспользованные гранаты, снял бронежилет и шлем и медленно побрёл со двора; в спину молча смотрели сидящие на траве люди.
   Аня была дома, спала. Ключников поднялся на лифте и открыл дверь своими ключами, которые она дала ему, когда он поселился у неё. Он зашёл в комнату, устало опустился на пол и смотрел на неё, спящую напротив. Она привыкла спать голой, так и спала, одеяло сползло, и он разглядывал её, стыдясь откровенности, с какой она лежала перед ним.
   Вот она, твоя любовь, в нескольких шагах, спит невинно, не подозревая, что ты здесь, рядом. А ты не можешь без неё, впрочем, это понятно, но ты не можешьи с ней, потому что её жизнь — это её жизнь, тебе в ней отведено мало места. И как тут быть, где выход?
   Он смотрел на неё, разметавшуюся во сне, и даже во сне она была свободна и своенравна и спешила куда-то, неподвластная никому.
   Аня пошевелилась, видно, почувствовала взгляд и потянулась томно и женственно; несмотря на усталость, он почувствовал желание. Она замороченно разлепила глаза и смотрела непонимающе, как бы не веря себе.
   — Это ты? — спросила она сонно.
   — А ты кого ждала? — поинтересовался он бесстрастно, хотя вопрос резанул его.
   — Никого, — ответила она, не мудрствуя лукаво, и он снова отметил про себя обиду в её словах.
   — Значит, я зря пришёл? — спросил он, откинувшись затылком к стене.
   Аня улыбнулась, зевнула и гибко, как кошка, потянулась, закинула руки за голову, не смущаясь своей наготы. Его всегда поражала свобода, с какой она открывала тело, словно ей неведом был стыд.
   — Какой ты чумазый, — улыбнулась она, зевая и обольстительно потягиваясь. — Иди в душ.
   — Нет, — отказался Ключников.
   В её глазах на мгновение мелькнуло удивление, но она промолчала и ждала продолжения.
   — Я не грязнее, чем любой из твоих знакомых, — сказал Ключников.
   — А-а… — понимающе кивнула она. — Вот как…
   — Да, так, — подтвердил он. — Не нравлюсь?
   — Уходи, — Аня натянула на себя одеяло, а он, напротив, принялся раздеваться.
   — Нет, — сказала Аня, когда он, раздевшись, приблизился к ней. — Не хочу.
   Не обращая внимания, он наклонился к ней, она закуталась в одеяло и отвернулась к стене.
   — От тебя дерьмом несёт, — поморщилась Аня с отвращением.
   — Вот и хорошо, — кивнул он удовлетворённо. — Как раз то, что нужно.
   Ключников потянул с неё одеяло, она не отдала, и какое-то время они сражались, словно это было не одеяло, а воинское знамя. В конце концов он одержал победу — стянул с неё одеяло и отбросил в сторону.
   — Не смей! Пошёл вон! — её просто трясло от ненависти и отвращения.
   Она яростно отбивалась, он и не подозревал в ней столько силы и злости, вероятно, злости было больше, и она давала ей силу. Ему пришлось приложить немало усилий, чтобы сломить сопротивление, они долго отчаянно боролись, прежде чем он одолел её. Но стоило ему добиться своего, она вдруг застонала, её лицо исказилось, глаза закатились от вожделения, и она с той же силой и яростью стала ему помогать; можно было подумать, что они сражаются не на жизнь, а на смерть.
   Он думал отомстить ей, унизить, но ничего не удалось; он испытывал странную досаду и опустошение, словно это она сделала с ним что-то против его воли.
   Беззвучно и неподвижно Аня лежала рядом, лицо у неё было спокойным, словно она, наконец, получила то, что давно ждала.
   — Черт знает что! — огорчённо произнёс Ключников. — Предупреждали меня: не имей дело с евреями! Не послушался, дурак, связался. Теперь расхлёбываю.
   — Что?! — встрепенулась Аня. — Что ты сказал?!
   Она даже села, чтобы получше услышать его — услышать и разглядеть — и неожиданно расхохоталась.
   — Ну наконец-то, наконец! — проговорила она сквозь смех. — А я все ждала, когда же, когда!.. Все думала: когда ты прорежешься? Наконец-то!
   Она продолжала смеяться и вдруг сдержала смех и глянула пытливо:
   — А ты знаешь, дружок, меня тут убить обещали…
   — Кто? — спросил Ключников, уже зная, уже предчувствуя.
   — Твои друзья.
   — Какие?
   — Не знаю, твои. Они так и сказали: твои друзья. Убьём, говорят.
   — За что?
   — За тебя. Прикончат, если не оставлю тебя в покое. Звонили, на улице подходили. Сказали, чтобы я убиралась.
   — Что ж ты молчала?
   — А что говорить? Скука. Я бы и сейчас не сказала, ты сам начал.
   — Глупости. Ничего они не сделают.
   — Как знать, как знать… — улыбнулась она легко. — О тебе заботятся: осквернили тебя евреи. Вот и ты туда же…
   — Я пошутил.
   — О да, конечно! Прекрасное чувство юмора! Веселье в морге!
   — Чушь все это, — он с досадой пожал плечами и отправился в ванную.
   Сергей долго мылся горячей водой, оттирая с себя минувшую ночь. Когда он вышел, Ани не было, он решил, что она спустилась в магазин, и вдруг она позвонила по телефону и сказала, чтобы он уходил, она не хочет его видеть. По тому, как спокойно она говорила, он понял: все обдумано, все решено. Ключников собрал вещи и поехал в общежитие отсыпаться.

 
   …едва Бирс переступил порог, Джуди кинулась ему на грудь, обхватила руками шею, прижалась и замерла. Он с горечью отметил про себя, как плохо она выглядит: осунулась, побледнела, глаза запали, красивые волосы ей остригли, можно было подумать, что она перенесла изнурительную болезнь.
   Джуди была убеждена, что сейчас за ней придут — опомнятся и придут, и если Антон не спрячет её, ей несдобровать. Страх застыл в её лице, в глазах, — утвердился, окаменел, и как Антон ни разубеждал её, что бояться нечего, все позади, она не верила, страх не таял, не отпускал.
   Бирс справился о загадочном охраннике. Да, её на самом деле выпустил молодой охранник, который каждый день водил её на допрос. Пока шёл допрос, он молча посиживал у дверей, обычно он стерёг пленниц на земляных работах, которые именовались трудовым воспитанием, и на собраниях, где обучали политической грамоте.
   Что ни день, охранник пристально разглядывал Джуди. Какая-то мысль неотвязно владела им, можно было подумать, что американка представляет для него некую загадку, которую он настойчиво пытается разгадать.
   Недели, что Джуди провела под землёй, показались ей кошмарным сном. Как правило, молодой охранник дежурил в паре с белесой девицей, которая нередко повторяла пленницам, что охотно возьмёт на себя исполнение приговора.
   Всех, кто обитал на поверхности, она относила к предателям. Девица была из тех, кто верил, что калёным железом нужно выжечь чуждые идеи, заблудших перевоспитать, неподдающихся уничтожить. Американку белесая охранница невзлюбила сразу.
   Джуди вообще тяжело привыкала к заточению. Особенно её угнетало тесное замкнутое пространство. Ей казалось, её замуровали. Она тяжело переносила отсутствие окон, дневного света, ей не хватало дали, со всех сторон тяжело давил бетон, любое помещение мнилось ей сумрачным каменным мешком.
   Узников всюду водили строем. Иногда от них требовали чеканить шаг: начальникам почему-то очень нравилось, когда марширующий строй, как один человек, общим ударом твёрдо ставил ногу. При этом они, похоже, хмелели, глаза их увлажнялись, в них загорался странный восторг.
   Дважды в неделю пленников строем водили на собрания гарнизона. На закрытые собрания, которые проводились каждый день, их не допускали, открытые собрания считались как бы поощрением. Начальники были уверены, что таким образом они выражают доверие, которое побуждает людей к подвигам и борьбе. Начальники свято верили, что само присутствие на собраниях перекуёт заблудших, вернёт им идеалы и устои, превратит в сознательных членов общества.
   Начальники вообще были убеждены, что общие собрания, чтение трудов вождей и земляные работы — все это способно творить чудеса: сплачивать людей и делать из них единомышленников.
   Судя по всему, у них в голове не укладывалось, что труды вождей могут кому-то прийтись не по вкусу, собрания вызовут скуку и досаду, а землекопные работы — отвращение и протест. Такого просто не могло быть, а если и случалось, то это было попрание святынь и подлежало безжалостному искоренению.
   Некоторые собрания вызывали все же любопытство — те, на которых решалось создание семьи. Брак в гарнизоне был наградой за политическую грамотность, за успехи в копке земли и боевой подготовке. Кандидатов на брак обсуждали порознь, словно они вступали в какую-то организацию, уклониться от обсуждения никто не имел права, как и выразить несогласие с решением собрания; собственная инициатива или шашни на стороне пресекались и строго наказывались.
   Белесая охранница терпеть не могла пленниц. Джуди приводила её в ярость.
   — Ничего, ничего, скоро будет приказ! Я сама, своей рукой… всех в расход! А эту американку… эту капиталистическую шпионку… — от ненависти охранница начинала задыхаться. — Мне на неё даже пулю жалко! Слишком легко для неё. Я штыком! Штыком! Пусть долго издыхает, медленно!
   Молодой охранник молчал, уставясь на Джуди пристальным неподвижным взглядом.
   Гарнизон жил по жёсткому распорядку, каждый шаг был расписан заранее, все знали, кому чем заняться в любую минуту.
   Когда Джуди доставили вниз, ей назначили дознавателя — старика из первого поколения. Он сразу определил её в шпионки по причине иностранной принадлежности; она не смогла ничего ему объяснить.
   Бирс отчётливо представил её растерянность, испуг, немоту, беспомощность, невыносимое кромешное одиночество — ведь она даже не могла перекинуться ни с кем словом. Джуди не понимала, чего от неё хотят, лишь смотрела затравленно, когда на неё кричали.
   К счастью, среди пленниц нашлись знающие язык, с их помощью Джуди кое-как стала объясняться с охраной и следователем. Старик утверждал, что американские капиталисты послали Джуди выведать подземные секреты, по этой причине она заслуживает смертной казни, но её помилуют, если она откроет американские секреты и согласится работать на подземный гарнизон.
   Это было нелепо и было смешно, если б не было страшно.
   Судя по всему, альбиносы добивались, чтобы их боялись. Они помышляли о власти, а власть давал страх. И надо сказать, они своего добились: их боялись.
   Их боялись в Москве, страх перед ними был сродни страху перед аллигатором, к примеру, так, вероятно, боялись когда-то большевиков, а позже их последышей: то был тяжёлый, удушающий, не поддающийся рассудку страх перед тупой жестокой силой, которой нельзя ничего объяснить.
   Джуди страдала: её окружал абсурд, нелепый мир, непостижимая чужая планета, на которую её неведомо как занесло. Все, что происходило вокруг, было лишено всякого смысла. Это был полный бред, несуразность, вывих мозга, буйство больной фантазии, судорога сдвинутого ума. Иногда ей казалось, что она вдруг проснётся, и всё, что её окружает, сгинет, исчезнет, канет, как мимолётный кошмар. Но дни шли за днями — ничего не менялось.
   Позже она поняла: это была школа рабства. Изо дня в день их учили рабству, в этом и заключался высший смысл невероятной бессмыслицы, которая её окружала. Джуди поняла, что спасение лишь в одном: нельзя подчиняться.
   Она решила сопротивляться — каждой мыслью, воспоминаниями, всей душой, каждым вздохом, всеми силами, какие могла собрать.
   Это было тем более трудно, что в бункере цвело доносительство. Это был общественный долг и вменялось в обязанность. Уклонение от доноса приравнивалось к измене.
   О, здесь царил настоящий культ доноса! Под землёй донос превозносили, как доблесть, на этом воспитывали детей, доносчик считался героем, достойным славы и подражания.
   Все было прекрасно организовано, отлажено — никакой суеты, отсебятины: продуманная система, устойчивый, рассчитанный на века механизм.
   В гарнизоне каждый имел свой день и час для доноса. Накануне разрешалось внеочередное посещение бани, что само по себе было изрядным поощрением, учитывая расход мыла и воды. В день доноса виновник принаряжался насколько это было возможно, во всяком случае, порцию гуталина для башмаков выдавали неукоснительно.
   Сослуживцы торжественно и даже с воодушевлением провожали доносчика до дверей конторы, зная наперёд, что в доносе всем им найдётся место.
   Исполнив долг, доносчик принимал поздравления и, как донор, получал дополнительный обед. Впрочем, в гарнизоне донос и был чем-то сродни донорству — почётный долг, святая обязанность.
   У детей первый донос праздновали в яслях, как первое причастие: причащённый получал подарок и дополнительный компот. Торжественный день помнили всю жизнь.
   Так было заведено с первых дней, как отцы-основатели спустились под землю, и с тех пор улучшалось, улучшалось, пока не достигло совершенства.
   Кормили в гарнизоне скудно. Начальники получали дополнительный паёк — чем выше должность, тем лучше и обильнее полагалось питание. Но основная масса жила впроголодь, и потому день доноса был как праздник, ожидали его с нетерпением: доносчику причитался двойной обед.
   Джуди никак не могла взять в толк, почему подземные обитатели позволяют так с собой обращаться. Неужели причина заключалась в идее, которая сплачивала всех и во имя которой они готовы были терпеть?
   Но нет, Джуди понимала, что идеи, обрекающие людей на лишения и невзгоды, владеют душами и умами короткое время, потом терпение тает, вера в идею угасает, угасает, превращая поклонников во врагов. Так что держаться долгое время на идее режим был бы не в состоянии, и не в этом состояла причина долгого терпения обитателей бункера. Джуди терялась в догадках.
   Где было ей понять, что главная причина состоит в другом: в страхе и в ненависти.
   Они боялись поверхности, боялись и ненавидели, жизнь наверху была для них страхом Господним, ненависть к врагу сплачивала, как никакая идея не могла сплотить.
   Внизу все было понятно, известно, все строго обозначено — что можно, что нельзя, за что похвала и награда, за что наказание.
   Внизу всегда, сколько они помнили себя, у них был кров. В назначенное время они получали пищу — пусть скудную, но от голода никто не умирал, в назначенный срок меняли бельё и одежду. Каждую минуту они знали, что кому делать, чем заниматься — никакой путаницы, неразберихи, во всем железный выверенный уклад, раз и навсегда заведённый порядок. Так было всегда, и они знали, так будет и впредь. И потому чувствовали они себя уверенно, под надёжной защитой.
   Поверхность представлялась им адом кромешным. То, что им внушили, что они знали понаслышке, страшило. На поверхности царил хаос, человек там был беспомощным ребёнком, брошенным на произвол судьбы. Наверху все были предоставлены сами себе, никто о них не думал, не заботился: самим следовало печься о жилище и одежде, самим добывать хлеб насущный, самим думать о будущем и растить детей. Все было неопределённым, зыбким, непредсказуемым, а потому — страшным.
   Что ж, бывший заключённый, отбыв срок, боится выйти на свободу. А разве служивый человек не боится оказаться вне армии — в беспорядке и непредсказуемости гражданской жизни?

 


23


   За недели, проведённые под землёй, Джуди многое поняла. Это была особая школа, ускоренный курс. Джуди сопротивлялась, как могла: молилась, вспоминала дом, книги, друзей, работу, Голливуд, занятия спортом, свои романы, а главное — Антона, наверняка он искал её — она была убеждена, искал, чтобы спасти.
   Джуди приучила себя терпеть голод, спать на нарах, обходиться без белья, мыла и шампуня, без комфорта, к которому она привыкла. Она училась копать землю, но больше делала вид, что копает, да и вообще надо было научиться притворству, чего она никогда не умела; здесь в этом заключалась борьба за выживание. Так уж повелось, что люди, живущие под властью одной идеи, должны уметь притворяться, иначе им не выжить.
   И все же Джуди не вынесла бы этого существования, не выдержала бы и двух недель, не приди ей на помощь другие узницы. Они жалели её и учили всему, что даётся долгой неволей — множеству ухищрений, которые знают опытные заключённые.
   В особенности Джуди сблизилась с двумя женщинами, знающими английский язык. Впоследствии она вспоминала о них с нежностью и думала, как повезло ей на подруг: то была настоящая удача, послание небес.
   Маша была молодой утончённой женщиной с изысканными манерами, филологом по образованию. Вера отличалась крупным телом, физической силой, громким голосом и грубоватым обращением. Она заведовала хозяйством в посольстве, английский язык понимала, но говорила с трудом.
   Маша знала язык в совершенстве. На староанглийском она в подлиннике читала Шекспира, наизусть знала стихи Вудсворта и Китса, и она назвала Джуди многих американских писателей, о существовании которых Джуди не подозревала.
   Но не это было её особенностью. Она обладала редким талантом, который высоко ценится в России: Маша виртуозно ругалась матом.
   После объяснений с ней белесая охранница, которую звали Сталена, что означало — Сталин-Ленин, приходила в бешенство и так истошно орала, что все опасались, как бы её не хватил удар. Сама Маша никогда не повышала голоса, всегда была предельно вежлива и корректна.
   — Ты, Сталена, — блядь, — говорила она тихо, но так проникновенно, как будто поверяла самое сокровенное. — А если учесть, что в твоём имени ещё двое, ты блядь в кубе. Целая блядская компания. Никогда не думала, что в одном человеке может быть столько блядства. Поздравляю тебя!
   — Ох, Машка, не сносить тебе головы! — ужасалась Вера и обращалась к Джуди. — Не слушай её, девка. Ты, главное, помалкивай, держи язык за зубами, — говорила она по-русски, а по-английски могла лишь произнести. — Надо молчать!
   Когда Сталена особенно свирепствовала и приходила в исступление, Вера не на шутку боялась за Машу:
   — Что ты на рожон лезешь? Слышала, что она тебе сулит?
   — Будет приказ, нас всех прикончат. А пока нет приказа, эта стерва не посмеет, у них строго, — отвечала Маша, которая не могла отказать себе в удовольствии. — Может, мы её раньше в говне утопим.
   Пленницы давно вынашивали эту идею и постоянно размышляли, как её осуществить. Идея возникла задолго до появления Джуди под землёй.
   На работу Сталена и молодой охранник-альбинос водили пленниц в дальний забой. Сюда из тоннеля вела длинная штольня, от которой отходили обширные штреки, и каждый утыкался в грунтовый забой.
   Туалет для пленниц и охраны был устроен здесь же, в штреке: узницы отрыли в стене карман, а чтобы удержать породу, подвели под неё крепь и под её защитой выкопали в грунте яму, сколотили над ней помост и соорудили досчатый скворечник, как водится на Руси.
   Отхожее место оборудовали на два очка с перегородкой между ними: для пленниц и для охраны. Этим и воспользовалась Маша, сочинив искусный сюжет, хотя пленницы долго не решались осуществить затею.
   Определиться им помогла сама Сталена. С помощью Джуди, правда. Заметив, что Джуди перестала копать и устроила себе передышку, охранница налетела на неё с гневным клёкотом:
   — А ну, работай, шпионка! Живо! — и она замахнулась на Джуди автоматом.