Тогда я не вытерпел - задрожал от соболезнования, заорал, закричал что было силы.
   - Эх, ты! - сказал мне со стоном Мнесилох. А другой палач ударил меня кончиком кнута.
   - Стойте! - Это явилась Артемисия. - Царь царей приказал немедленно заключить этих перебежчиков в корабельную тюрьму. Освободите старика. Скорей!
   Палачи отступили.
   - А ты, царский слуга, - обратилась она к мидянину, - ступай доложи сыну богов, что, несмотря на пытки, перебежчики настаивают на своем.
   Мидянин недоверчиво проворчал, помедлил, но отправился.
   Нас окружили воины Артемисии в хвостатых греческих шлемах; ослабевшего Мнесилоха подхватили под руки и повели.
   Но почему нас ведут крадучись, бегом, почему Артемисия торопит с тревогой: "Скорей, скорей!"?
   МЯТЕЖНИКИ
   И вот мы заперты в каморке на корме корабля. Каморка медленно поднимается и опускается; пустой кувшин перекатывается из угла в угол. Скрипит, двигается, стонет деревянное чрево корабля. В зарешеченное окошко видно, как взлетает зеленая волна и плескается к нам в окошко, а у каждого из нас тошнота притаилась в горле и голова мутится.
   Куда плывет корабль Артемисии, мы не знаем, чувствуем только, что идет полным ходом и что весь персидский флот к середине дня пришел в движение.
   Слышны мерные постукивания молотка, которым отбивают такт гребцам, чтобы они равномерно двигали веслами; скрипят уключины, и рабы поют негромко и протяжно, не заглушая шорох волн о деревянные борта.
   - Эй, лягушонок! - Мнесилох так и впился в зарешеченное окошечко. - У тебя глаза прыткие. Разгляди-ка - мне против солнца не видать, - куда движутся вон те громоздкие корабли?
   - Эти, с раскрашенными башенками и медными таранами?
   - Да, да, эти.
   - Налево. Они плывут налево.
   - А что там налево? Смотри, Алкамен, смотри зорче, что там?
   - Что там? А там пролив Саламина. Ясно вижу этот пролив. О Мнесилох, Мнесилох! Весь царский флот движется туда. Боги милостивые, как их много!
   Мнесилох, услышав это, возвеселился:
   - Слава тебе, Посейдон - повелитель волны! Как только все встанет на свои места, я принесу тебе хорошую жертву.
   И, так как страх за афинян заставил меня горевать, Мнесилох ухватил мою голову, сунул себе под мышку и принялся гладить меня по плечам, - это означало у него ласку.
   - Радуйся, Алкамен! Теперь, если даже и умрем, мы умрем недаром! А впрочем, зачем нам умирать? Море блистает, солнышко горячо. Стоит ли умирать? Раз уж нас не убили сразу, значит, мы еще нужны. Не кажется ли тебе подозрительным, что нас слишком поспешно увели от палача? И не кажется ли тебе подозрительным, что корабль Артемисии, на котором мы с тобой сидим, так быстро уходит, даже, вернее, удирает от царского флота? Не похоже ли все это на то, что у царя украли его пленников? А, Алкамен? Недаром эта чуть было не сказал: размалеванная старуха, нет, нет, достойнейшая правительница, - недаром она так выспрашивала, любит ли меня Фемистокл. Не хочет ли она сберечь нас как выкуп для себя: а вдруг да победят афиняне? Уж эти азиатские греки - знаю я их - хитры, как бестии. - И старик окинул взглядом каморку, ища, где бы приютиться всхрапнуть. - Если так, беззаботно рассуждал он, - остается положиться на волю бессмертных. Ох уж эти галикарнасские скупердяи! Хоть бы тюфячок бросили, старые кости покоить. Ну что поделаешь: кто играет с кошкой, должен сносить царапины!
   Мнесилох часть одежд подстелил, другими одеждами укрылся и сделался похож на нахохлившуюся наседку. Вздохнул, укутывая ноги.
   - Залетел воробей в кувшин винца испить, там его и закупорили!
   Лежит, смирился с тем, что везут неизвестно куда, может быть, в новое рабство, утешается пословицами! А у меня во всем теле зудит нетерпение хоть как-нибудь выбраться из этой тюрьмы! Вот окошко. Конечно, взрослый не пролезет, но такой худенький мальчик, как я... К тому же и решетка качается. Э, да тут совсем ржавые гвозди!
   - Мнесилох, давай я выпрыгну в это окошко! Поплыву к Фемистоклу, расскажу, что ты на корабле галикарнассцев, - он тебя освободит. Я плаваю, как головастик.
   - Ложись и молчи. У Фемистокла много других забот. Да ты и не доплывешь - гляди, какая волна расходилась, а до берега далеко. Пристукнут тебя веслом по голове - и конец.
   - Но, Мнесилох...
   - Молчи! Я твой командир. Я приказываю: ложись и спи. Кто знает, что еще предстоит, а мы не спали ночь.
   И правда, глаза набрякли сном, отяжелели, но нетерпение стало сильнее. Я всматривался за окно и вдруг увидел близкие корабли, услышал крики, хриплые и отчаянные. Там шло сражение! Прямо перед моими глазами афинский корабль проткнул тараном борт финикийского и оба накренились, черпая бортами воду. Затем вся картина скрылась от меня зеленой стеной волны.
   А Мнесилох спит себе преспокойно, свист издает и храпы испускает. Ну как он может спать, когда кругом идет сражение?
   Я стал дергать и крутить гвозди, державшие решетку окна. Два гвоздя вывалились легко из трухлявого дерева, с третьим пришлось повозиться, - я даже раскровенил себе палец. Зато четвертый не давался никак. Пришлось отгибать решетку, наваливаться на нее всем телом. Нет, никак! Вдруг корабль провалился, будто в какую яму. Меня ударило теменем о балку, так что в глазах у меня померкло.
   Но эта же волна сослужила мне службу - она сорвала решетку, висевшую на гвозде. Путь наружу свободен!
   Донеслись хриплые вопли трубы, шум волны, влетели соленые брызги. Надо было торопиться, пока вода не натечет и не разбудит старика. Я пролез в окно, раздирая хитон, - и вот уже я за бортом.
   С корабля не заметили, что я упал в воду. Я сначала погрузился, потом выплыл и еле-еле шевелил руками и ногами, экономя силы, стараясь только держаться. Корабль Артемисии, подставив паруса попутному ветру, ударяя веслами, удалялся, а на некотором расстоянии от него косым строем шли еще четыре галикарнасских корабля. Артемисия бежит с поля сражения!
   Я повернулся в другую сторону. Прямо передо мной накренился, погрузив корму, подбитый афинский корабль. Команда покинула его, добралась на лодке до саламинского берега. Корабль медленно вращался в волнах и постепенно погружался. Слышались рев и проклятия: прикованные гребцы не могли покинуть трюм, вода их заливала.
   Я напряг усилия, чтобы отплыть как можно дальше, - при погружении корабля может затянуть и меня.
   Но тут я услышал свое имя. Кто-то настойчиво звал меня:
   - Алкамен, Алкамен!
   Что это? Наваждение? Кто может звать меня в проливе?
   - Алкамен! Да взгляни сюда, здесь мы, в этом разбитом корабле!
   Да, да! Знакомый голос рыжего скифа Медведя доносился из черной пасти отверстия для весла.
   - Здесь все наши, храмовые, - и Псой-садовник, и Зубило, и Жернов... Полезай на палубу, голубчик, может быть, они обронили ключи от замков, или подай нам топор, меч, кувалду - все, что угодно, только чтобы разбить цепи. Алкамен, неужели ты нас покинешь?
   Ну конечно, я не покину! С борта свешивалась веревочная лестница, по которой спасся экипаж. Мгновение - и я уже наверху. Правда, палуба накренилась так, что по ней трудно взбегать. Но вот валяется и топор, а вот и мечей целых три. Я кидаю все это в люк трюма. Оттуда доносится восторженный вопль и лязг разбиваемых цепей. Вскоре рядом со мной на палубе и Медведь, и Зубило, и Псой, и все остальные.
   Медведь показал громадный кулачище холмистому зеленому берегу Саламина.
   - Галера, к нам идет галера! - закричали рабы. Действительно, от Саламина приближалась небольшая галера, наверное, затем, чтобы взять накренившийся корабль на буксир.
   - Все вниз! - заорал Медведь. - Всем спрятаться! Хватайте мечи, ножи, топоры, молотки - кто что найдет.
   - Как? - спросил я с ужасом. - Ты хочешь напасть на своих, на афинян?
   - Это тебе они свои, - захохотал великан, заставляя меня спрятаться за палубную надстройку, - а мне они вот где "свои". - Он показал мне руки, на которых были кровавые язвы от сбитых цепей.
   Что мог я возразить?
   Галера стукнулась о борт нашего корабля. На палубу вскарабкались двое корабельщиков, стали накручивать канат, закреплять буксир.
   - А-ррр! - страшно закричал Медведь.
   Наверное, так кричит в его родных лесах какое-нибудь чудовище.
   Рабы выскочили из люков, выпрыгнули из отверстий для весел, посыпались в галеру, били и сталкивали в воду ошеломленных моряков. Вскоре галера была в руках мятежников. Они кричали, целовались от радости, и полуденное солнце жарко обнимало их голые плечи и торсы.
   - На весла! Уж если мы напрягались в цепях, так приналяжем ради свободы!
   Что делать? И я был с ними - не погибать же мне вместе с тонущим кораблем. Однако, когда мы огибали Саламин, чтобы выйти в открытое море, я твердо заявил, что покину их галеру и поплыву на остров.
   Там, на Саламине, раненая Мика ждала, что я приведу к ней отца, оттуда нужно послать погоню, чтобы освободить Мнесилоха, там Фемистокл надеялся на мою верность и отвагу.
   - Вы поглядите на этого афинянина! - издевался Медведь. - Там его ждут поместья, гражданский венок и красавица невеста! Ты бывал когда-нибудь на кладбище возле Академии? На этом кладбище есть надгробная плита в честь рабов, которые в юности оказали услугу на войне, а в старости по постановлению народного собрания они получили надгробный памятник. Ты слышишь? На свободу их не отпустили - только памятник воздвигли!
   - Оставь его, Медведь, - вмешался Псой. - Кому дорога своя свобода, должен уважать свободу других.
   - Прощай, внук ящерицы. - Медведь обнял меня и так прижал к рыжей груди, что у меня дыхание остановилось. - Прощай, да пошлют тебе счастье боги!
   Рабы ласково мне улыбались, а многие утирали слезы.
   Я выпрыгнул и поплыл к берегу. Видя, что плыть мне осталось недалеко, я обернулся. Галера быстро уходила, разрезая прозрачные волны и пенистые гребешки. Никто из афинян, занятых боем, не помчался за ней в погоню. Быть может, им и удастся добраться до острова Крит, где беглых рабов не выдают греческим городам.
   В последний раз я оглянулся на дружеские лица, кивавшие мне из неразличимого далека.
   ОСТРОВ ПСИТТАЛИЯ
   Как Фемистокл рассчитывал, так и случилось, - персы, опасаясь, что афиняне уклонятся от боя и ускользнут, с двух сторон двинулись в пролив, сжимая в тиски их корабли. Но биться широким фронтом персы не могли из-за узости пролива.
   Расчет Фемистокла был верен: солнце слепило глаза нападающему врагу, лобовой ветер расстраивал ряды его кораблей.
   Афиняне разбивали, брали на абордаж, жгли ряд за рядом, затем налетали новые ряды, и начиналось все сначала.
   В воздухе стоял стон от ругательств, проклятий, слов команды, предсмертных криков. Море клокотало, в волнах болтались обломки, весла, бочки.
   Мидяне высадили десант на песчаном островке Пситталии, энергично подвозили подкрепления, хотели оттуда рвануться дальше - на Саламин.
   Аристид взошел на корабль, где на мостике сидел худосочный спартанец Эврибиад, надувшись, как жаба. Еще бы, ему против воли пришлось разрешить сражение!
   - Дозволь, я высажусь на островке и выбью оттуда мидян. - Лицо Аристида было бледным, как никогда, а тонкие губы побелели от напряжения.
   Эврибиад для вида помедлил, потом украдкой взглянул на Фемистокла, который стоял рядом, скрестив руки. Фемистокл еле заметно наклонил голову, и Эврибиад милостиво позволил Аристиду вступить в бой.
   Аристид и триста гоплитов по мелководью перебежали на Пситталию и напали на ошеломленных мидян. Те яростно защищались. Развевающийся плащ Аристида со знаменитыми заплатками мелькал тут и там. Одно время всем показалось, что атака отбита, что шлем Аристида уже не виден в гуще сражающихся. Однако вот он появился на самом берегу. В руке его было древко с вражеским знаменем - позолоченный человекоорел с широко распахнутыми крыльями.
   Радостно закричали афиняне, смотревшие на битву со скал Саламина; стали прыгать, кидать в воздух шапки.
   Казалось, с неба донесся мощный глас богов, напоминающий звучную речь Эсхила:
   Вперед, сыны Эллады! Спасайте родину, спасайте жен,
   Детей своих, богов отцовских храмы,
   Гробницы предков: бой теперь за всё!
   Между тем к Пситталии со стороны персов мчался тяжелый корабль с десантом. Ярко блестели на солнце золотые латы - это шли в бой "бессмертные" - личная гвардия царя. Афинская триера преградила кораблю персов путь - "Беллерофонт", флагманский корабль Ксантиппа. Персы не смогли остановить разогнавшийся тяжелый корабль, и он ударился бортом о борт "Беллерофонта". Гигантские весла ломались, как лучинки, с палуб от удара посыпались в воду люди.
   На крутом носу "Беллерофонта" появился маленький, страшный, с растрепанной бородой Ксантипп. Глотка его была разверста - он не то командовал, не то изрыгал проклятия. Он метнул железный крюк и зацепил им борт вражеского судна. В тот же момент еще несколько крюков впилось в деревянное тело корабля. Персы рубили мечами железо крюков, надеясь освободиться от этих страшных когтей, - не тут-то было!
   Видя, что Ксантипп около Пситталии, зная, что Фемистокл тоже направляется туда, я кинулся вброд вслед за гоплитами, бежавшими в подкрепление. Вода мне здесь доходила до горла. Раза два, поскользнувшись на камнях, я принимался плыть. Навстречу толкали плоты с ранеными; на одном плоту сидел горбоносый врач с серебряным обручем на седоватых волосах, тот самый, что взялся лечить Мику. Я было кинулся к нему, как меня оттолкнули:
   - Позволь, позволь!
   Отряд гоплитов с напряженными лицами, буруня воду, бежал на Пситталию.
   - Что, парень? - ехидно крикнул мне замыкающий строй гоплит. - Хвостом виляешь, бежишь обратно?
   И я побежал на Пситталию.
   Там Аристид и Ксантипп улыбались, пожимали друг другу руки; оруженосцы подали им полотенца, и стратеги утирали пот и грязь.
   Воины собирали трофеи, стаскивали вражеские знамена, раскладывали походный алтарь Зевса - Носителя Побед, которому нужно было на скорую руку принести благодарственную жертву.
   Ксантипп узнал меня издали, кивнул, шагнул ко мне, протягивая руки. Я остановился, удивленный этой приветливостью.
   "Господин, - хотел я сказать, - твоя дочь Аристомаха... Мика..." Волнение сжало мне горло. Ксантипп меня опередил:
   - Мне рассказали все. - На лицо его набежала тень, как будто свет солнца для него померк. - А Мика умерла.
   Мне только что сообщили...
   Теперь и для меня полуденное небо показалось черным, как тирский бархат.
   Ксантипп наклонился, прижался к моему лицу всеми своими родинками и бородавками, и мы горевали вдвоем, на глазах у скорбных воинов.
   Подвели пленных. Впереди шли, не смея поднять глаз, как нашкодившие ребята, двое молодых бородатых мидян в серебряных одеждах, затканных золотыми и красными цветами.
   - Племянники самого царя! - шепнул грек-переводчик из числа пленных, который юлил возле Аристида и Ксантиппа, желая выслужиться перед новыми господами.
   Аристид махнул рукой, приказывая, чтобы пленных увели, но Ксантипп удержал его руку. Глаза Ксантиппа горели, ноздри раздувались от гнева.
   - Прости, Аристид, эти пленные принадлежат мне. Я взял их корабль в честном бою.
   Аристид пожал плечами, как будто отвечая: мне-то что за дело! Все ждали от Ксантиппа необыкновенных действий.
   Обернувшись, он простер руки к походному алтарю Зевса, где жрецы разжигали священное пламя.
   - Эй, подайте мне жертвенный топор! Старый жрец подал требуемое и разинул рот от изумления, угадав намерение Ксантиппа. Даже самые суровые воины застыли в ужасе: ведь человеческие жертвоприношения в Элладе не повторялись с баснословных времен!
   Но уже столько крови пролилось в тот день, что никто не стал перечить победителю. Только некоторые отошли в сторону или отвернулись.
   Ксантипп, как того требовал обычай, замотал голову плащом, подбросил топор, как бы пробуя его вес, и схватил за курчавые волосы стоявшего впереди мидянина. Лицо Ксантиппа стало ужасным, как лик змееволосой Медузы, изображаемый на стенах храмов.
   Тот, кого он схватил за волосы, выхватил из-за пазухи детскую погремушку на золотой цепочке, самую обыкновенную костяную погремушку, которая стоит два обола и которой забавляют своих детей и нищий и вельможа. Мидянин поцеловал эту погремушку, лопотал какие-то смешные слова, а другие, несмотря на свою солидность, закрыли глаза ладонями и заплакали тонкими голосами.
   Ветер переменился. Хлопали паруса, слышалась громкая команда. Море стало с грохотом накатывать пенистые валы и выбрасывать на берег обломки и утопленников. Там, на афинском берегу, высоко на скале сияла нестерпимым светом золотая точка: это царь Ахеменид, восседая на троне, наблюдал за ходом морского сражения.
   Если вы развернете свиток Эсхила, вы прочтете там волнующие строки, которые он написал спустя много лет после этого памятного дня.
   Погибло много: камнями побитые
   С пращей ременных, стрелами пронзенные,
   Летящими со свистом с тетивы тугой.
   Но, наконец, одним отважным приступом
   Ворвались. Рубят... истребляют, бьют,
   Пока у всех дыханья не похитили.
   И застонал, увидев дно страданий, Ксеркс,
   На крутояре, над заливом, трон царя
   Стоял. Оттуда он глядел на войско все.
   Порвав одежды, Ксеркс вопил пронзительно,
   Отдал приказ поспешный войску пешему
   И в гиблом бегстве потерялся.
   Солнце приближалось к закату и припекало ужасающе. Это был час, когда афиняне, привыкшие к лени, вкушают обеденный сон.
   Воины угостили меня лепешками, рыбой, мочеными яблоками, дали глоток воды, как настоящему воину, и меня разморило. Бессилие парализовало мои руки и ноги. Еще бы - ведь я почти не спал последние три ночи, держался одним возбуждением.
   И я лег среди поверженных .знамен, среди разбросанного оружия, среди неубранных убитых, но заснуть не мог от душевного напряжения.
   Гремели трубы, народ с радостными кликами бежал навстречу победителям. С корабля сошел Фемистокл, с ним вожди демократии. Медленно шли, разговаривая со встречными воинами, ободряя раненых беженцев. Надо бы встать, идти им навстречу, но сил нет встать. Вот они остановились надо мной, и из свиты стратега выдвинулся Мнесилох.
   Как? И он жив и невредим? Да, да, вот он улыбается и единственной рукой расправляет бороду, словно говоря:
   "Вертелся, крутился и к вам прикатился".
   - Что это? - спрашивает Фемистокл. - Этот мальчик тоже убит?
   - Нет, - отвечают воины. - Он не спал три ночи. Это очень храбрый мальчик.
   Фемистокл, прищурившись, бросает на меня свой обычный иронический взгляд: "Да, да, мол, знаем, как он бежал с корабля, оставив товарища, нарушив воинскую дисциплину".
   - Но он же не знал, - говорит мне в оправдание добрый Мнесилох, - что Артемисия решила перейти на сторону афинян.
   А вот и сама Артемисия - шагает слегка враскачку, как ходят моряки; звенят ее многочисленные подвески, и дума прорезала морщиной ее крупное, мужское лицо.
   Бронзовый рев труб становится все нестерпимей; колышется пурпурный дракон на мачте "Беллерофонта", слышится дружный крик афинян, которые преследуют разбегающийся флот царя царей.
   АФИНСКОЕ КЛАДБИЩЕ
   Через два года я вернулся с войны. Я очень важничал, раздумывал, не отпустить ли мне усы и бородку, чтобы быть похожим на Фемистокла или Ксантиппа.
   Город лежал грудой развалин - на целые кварталы растянулись обгорелые остатки стен, поля щебня и бурьяна. Жители ютились в шалашах и палатках, но уже высились строительные леса, дымились кучи извести; тысячи новых рабов из числа военнопленных трудились в каменоломнях, добывая материал для возведения беломраморных Афин.
   Теперь я бестрепетно расхаживаю по рынку возле рядов, где торгуют рабами. Рабов так много, что для них устроили особый рынок, и там поминутно выводят на камень продажи то стыдливую персиянку, то мускулистого фракийца, то грустного ионийца-ремесленника. Рынок выплеснулся за ограду, шумел в улицах и переулках, казалось, что все в Афинах кинулись очертя голову торговать - менять, продавать, покупать, наживаться.
   - Благородные и щедрые! - слышится елейный голос. - Мужи афиняне! Взгляните на этого раба. Ай-ай-яй, какие мышцы, какая грудь! Вот истинный Геракл, клянусь богами! Ай-ай-яй!
   И работорговец восторженно цокал языком. Меня даже бросило в жар: да ведь это мои старые знакомые - лидиец и египтянин! Судя по их благородным посохам и белой одежде, они приобрели себе почетные права и теперь торгуют безбоязненно на рынке.
   Я постарался встретиться взглядом с египтянином. В его узких глазах, красноватых, как кремень, не отразилось ни удивления, ни страха. "Ты ступай своей дорогой, парень, - как бы говорили эти глаза, - у тебя своя дорога, у нас своя":
   Есть харчевня возле Акрополя, где поэтичный Илисс струит голубоватые воды по плоским камням долины.
   Я пригласил туда Мнесилоха, который совсем одряхлел и почти ослеп. Тонконогая девочка-найденыш, которую старик назвал Микой, водит его теперь в Пританей бесплатно обедать - единственная награда за участие в войне.
   Мы возлегли на свежем воздухе, где тень платана похожа на черное вдовье кружево. Нам подали мелкую рыбу, зажаренную в сухарях, салат из маслин, медовую дыню. Маленькая Мика сосредоточенно лакомилась финиками.
   - Пища богов! - вздыхал Мнесилох, обсасывая беззубым ртом ломтик дыни. Он стал дряхл, и никто уже не приглашает его попировать, поразвлечь хозяев, переночевать...
   - Пейте, ешьте! - потчевал я. - Алкамен теперь богат. Оказывается, боги есть. После стольких мытарств они наконец сделали Алкамена человеком.
   - Ох, - шепелявил Мнесилох, - лучше иметь чистое сердце, чем полный кошелек.
   - Не бубни, старик. После битвы при Микале сам лавровенчанный Ксантипп уделил мне долю из добычи, отнятой у персов.
   - А Килик? Ведь Килик жив и верховодит храмом. А народное собрание приняло закон, чтобы всех рабов, разбежавшихся во время войны, возвращать прежним хозяевам.
   - Но я же не просто сбежал, я воевал и имею награды. Что ты, Мнесилох, чепуху болтаешь? А помнишь, как ты укрощал Килика одним упоминанием о сокровищах, похищенных при Марафоне? Нельзя ли как-нибудь выяснить дело с тем, чтобы Килика сразить окончательно?
   - Кто же после Саламина, Платой и Микале помнит о Марафоне? Да и Мнесилох уже стар, не способен возвысить голос в народном собрании. А дряхлого льва и муха обидит. Впрочем, сынок, конечно, я помогу тебе всем, что будет в моих слабых силах. Лучшее ведь, что есть у человека, - это верный друг.
   Э, Мнесилох, теперь утешай не утешай, а испортил настроение человеку. Я гладил по голове маленькую Мику; она укачивала первую в своей жизни куклу, которую я привез ей из Милета. А ведь правда, как я упустил из расчетов Килика?
   - Что же ты теперь? - промолвил Мнесилох. - Торговлю откроешь или заведешь мастерскую? Или, быть может, останешься во флоте?
   - Ну нет, я навоевался, хватит с меня! Торговля, мастерская - это тоже не по мне. У меня иные планы. Пока я о них умолчу; надеюсь, что Фемистокл, Ксантипп и другие демократы мне помогут.
   Сгорбленный нищий, опираясь на костыль, просил милостыню. Слуга стал гнать его, размахивая салфеткой, но Мнесилох вынул медную монетку и дал нищему, а я кинул серебряную.
   И вдруг я вспомнил: хитро прищуренные крестьянские глаза, лицо, выдубленное ветрами и солнцем под цвет каштана... Да ведь это Иолай, тот самый, который когда-то вез раненую Мику через Эгалейские пущи!
   - Иолай, это ты? Ты меня не узнаешь? Что с тобой случилось, старый товарищ?
   - Не узнаю, не узнаю... - бормотал Иолай, торопясь уйти; видимо, ему не нравилось, когда его узнавали старые знакомые.
   - Да ведь это я, Алкамен. Помнишь, мальчик, который дрался с варварами в ночь перед Саламинской битвой. Помнишь, как ты вез в колеснице раненую девочку и потом конь твой пропал?
   Лицо нищего замкнулось в сеть морщин. Казалось, он соображает, выгодно или невыгодно признавать.
   - Да, да, отважный мальчик, бедная девочка. Трудно признать, конечно... Годы прошли... Такой красивый, видный юноша стал, настоящий господин...
   - Ну хватит, старик, дурака валять, - прервал я. - Раб, налей чашу и подай этому человеку.
   Слуга, не скрывая презрения, подал. Иолай не стал отказываться, выпил единым духом, высморкался, стал разговорчивым:
   - Помнишь, я говорил тогда? Так и вышло: дом сожгли, виноградник вытоптали, лошадь пропала, семья разбрелась.
   - Разве тебе город ничего не выделил из трофеев?
   - Нет, ну как же, зачем гневить богов? Дали денег на постройку нового дома, дали даже раба из мидян, слава Фемистоклу! Но виноградник и сад не вырастишь за один год, а жить чем-то надо! Хорошо соседу моему Терею. Помнишь, здоровый такой был малый? Он и золото припрятал, и рабов сохранил, и новых пригнал. Взялся за торговлю, винодельню открыл. Занял я у него раз, занял два - запутался в долгах. Выгнал он меня из моего домика - даром что я ему родич и сосед... Вот и хожу.
   Прикрываясь от солнца заскорузлой ладонью, Иолай жаловался на неурожаи, на болезни, на засилье богачей, на питьевую воду, которая вдруг стала кислой, и на соль, которая стала пресной.
   - А девочка та, помнишь? - разливался он. - Наверное, слава Артемиде, жива и здорова? Наверное, невестой твоей стала, зря ли ты о ней заботился?..
   Что-то в его облике стало льстивое и противное. Это был новый тип городского прихлебателя - не такой, как прежний Мнесилох, насмешливый и независимый, а новый - жадный и заискивающий перед сильными.
   - Ты бы, друг Алкамен, пожертвовал еще серебряную тетрадрахму - я бы за ваше счастье жертвы бы приносил, курения бы жег.