Мрачная драма, разыгранная в Доме союзов, была менее кровавой, чем последующие показательные процессы Сталина. Только одиннадцать так называемых шахтинских саботажников были приговорены к смертной казни, шестеро были оправданы за то, что они точно сыграли роль, написанную для них ОГПУ. Для большинства зрителей, присутствовавших на заседаниях суда, и читателей советских газет назидательная драма прошла вполне убедительно: «классовый враг среди нас», состоящий в заговоре с контрреволюционерами за рубежом, был очень удобным козлом отпущения, на которого можно было свалить все лишения, в противном случае ложившиеся на совесть руководителей страны. На апрельском 1928 года Пленуме Центрального Комитета Сталин поведал о крупном заговоре, в котором так называемое шахтинское дело было лишь одним из звеньев.
   «Было бы глупо полагать, что международный капитал оставит нас в покое. Нет, товарищи, это неправда. Классы существуют, и существует международный капитал, и он не может спокойно смотреть, как развивается страна, строящая социализм. Раньше международный капитал пытался свергнуть Советскую власть с помощью прямой военной интервенции. Эта попытка провалилась. Теперь он пытается и будет пытаться в будущем ослабить нашу экономическую силу с помощью невидимой экономической интервенции, не всегда явно, но вполне серьезно организуя саботаж, планируя всевозможные „кризисы“ в той или иной отрасли промышленности, тем самым обеспечивая возможность будущей военной интервенции. Все это неотъемлемая часть классовой борьбы международного капитала против Советской власти, о случайностях не может быть и речи.»
   Те офицеры КГБ, с которыми Гордиевский беседовал спустя 50 лет после шахтинского процесса, признавали, что он был результатом шпиономании. Однако во времена Гордиевского КГБ все еще не мог официально этого признать. Даже в секретных материалах КГБ, составленных в 1978 году под руководством начальника Второго главного управления (контрразведка) Григория Федоровича Григоренко, говорится, без всяких на то оснований, что шахтинское дело было настоящим заговором. С приходом к власти Горбачева КГБ все еще продолжал настаивать на сталинской интерпретации шахтинского дела 1928 года. В рассекреченных материалах, опубликованных в 1979 году, говорится:
   «Совершенно очевидно, что вредители, шпионы и диверсанты, которые выступили в конце 20-х годов единым антисоветским фронтом, представляли серьезную угрозу для развития социализма и укрепления оборонной мощи нашего государства. Разоблачение этой враждебной подпольной организации органами ОГПУ и его спецслужбами помогло партии и правительству сорвать планы международной реакции.»
   В 1928 году эта теория заговоров воспринималась чрезвычайно серьезно, по-видимому, даже большинством офицеров ОГПУ, которые фабриковали доказательства для шахтинского процесса. Сталинская Россия пережила шпиономанию, которая охватила большинство европейских государств во время Первой мировой войны. В первые недели войны в лондонскую полицию поступали доносы на «многие тысячи» так называемых немецких шпионов. Ни один из этих доносов не имел под собой никаких оснований. «Шпиономания, — писал начальник столичной спецслужбы метрополии Бэзил Томсон, — приобрела характер страшной эпидемии, которая сопровождается страшными галлюцинациями, не поддающимися лечению.» До конца войны некоторые министры и часть общественности были убеждены в том, что срывы на производстве и другие происшествия, мешающие армии успешно вести военные действия, были результатом заговоров и вражеской подрывной деятельности. В нашумевшем в 1918 году уголовном деле по обвинению в клевете присяжных убедили в том, что немецкая секретная служба располагала «черной книгой», в которой значилось 47 тысяч имен сексуальных извращенцев, в основном занимающих высокие посты в Великобритании, которых шантажировали, с тем чтобы сорвать военные планы.
   В начале Второй мировой войны Европой вновь овладела шпиономания. В 1940 году после захвата немцами Франции и Нидерландов, Британию охватил страх перед «Пятой колонной» вражеских диверсантов, который мало чем отличался от шпиономании времен Первой мировой войны. В докладе, составленном в июне службой внутренней разведки, говорилось: «Истерия по поводу „Пятой колонны“ приобретает опасные масштабы». Некоторое время даже Уинстон Черчилль и его начальники штабов считали, что необходимо осуществить «самые жесткие меры» для того, чтобы покончить с несуществующей на самом деле опасностью.
   Миф об огромных отрядах «Пятой колонны», который будоражил умы в западных странах во время войны, а также «охота на ведьм» времен холодной войны, главным образом, за вымышленными коммунистами в Соединенных Штатах, возглавляемая сенатором Джозефом Маккарти, помогают понять, почему у Сталина возникла навязчивая идея об антисоветской подрывной деятельности. Но сталинская «охота на ведьм» значительно отличалась как по форме, так и по масштабам от того, что испытал Запад. Обеспокоенность Черчилля по поводу «Пятой колонны» вскоре прошла. Уже к концу 1940 года он приходит к выводу, что «поиски ведьм» не приносят ничего, кроме вреда. Во время холодной войны американская администрация была не инициатором, а скорее — одним из объектов маккартизма. Главным же «охотником за ведьмами» в Советском Союзе был сам Сталин.
   В отличие от Запада, где количество жертв охоты за вымышленными шпионами и диверсантами в течение двух мировых войн и преследований вымышленных коммунистов во время холодной войны исчислялись единицами, в Советском Союзе в 30-е годы вымышленные враги народа уничтожались миллионами. Сталин и его пособники, использовав вымышленный шахтинский заговор, положили конец эпохе НЭПа, эпохи терпимости к буржуазным интересам, и начали последовательное наступление на «классовых врагов», подрывающих экономику: буржуазных специалистов в промышленности и кулаков (зажиточных крестьян) на селе. Покончив с «левой оппозицией», Сталин присвоил себе ее радикальную политику коренного социалистического переустройства советской экономики. Бухарин и «правая оппозиция», которые выступали за менее радикальную политику, основанную на компромиссе, а не на классовом конфликте, оказались более простой мишенью, чем «левая оппозиция». В январе 1929 года Бухарин был выведен из состава Политбюро. Одной из главных причин, побудивших сталинское руководство провести в течение следующего года ускоренную программу индустриализации в качестве основной части пятилетнего плана и обязательную коллективизацию на селе, направленную на уничтожение «кулака как класса», было хроническое чувство неуверенности перед лицом классовых врагов внутри страны и империалистов за границей. Обращаясь к Центральному Комитету в ноябре 1928 года, Сталин настаивал на том, что выживание «социализма в одной стране» зависит от способности советской экономики обогнать Запад: «Или мы сделаем это, или нас раздавят». Он повторил свои слова в феврале 1931 года:
   «Одной из отличительных черт истории старой России было то, что ее постоянно били из-за ее отсталости… Мы на 50 или 100 лет отстали от развитых стран. Мы должны сократить эту дистанцию за 10 лет. Или мы сделаем это, или мы пропадем.»
   Идеализм и отсутствие уверенности в безопасности легли в основу сталинской идеи переустройства советской экономики. Перспектива великого скачка в развитии социалистической экономики зажгла умы нового поколения членов партии, повторив тем самым ленинский опыт 1917 года. 50 лет спустя советский диссидент Петро Григоренко вспоминал, с каким «энтузиазмом и страстью» он и другие молодые коммунисты восприняли слова Сталина, который назвал 1929 год «годом великого перелома»:
   «Не хватало хлеба, были длинные очереди, вот-вот должны были ввести карточки и должен был начаться голод, но несмотря на это, мы все были увлечены идеей Сталина, мы все скандировали: „Да, великий перелом, ликвидация мелких крестьянских хозяйств, уничтожение самой почвы, на которой может возродиться капитализм. Пусть только акулы империализма попробуют напасть на нас! Мы на верном пути к победе социализма!“
   Сталинская экономическая программа завоевала на свою сторону многих из тех, кто в прошлом поддерживал Троцкого. Пятаков, председатель правления Госбанка и бывший ближайший соратник Троцкого, обращаясь в октябре 1929 года к Совету народных комиссаров с пламенной речью, сказал: «Настал героический период нашего социалистического строительства».
   «Героический период» социалистического строительства, который явился источником энтузиазма для многих членов партии, нуждался в инструменте принуждения ОГПУ. В ноябре 1929 года все заключенные, отбывавшие наказание сроком более трех лет за якобы политические или уголовные преступления, были переведены в ведение ОГПУ, чья широкая сеть трудовых лагерей (ГУЛАГ) быстро выросла в 30-е годы в главный источник принудительного труда для советской экономики. Идеалистическая вера и грубая сила первой пятилетки преобразовали советскую промышленность. Ставя недостижимые производственные задачи с уверенностью в том, что «нет такой крепости, которую бы не взяли большевики», удалось добиться гораздо большего, чем можно было бы предположить, исходя из реальной ситуации в стране. Возникли новые промышленные центры на Урале, Кузбассе и Волге, на пустом месте выросли города Магнитогорск и Комсомольск-на-Амуре, новая техника пришла в отдаленные районы Казахстана и Кавказа, была построена гигантская плотина на Днепре, практически утроился выпуск электричества. Все это было сделано в начале 30-х годов, когда депрессия, породившая июльскую трагедию на Уолл-стрит в 1929 году, привела Запад к полному упадку. Советские официальные лица с гордостью сравнивали успехи социалистического строительства с неразрешимыми противоречиями международного капитализма.
   В глазах советских людей депрессия не сделала капитализм менее опасным. В июле 1930 года Сталин говорил: «Каждый раз, когда капиталистические противоречия начинают обостряться, буржуазия направляет свой взор на СССР, словно говоря: „Не можем ли мы решить это или другое противоречие капитализма или все противоречия, вместе взятые, за счет CCCP, страны Советов, цитадели революции, которая самим своим существованием революционизирует рабочий класс и колонии… ?“ Вот почему существует тенденция к авантюристическим нападкам на СССР, к интервенции, тенденция, которая укрепляется в результате кризисов.»
   После поражения консерваторов на всеобщих выборах в июне 1929 года, с приходом к власти второго лейбористского правительства во главе с Рамсеем Макдональдом и восстановлением англо-советских отношений, Британия больше не рассматривалась Советским Союзом как главный источник военной угрозы. Угроза войны, по словам Сталина, теперь исходила от Франции, «самой агрессивной и милитаризованной страны из всех агрессивных и милитаризованных стран.» Опасения русских усиливались еще и тем, что Франция начала кампанию против СССР, обвиняя его в том, что он ведет политику «демпинга» на западных рынках. В октябре 1930 года французский министр торговли и промышленности отдал распоряжение об ограничении импорта советских товаров и пытался убедить союзников Франции в Восточной Европе последовать его примеру. В ответ Советский Союз полностью запретил ввоз французских товаров и публично осудил агрессивные планы французского империализма. «Французский план, — утверждал Вячеслав Молотов, председатель Совнаркома и будущий комиссар иностранных дел, — заключался в том, чтобы организовать экономическую блокаду СССР в качестве подготовки к вооруженному нападению.»
   Новая угроза внешней агрессии подстегнула охоту за внутренними саботажниками, вступившими в союз с иностранцами, особенно с французскими империалистами. 22 сентября 1930 года в прессе было объявлено о том, что ОГПУ обнаружило «контрреволюционное общество», состоящее из 48 профессоров, агрономов и руководителей пищевых предприятий во главе с профессором Александром Рязанцевым. Все они обвинялись в срыве продовольственных поставок. На следующий день передовицы всех газет были заполнены резолюциями собраний трудовых коллективов, призывающими к расправе над контрреволюционными заговорщиками. 24 сентября было объявлено о том, что все 48 злодеев были расстреляны. В газетах публиковались выдержки из их заявлений, в которых они признавались в невообразимых преступлениях. По сообщению советской прессы, в сотнях трудовых коллективов прошли митинги, на которых рабочие «сердечно благодарили славное ОГПУ, обнаженный меч революции, за прекрасную работу по ликвидации этого грязного заговора».
   После почти каждого срыва поставок или крупной аварии на производстве, ОГПУ раскрывало еще один «грязный заговор». Одним из самых крупных вымышленных заговоров, раскрытых во время первой пятилетки, был заговор «подпольной Промышленной партии», в котором приняли участие две тысячи инженеров и плановиков, задумавших свергнуть Советскую власть и для этого вступивших некоторое время тому назад в сговор с генеральными штабами десятка государств, возглавляемых Францией, видными французскими государственными деятелями Раймоном Пуанкаре и Аристидом Брианом, а также с такими известными за границей людьми, как Лоуренс Аравийский, нефтяным магнатом Генри Детердингом и, конечно, русским белым Временным правительством в Париже (два члена этого правительства, как потом выяснилось, уже умерли к тому времени), которое хотело вернуться в Россию и восстановить капитализм. Исполнительный комитет Промышленной партии, состоящий из восьми человек, судили показательным судом, который проходил в некогда впечатляющем своей красотой здании бывшего Дворянского собрания. Открытие процесса сопровождалось колоссальной манифестацией более полумиллиона рабочих и служащих, которые, шагая по снегу, выкрикивали: «Смерть! Смерть! Смерть!» Было объявлено о том, что во время заседания суда банды империалистических агентов могут в любое время попытаться спасти обвиняемых и начать массовую кампанию по саботажу. Но после страстного призыва, с которым обратился стареющий Максим Горький к рабочим, крестьянам и интеллигенции всего мира, вражеские агенты отказались от своих планов, и воображаемая угроза войны была отведена.
   Полвека спустя КГБ, несмотря ни на что, продолжает настаивать на том, что Промышленная партия была подлинным «подпольным шпионским центром, направляемым и финансируемым западными секретными агентами, а также бывшими крупными русскими капиталистами, находившимися в Париже». Гордиевский не знал ни одного сотрудника КГБ, который относился бы к этой глупости серьезно. На первый взгляд 50 лет тому назад, в 30-е годы, отношение сотрудников ОГПУ к этому процессу было столь же циничным, а дело Промышленной партии от начала до конца было не чем иным, как вымыслом. Но в действительности все было не так просто. Сотрудники ОГПУ действительно обнаружили недовольных инженеров и руководящих работников, которые ненавидели советский режим и поддерживали различные связи с белым зарубежьем. Неизлечимая мания видеть во всем заговор заставила ОГПУ решить, что оно имеет дело с высокоорганизованным контрреволюционным заговором, в котором империалистические агенты обязательно должны играть определенную роль. Затем коллективно был написан сценарий и поставлена драматическая пьеса о заговоре в назидание советскому народу, его друзьям в Коммунистическом Интернационале и другим прогрессивным силам за рубежом. Признания самих «заговорщиков» делали сталинские назидательные спектакли еще более убедительными. В 1967 году одна из жертв ранних показательных процессов дает следующее письменное показание под присягой прокурору СССР, рассказав о методах, которые применяло ОГПУ для получения показаний:
   «Некоторые поддавались обещаниям о вознагражении, другие, кто пытался сопротивляться, „делались разумными“ после физических методов воздействия… Их били по лицу, голове, половым органам, бросали на пол, пинали ногами, душили до тех пор, пока кровь не переставала поступать к голове, и т.д. Их держали на конвейере, не давая заснуть, бросали в карцер, — полураздетых, босых, в холодную камеру или в камеру без окон, где было невыносимо жарко и душно… Для некоторых устрашение. такими методами с соответствующей демонстрацией было достаточным.»
   Очень немногие из тех, для кого устраивались эти показательные процессы, сомневались в их подлинности. Даже троцкисты, несмотря на то, что и их преследовало ОГПУ, были уверены в существовании заговора Промышленной партии. Троцкий считал, что «специалисты-вредители» были «наняты иностранными империалистами и продажными русскими эмигрантами». Члены подпольной троцкистской организации в Москве считали, что гнев рабочих, направленный на «специалистов-вредителей», является убедительным свидетельством «их подлинного революционного энтузиазма». Рабочий с фабрики «Красный пролетарий» рассказывал 40 лет спустя: «Гнев и возмущение рабочих, которые клеймили деяния предателей, останутся в моей памяти на всю жизнь».
   Результаты процесса над Промышленной партией оказались совершенно неожиданными. Под аплодисменты и радостные возгласы зрителей судья вынес пять смертных приговоров. Два дня спустя было объявлено, что смертные приговоры заменены на десятилетний срок заключения. Впоследствии некоторых тайно оправдали. Такая перемена настроений была вызвана исключительно экономическими причинами. Несмотря на подготовку нового поколения технократов, быстрое развитие страны в первой пятилетке выявило очевидную зависимость советской экономики от знаний «буржуазных специалистов». Выступая на конференции руководителей промышленности, состоявшейся в начале 1931 года, Серго Орджоникидзе, который возглавил Высший совет народных хозяйств страны во время процесса над Промышленной партией, подчеркивал необходимость «осторожного подхода к специалистам», которые «работают честно». Весной Совет пересмотрел рад дел сосланных или заключенных и тюрьму инженеров, которые подали аппеляцию. Сам Сталин лицемерно заявил в июне 1931 года: «Мы всегда рассматривали и продолжаем рассматривать „нападки на специалистов“ как вредное и отвратительное явление.» Сталин призывал «к максимально осторожному отношению к специалистам, инженерам и техникам старой школы, которые решительно перешли на сторону рабочего класса.» Редко выступавший в прессе Менжинский, отмечая в своей статье в «Правде» мудрость сталинской речи, подчеркивал, что Дзержинский часто использовал имеющиеся у ОГПУ средства для «защиты специалистов от различного рода преследований».
   Однако мораторий на «нападки на специалистов» не положил конец шпиономании. Сталин и многие сотрудники ОГПУ продолжали считать, что контрреволюционный заговор предателей и иностранных врагов был частью долгосрочного плана по саботажу советской экономики. В марте 1933 года шесть английских инженеров-электриков компании «Метрополитен Викерс», работавшие на строительстве одного из промышленных объектов в России, были арестованы вместе с большой группой вредителей по обвинению в саботаже и шпионаже. Если не считать того, что английские инженеры получили информацию о советской экономике, которая, по словам исполнительного директора «Метро-Вик», «носила общий характер» (возможно, подобную информацию можно было свободно получить и на Западе), саботаж, как и в предыдущих случаях, был чистым вымыслом. К этому времени процедура проведения показательных процессов в здании бывшего Дворянского собрания была уже хорошо отработана. Русские обвиняемые признались в совершении вымышленных преступлений: «Словно послушные животные, готовые беспрекословно подчиняться малейшему движению хлыста в руках дрессировщика, все они внимательно следили за прокурором Вышинским. Когда им предоставили „последнее слово“, все они просили о помиловании и обещали искупить вину, причем речь каждого из них по своему стилю и выражениям сильно напоминала аналогичные выступления подсудимых, проходивших по шахтинскому делу.»
   Английские инженеры сыграли свою роль менее профессионально. Двое из них еще до суда во всем «признались» ОГПУ, но во время заседаний суда они оба отказались от своих показаний (один, правда, впоследствии вновь изменил свое решение). Другой обвиняемый в ходе открытого слушания выступил с беспрецедентным заявлением, сказав, что «обвинение сфабриковано… и основано на показаниях, которые дали запуганные заключенные». Все русские обвиняемые, за исключением одного, а также два инженера «Метро-Вик» были приговорены к различным срокам тюремного заключения. В ответ на это английское правительство объявило торговое эмбарго, которое было отменено в июле 1933 года, после того как британские инженеры были освобождены.
 
 
   Во время первой пятилетки ОГПУ возглавляло не только борьбу с саботажем в промышленности, но и кампанию по коллективизации сельского хозяйства. Самым значительным достижением насильственной коллективизации стало то, что Сталин назвал «ликвидацией кулаков как класса». Поскольку кулаки были заклятыми врагами движения коллективизации, их уничтожение было одним из главных условий ее проведения. «Кулаками» называли не только зажиточных, но и всех, даже бедных крестьян, которых подозревали в сопротивлении коллективизации, например, тех, кто регулярно ходил в церковь. Первые массовые аресты глав кулацких семей были произведены ОГПУ в конце 1929 года. Все они были расстреляны. Затем, в начале 1930 года тысячи кулацких семей были согнаны на железнодорожные станции, погружены на платформы для перевозки скота и отправлены в необжитые районы арктической части Сибири, где и были брошены на произвол судьбы. Политбюро меньше всего заботило, выживут они или нет. Эта операция по переселению около 10 миллионов крестьян оказалась слишком масштабной для ОГПУ. 25 тысяч молодых членов партии, так называемые «двадцатипятитысячники», пройдя двухнедельный курс подготовки, были направлены в сельскую местность для оказания помощи ОГПУ по выселению кулаков и организации колхозов. Уверенные в своей правоте, с удивительными жестокостью и рвением, они боролись с классовым врагом, замышляющим контрреволюционный заговор с целью воспрепятствовать победе социализма. Их опыт поколение спустя был повторен красными гвардейцами во время проведения культурной революции в Китае. Один из «двадцатипятитысячников», Лев Копелев, впоследствии писал: «Я был уверен, что мы были солдатами невидимого фронта, которые вели войну против кулаков и саботажников во имя хлеба, в котором нуждалась страна в первую пятилетку.» Но для некоторых старых офицеров ОГПУ то, что они испытали, видя страдания и ужас миллионов выселяемых из своих домов крестьян, оказалось невыносимым. Исаак Дойчер рассказывал о своей встрече с уполномоченным ОГПУ, который недавно вернулся с задания из деревни: «Я старый большевик, — говорил он мне со слезами на глазах, — я боролся против царя, потом воевал на Гражданской войне, неужели я делал все это для того, чтобы теперь окружать деревни пулеметами и приказывать своим солдатам стрелять не глядя в толпу крестьян? Нет, нет и нет!»
   К началу марта 1930 года «двадцатипятитысячники» согнали более половины крестьян в колхозы, тем самым ввергнув село в полный хаос. Сталин был вынужден отдать указ о приостановке этой кампании с тем, чтобы обеспечить весенний сев. После публикации в «Правде» 2 марта статьи «Головокружение от успехов», в которой Сталин лицемерно обвинил уполномоченных в несоблюдении «принципа добровольности», количество колхозников сократилось более чем наполовину. Однако после успешного сбора урожая насильственная коллективизация возобновилась.
   Ущерб, нанесенный колхозами, низкие урожаи, резко возросшая продразверстка, засуха и неурожай 1932 года — все это вместе явилось причиной самого страшного голода за всю историю Европы XX века. В 1932—1933 годы от голода умерло почти 7 миллионов человек. Один из партийных активистов, работавший на Украине, которая больше всего пострадала от голода, впоследствии вспоминал: «Страшной весной 1933 года я видел, как люди умирают от голода. Я видел женщин и детей с вспухшими животами, кожа у них становилась синей, но они все еще дышали, хотя глаза у них были пустые, безжизненные. И трупы, трупы, мертвые тела в рваной овчине, на ногах грязный войлок, трупы в крестьянских хатах, на тающем снегу…
   Но он не потерял веры: «Я убедил себя, объяснил себе, что я не должен поддаваться расслабляющему чувству жалости. Мы воплощали историческую необходимость, мы исполняли свой революционный долг… Я был убежден в том, что осуществлял великое и необходимое преобразование на селе и что их горе и страдания были результатом их невежества или махинаций классового врага».
   Пока на Украине бушевал голод, ОГПУ продолжало раскрывать случаи саботажа «классового врага» и «контрреволюционных заговорщиков», среди которых были ветеринары, якобы морившие скот, сотрудники метеорологической службы, в полном составе обвиняемые в фальсификации метеосводок, служащие, которые якобы портили трактора и подмешивали сорняки в посевное зерно, и председатели колхозов, которые не смогли выполнить невыполнимые планы. Станислав Косиор, первый секретарь ЦК КП Украины (впоследствии расстрелянный во время великого террора), объявил, что «целые контрреволюционные гнезда были обнаружены в Народных комиссариатах образования, сельского хозяйства и юстиции, Институте марксизма-ленинизма Украины, Сельскохозяйственной академии, Институте имени Шевченко и т.д.»