— Псевдоним? — заинтересовалось чудище. — Какой псевдоним?
   — Звучный. Пердимонокль, например. Или… Ну я не знаю: Кровавый Джек, Черный Ужас, Вася Страхов…
   — Это идея, — пьяно заухмылялось чудище. — На ком попробуем?
   Бывший Сивкобыл плотоядно оглядел комнату.
   — Тренируйся вон, на кошке, — отмахнулся Изя. — Или на собаке, на худой конец.
   Сивкобыл повернулся к двузадому псу, пустил слюни и проревел на худой конец:
   — Трепещи, ничтожная тварь! Ибо я — смерть твоя, Кровавый Пердимонокль Вася Страхов пришел за тобой.
   Эффект оказался сильнее всяческих ожиданий. Бедная собака поджала оба хвоста и бросилась бежать. Правда, в разные стороны. Окрыленное (в прямом смысле) таким успехом чудище повернулось к кошке и повторило тираду. Черная кошка медленно поднялась, вместе с ней поднялась и шерсть на ее загривке, а также иные части тела и органы, причем на разную высоту. Бедное животное от ужаса вспрыгнуло на стол, опрокинув бутылку водки, и выскочило в окно.
   Содержимое опрокинутой бутылки медленно растеклось по столу, заливая лежащие рядом книги и карты.
   Изя хотел промакнуть лужу, но не успел. Водка молниеносно впиталась в колоду. Иванов подобрал карты и с изумлением и Либерштейнами обнаружил, что лежавшая нижней дама червей выглядит совершенно пьяной. Следовавший за ней пиковый валет смотрелся не лучше. Изя решил разложить пасьянс, и вскоре одна за одной прямоугольные картинки шлепались друг на друга со сладострастными ахами и вздохами.
   — Надо же, — заметил Изя. — Все как у людей. Я бы тоже на эту червовую даму без стакана и не посмотрел…
   Когда громкость карточных воздыханий превысила все разумные, неразумные и псевдоразумные пределы, Изя брезгливо бросил колоду и вытер пальчики белоснежным кружевным платочком:
   — Тьфу! Точно все озабоченные!
   — А хошь, мы тебе погадаем? — спросила развеселая бубновая дама, сползая с трефового валета.
   — Это идея, — подхватил кто-то, прежде чем Изя успел что-то сообразить.
   Карты сами собой перетасовались и разлеглись на кучки. Верхним вывалился трефовый туз. Даже при своем полном незнании карт, Изя знал, что туз треф означает казенный дом. Карты наперебой принялись что-то объяснять, молчание сохранял только туз треф.
   — По-моему, ему расклад не понравился, — озадаченно произнесла дама треф.
   — Давай попробуем еще раз, — предложила червонная дама.
   — Давай, — согласился пиковый король.
   Дама дала, и карты переразложились, отпуская шутки и ехидные, а порой и наглые подколки. Последним лег трефовый туз.
   — Ты опять? — возмутился Изя.
   — Тебя посодют, а ты не воруй, — поведал туз.
   — Это трефовый что ли? — вопросил туз бубей. — Погоди, Изя, друг, сейчас мы его закопаем.
   Карты собрались в кучу, замельтешили на месте, словно играли в кучу-малу, потом снова разлеглись на столе. На самый верх вылез потрепанный трефовый туз:
   — Песню дружбы запевает молодежь, — пропел он не то для Изи, не то для остальной колоды. — Эту песню не задушишь, не убьешь!
   — А это мы сейчас проверим, — взревел Изя, схватил туза и разодрал на четыре части.
   — Ты что?! — заорали части истончившимися голосами. — Я ж пошутил, дурак! А ты… новую рубашку порвал! Я маме пожалуюсь!!!
   Слезно причитая, обрывки туза сбежали в неизвестном направлении. Изя посмотрел на карты. Карты посмотрели на Изю, но без своего трефового собрата новый расклад исполнять отказались. А дама червей даже всхлипнула и поведала, что ей бедняжку Тузика жаль, а Изя скотина, и вообще все мужики скоты и сволочи, а кто не сволочь, тот урод. Изя с горя опрокинул стакан и огляделся. Не увидев ничего интересного, опрокинул еще один и огляделся вновь. После чего решил, что стоит оглянуться еще раза три-четыре. Со стены несся отборный грузчицкий мат. Один из футболистов с воплем «Судью на мыло» засветил последнему в челюсть, другие присоединились, началась драка. Под звонкий смех сатанинской Глаши… То есть, под сатанинский смех звонкой Глаши выло несчастное чудовище:
   — А ну-ка, всем полчаса бояться!
   — Вот еще, — брезгливо отвечала ему хозяйка. — Буду я всяких Монопердоклей бояться.
   — Все! — орало обиженное чудище. — Ухожу из Пердимоноклей в Сивкобылы!
   Двулик втихаря, поставив передние задние лапы на стол, тырил что-то еще съедобное, весело болтая одним хвостом и воровато поджимая другой.
   Фриц, сидящий в обнимку с десятикилограммовым арбузом, набрал водки в шприц и, напевая «Выпьем за Родину, выпьем за Сталина», вкатил содержимое шприца в полосатый арбузий бок. Довольный арбуз пустил пару пузырей. Довольный Фриц хмыкнул и, пропев «Выпьем и снова нальем», набрал в шприц новую порцию водки.
   Часы в углу начали бить девять вечера. Из маленького окошечка с истошным воплем «Ук-ук, ук-ук, ук-ук» выпрыгнула укукшка. Над всем этим хаосом летали пьяные глаза с потрескавшимися от бессонницы жилками и пытались косо посмотреть друг на друга.
   Изя с тоской и страхом потянулся за бутылкой.
* * *
   «Утро туманное, скатертью дорога», — звучал в голове посторонний голос. Изя повернулся, голос смолк, вернее сказать, растворился в барабанной дроби.
   «Однако, как активно меня выставляют», — подумал Иванов и открыл глаза. Никто его не гнал. Он лежал на самой обычной кровати в самой обычной квартире. И барабанная дробь в голове была самым обычным отголоском подступающего похмелья. Изя огляделся и не нашел ничего странного. На стене висели самые обычные плакаты, на столе лежала самая обычная колода карт, которую покрывал самый обычный трефовый туз. Часы тикали, отсчитывая положенные им секунды в заданном направлении. И даже собака, что лежала тут же у кровати, была самой обычной, то есть имела один зад и одну голову. Чертовщина какая. Это дерьмо собачье… Тьфу, точнее сказать, эта собака дерьмовая такая же, как и все прочие. Теперь отчетливо стало видно, что это миттельшнауцер, а вчера можно было только догадываться.
   Изя поднялся на кровати, сел. Ему было плохо, значительно хуже, чем вчера, когда он решил заглянуть к Либерштейну. «К кому бы еще в гости нагрянуть?» — подумал он, но, оценив свое состояние, решил остаться там, где проснулся — на кровати. Может быть, потом, когда он придет в себя, то встанет и заглянет в гости к Либерштейнам, благо он и так у них в гостях.
   Кстати… Иванов вытащил записную книжку, открыл ее на страничке с буквой «С», переправленной красными чернилами на «3», и подписал под записанной там фамилией Либерштейн: «Глаша и Фриц (семиты-антиаскеты)». Потом подумал и переправил на «аскетов-антиевреев».
   Не успел он убрать записную книжку (на самом деле он только сунул ее во внутренний карман пиджака, застегнул пиджак на все пуговицы, затем надел его, подумал и пару пуговиц все же расстегнул), как в дверях комнаты появился один из аскето-семитов. Больше того — один из Фрицев Либерштейнов, что усложняло задачу, так как Фриц Либерштейн аналогов не имел и в самом деле был один.
   — Живой? — спросил хозяин.
   — С трудом, — пробормотал Изя.
   — О! — Фриц обрадовался так активно, что ему пришлось быстро помрачнеть и схватиться за разваливающуюся надвое голову. — Труд — это интересно, — сказал он чуть менее жизнерадостно. — Труд — это замечательно. Кстати, за это можно опохмелиться. Ты как?
   — Положительно, — подхватил идею Изя.
   — Тогда я за бутылкой в магазин, — сказал хозяин и, опрокинув в себя чудом оставшийся после вчерашней пьянки полупустой стакан, умчался.
   Изя слизал последние капли с опорожненного стакана и злой откинулся на спинку кровати. «Вот ведь хозяин! Сам опохмелился, а мне не предложил!»
   Подошедшая собака дружелюбно повиливала хвостом. Он сидел на диване и с предвкушением ждал опохмелки, ощупью поглаживая собаку по заднице. По одной из двух задниц…
 
   Авторская благодарность:
   Сергею Дорофееву, Алексею Гравицкому, Надежде Агеевой за образы Изи Иванова и обоих Либерштейнов.
   Дмитрию Шевченко за образ «голого мужика».
   Псу Маку за образ Двулика.
   Картам, плакатам, книгам и прочему за образы карт, плакатов, книг и прочего.
   Водке «Гжелка» за трезвые идеи.
   Всем, кто дочитал до конца, за величайшее терпение.
   Отдельная благодарность Льву Толстому, Александру Дюма-отцу, бывшему президенту США Биллу Клинтону и папе римскому Иоану-Павлу за то, что не принимали в этом никакого, даже самого активного, участия.

СПАСАТЕЛЬНЫЙ

ИЗБАВИТЕЛЬ

   Когда я вижу сломанные крылья —
   Нет жалости во мне, и неспроста:
   Я не люблю насилье и бессилье, —
   Вот только жаль распятогоХриста.
Владимир Высоцкий

   За что же все-таки его схватили? Он ничего не делал предосудительного. Ровным счетом ничего. Он лишь лечил и учил. Избавлял от страданий и недугов, нес свет знаний. И вдруг… Навалились, схватили, поволокли.
   Иллар тяжело вздохнул и опустился на ледяные камни пола. Что-то здесь все же не так. Нет видимой причины для того, чтобы хватать человека и судить, судить, судить до одури. Иллар поднялся с полу и прошелся от стены к стене. Всего-то ничего — пара шагов. Вопрос, засевший в голове, вырвался наружу:
   — К чему все это? Сколько можно судить? Сперва эти придурки первосвященники, потом Пилат, потом Ирод… Теперь снова темница. Что дальше?
   — Дальше снова будет Пилат, — зашевелился в голове давно забытый голос.
   Иллар вздрогнул. Он не слышал этого голоса, да, признаться, и не желал его слышать. Этот голос всегда был предвестником крупных неприятностей.
   — Так это ты? — мрачно ухмыльнулся Иллар голосу в голове. — Это ты за всем этим стоишь. А я-то дурак и не сообразил сразу.
   — То, что дурак, это точно. И не умнеешь. Сколько раз я тебе говорил, что ты стараешься напрасно и не для тех, кто это заслуживает.
   — Угу, — хмыкнул Иллар. — А сколько раз ты меня уничтожал, а сколько раз ты меня…
   — Самым эффектным, пожалуй, было забвение, — захохотал голос в голове.
   — Н-да, только зря старался, все равно помнят. Пусть придумали другое имя, пусть перековеркали саму историю, но помнят. Суть помнят.
   — Помнят, — смех в голове смолк. — Зато на скале висеть, поди, не весело было, да и птичка печеночку поклевала, поклевала. Вспомни. Ты свою рожу еще со стороны тогда не наблюдал, а видел бы, как тебя корежило. Хе-хе. И после этого ты утверждаешь, что эти паршивые людишки достойны чего-то?
   — Они не паршивые, — взвился Иллар. — И как же ты не понимаешь?! Они не должны страдать! А ты… Да ты просто равнодушное чудовище!
   — А ты — сопливый дурак! — загрохотало в черепе. — Сперва я думал, что ты хочешь меня подсидеть. Мне казалось, что ты хитер, но я тебя переиграю, потому что я хитрее. Потом мне стало казаться, что хитрее все же ты. Долго я не мог понять, а когда понял… Нет, ты не хитрый, ты глупый, как тот осел, на котором ты въехал в город.
   — Я шел пешком, — возразил Иллар.
   — Нет, — снова засмеялся голос. — Ты ехал на ишаке. Они так сказали себе и будут повторять до одури. А хочешь еще посмеяться? На сей раз они назовут тебя моим сыном.
   — Не смешно, — буркнул Иллар.
   — Почему? По мне, так довольно забавно. Хи-хи.
   — Слушай, — спокойно поинтересовался Иллар. — А зачем ты вообще объявился? Посмеяться, поиздеваться?
   — Не совсем, — хихикнул голос. — Отрекаться я тебе предлагать не стану. Уже поздно. А вот… Что с тобой делать?
   — Утопить в пруду, — посоветовал Иллар.
   — Смейся-смейся, — злорадно заскрежетало в голове. — Что с тобой делать — понятно. Погулял тридцать три года и будя.
   — Тридцать, — поправил Иллар.
   — Они сказали: тридцать три. Но не суть. То, что тебе придется уйти, понятно сейчас всем — от Пилата до ишака, на котором ты въехал или не въехал в город. Но как тебя порешить? Что ты сам предпочтешь? Топить мы тебя не будем, скучно. А вот, может, зарезать? Нет, тоже не то. Потом, одного тут уже зарезали. Еще можно повесить. Представляю себе твою рожу. Эдакие удивленно выпученные глазюки и язык наружу.
   Голос громогласно расхохотался.
   — Ты ненормальный, — осенила догадка Иллара.
   — Я? — засмеялся тот еще сильнее. — Да если в этом мире вообще может быть понятие нормы, то я и только я — единственный эталон и мерило. Или ты забыл, кто я?
   — Я помню, — с вызовом бросил Иллар. — Ты жестокое в своем равнодушии чудовище, которое временами спохватывается, что пошли против его воли, и всячески пытается остановить…
   — Одного дурака, — перебил голос.
   — Единственного, кто осмеливается с ним спорить, — не обратив внимания на колкость, закончил Иллар.
   — О! — оживился голос. — Я знаю, как тебя прикончить. Считай, что эта физическая оболочка была твоей очередной ошибкой.
   — Почему была? Есть.
   — Не долго ей осталось есть, — усмехнулся голос и затих.
* * *
   Пилат попытался. И на том спасибо, но этот несчастный человек ничего не мог сделать. Он, в принципе, не мог противиться, даже если и хотел. Иллар пожалел его.
   Его и еще двух несчастных вывели на дорогу ранним утром, но отчего-то вокруг живо собралась толпа. Откуда они? Откуда столько людей? Ответа Иллар не знал, но в голове сидела догадка. Почти такая же осязаемая, как недавний голос.
   Толпа кричала, толпа требовала крови. Толпа хотела зрелищ. Несчастные люди, подумал Иллар. И он хочет, чтобы они оставались такими же жестокими и невежественными. Да они просто обиженные дети, которые сами не понимают, что обижены.
   Его привели на холм, грубо привязали к кресту. Веревки больно врезались в руки. Толпу отогнали, на холме остались три креста и полдюжины охранников с копьями. Солнце, еще не успев разогреться, выглянуло из-за горизонта.
* * *
   — Ну как, хорошо? — зашебуршилось будто бред в разламывающейся голове. Но Иллар прекрасно знал, что это совсем не бред.
   — Хорошо, — пошевелил потрескавшимися губами.
   — А будет еще лучше, — захихикало в голове. — Помнишь, что такое терять оболочку?
   Иллар вздрогнул, тело отозвалось болью.
   — По-омнишь, — протянул голос. — Ты все помнишь. Так вот скажи мне, скажи сейчас, когда ощущаешь эту боль, зачем тебе все это надо? Разве те жалкие существа, что зовутся человеками, достойны того, чтобы за них мучалось существо совершенное?
   — Это мы-то совершенные? — прохрипел Иллар. — Я? Ты? Да ты же равнодушен. Разве совершенное существо может быть равнодушным?
   — Ты изменился, — задумчиво произнес голос. — Ты мыслишь другими масштабами, ты принимаешь за ценность не те критерии. Ты уподобился им. Жаль, ты был интересен мне.
   — Ты не ответил, — сипло напомнил Иллар.
   — А что я могу ответить тебе, кто не принимает данности? Мы не можем проявлять эмоций, не можем даже иметь их. Эмоция губительна, а мы призваны созидать, но не губить.
   — А равнодушие не губительно? — Иллар закашлялся, высохшие губы лопнули, по растрепанной бородке потекла кровь. — Посмотри, как они мучаются, страдают, гибнут наконец. А ты равнодушно на это смотришь. И после этого ты говоришь о созидании? Ты чудовище! Уйди, мне не о чем с тобой больше говорить.
   — Это верно, — заметил голос. — Говорить нам с тобою действительно не о чем. Но уйти придется тебе. И, надеюсь, ты одумаешься.
   — Надейся, — прошептал Иллар. — На бога надейся, а сам не плошай. Так, кажется? Так, а тебе и надеяться не на кого. А если надеешься на меня, так значит, я — Бог…
   В какой-то момент показалось, что тяжелые грозовые тучи рухнут на голову висящего на кресте, раздавят. Город и его окрестности ощутили тяжесть. А потом вдруг полыхнуло, небо раскроила полыхающим зигзагом огромная молния, над землей разнесся ужасный грохот.
   Сквозь гром и всполохи молний в голове загудел голос:
   — Ничтожное существо, прозванное Илларом, ты приговариваешься к долгому мучительному уничтожению твой плотской сущности. Трепещи, ибо таких мук не испытывал и не испытает ни один из живущих.
   В последний раз громыхнуло, и на землю посыпались крупные капли. Шумел прорвавшийся дождь, шумело в больной голове, шумело в истерзанном теле.
   — А теперь слушай, — издевательски загремел голос. — Они напишут о тебе кучу всякой ерунды…
   — Пусть, — прошептал Иллар, борясь с бесконечной рвущей череп болью.
   — Они забудут твое имя, прилепят тебе дурацкую кличку. Они назовут тебя моим сыном, — продолжал голос.
   — Пусть!
   — Они перековеркают твои идеи. Они в очередной раз не поняли и не приняли тебя. Они никогда не поймут тебя, потому что они — МОИ создания. Они не любят и не хотят любить всех. Они никогда не смогут ВОЗЛЮБИТЬ БЛИЖНЕГО СВОЕГО. Они по МОЕМУ образу и подобию, а я их ненавижу. Они никогда не смогут понять и принять тебя. Они никогда не скажут «спасибо».
   — А вот это посмотрим, — прохрипел Иллар, стискивая зубы, чтобы не закричать от нестерпимой боли.
   — Идиот! — рявкнул голос. — Ты не понял? Это приговор. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит! Что, опять поспоришь?.. Ха… Ха-ха… Ха-ха-ха-ха!!!
   Дождь хлестал по ставшему сумасшедшим лицу Иллара, а губы его кривились в чужой усмешке. Дикий, нечеловеческий хохот сотрясал тело, отзывающееся адской болью. Висящее на кресте существо извивалось в судорогах и, не смолкая, хохотало.
   Подоспевший было охранник с копьем в страхе попятился. Иллар посмотрел на него с затаенной в глазах болью. Глаза — вот все, что осталось в Илларе от его оболочки. Только глаза да боль, нескончаемое море боли. И теперь эти глаза, наполненные этой болью, просили громче, чем смеялся жестокий голос губами висящего на кресте.
   — Помоги, добрый человек, — вопрошали они. — Избавь своего Избавителя.
   И воин замер, а потом боязливо, осторожно сделал шаг к кресту. Еще шаг, и еще. Копье взметнулось в воздух, небеса угрожающе зарокотали, смех захлебнулся.
   — НЕ СМЕЙ!!! — заорало в голове, но Иллар с силой стиснул зубы, не позволил чужому крику сорваться с его губ.
   Копье вонзилось в плоть, тело распятого вздрогнуло. Теперь Иллар готов был рассмеяться, но сил уже не было.
   — Видишь, — прошептали умирающие губы. — Он сказал мне «спасибо».
   Губы Иллара разошлись в улыбке, тело обмякло на кресте. Лишившаяся физической оболочки сущность понеслась в бездну боли, страха и хаоса.
   — Пора, — сказал он сам себе.
   Пора. К сожалению, тело нищего бродяги не подойдет, не то время. Сейчас не поймут блуждающего по дорогам, пусть даже философа и врачевателя. А вот тот, которого назовут психологом… Такой человек может лечить, может избавлять, может понять и помочь. Пожалуй, это то, что нужно.
   И Иллар сделал шаг…

СКАЗКА ПРО ИЗБАВИТЕЛЯ

   Девушка говорила много, долго и сбивчиво, несколько раз срывалась и плакала. Кирилл слушал, на лице его была сосредоточенность и то, что сейчас было очень нужно девушке, — понимание. Девушка, всхлипывая и вытирая поплывшую от слез тушь носовым платком, скороговоркой закончила свое излияние и замолчала, скрыв милое личико в дебрях платка.
   — Дайте руку, — попросил Кирилл.
   — Что? — не поняла она.
   — Вашу руку, — терпеливо повторил Кирилл.
   — Правую или левую?
   — Без разницы.
   Она протянула ему левую руку с трясущимися пальцами. Кирилл поймал дрожащие пальцы, ласково, но крепко сжал ее руку в своей. Пальцы перестали дрожать, но девушка сделала попытку отдернуть руку, выдернуть ее из крепкой хватки Кирилла. Кирилл почувствовал, как дернулась и затихла рука девушки, ослабил хватку. Кирилл разжал пальцы, девичья ладошка послушно легла на ладонь его левой руки, затем его правая ладонь накрыла нежную ручку, подавила собой.
   — Тихо, спокойно, — голос Кирилла звучал вкрадчиво, завораживающе. — Зачем тебе это нужно, отбрось эти тревоги, эти печали. Отдай их мне. Все пройдет, все забудется, тебе станет намного легче.
   Он сам не заметил, как перешел на «ты», он никогда не замечал этого перехода, который неминуемо происходил сразу после того, как он дотрагивался до руки клиента. Но, несмотря на свою резкость, переход этот не резал слух и не замечался ни Кириллом, ни его клиентами. Кирилл продолжал между тем:
   — Отдай мне свою боль. — Он почувствовал некоторое сопротивление и тут же поспешно добавил: — Зачем она тебе? Отдай ее мне, поверь, это не самая большая потеря. Я знаю, иногда хочется отдаться этой тоске, хочется попасть под ее власть, насладиться безысходностью. Нет, это не мазохизм, это не плод моего больного воображения. Люди действительно иногда хотят этого, я знаю. Но чаще они хотят покоя, счастья, а счастья не может быть без радости. А радость и боль, согласись, вещи прямо противоположные.
   Теперь он чувствовал сомнение, но контакт не прервался. Кирилл заторопился, хотя этот ускоренный темп был заметен только ему, со стороны же голос его звучал так же тихо, вкрадчиво и умиротворенно:
   — Отдай мне свою боль, отдай печаль, тоску, грусть. Отдай ощущение собственной никчемности и безысходности. Поверь, это не большая цена за счастье и покой. Боль только ноет и дергает что-то внутри тебя, минута полного покоя куда ценнее этого бесконечного дерганья, а я предлагаю не минуту, а куда больше.
   Он вдруг наткнулся на такую сильную волну сопротивления, что чуть не прервал контакт. Это сопротивление он чувствовал и раньше, люди таким образом пытались доказать, что они могут сами справиться со своей болью, да еще и принять на себя его боль. Появился соблазн избавиться от своих и чужих тревог, но Кирилл подавил желание. Однажды он проявил слабость и выплеснул на клиента всю тоску, горечь и боль, что скопил в себе за годы работы. Клиент умер от разрыва сердца прямо на месте, а вся выплеснутая им боль вернулась к нему в удвоенном размере. Был страшный скандал, но… Но сейчас не об этом.
   Кирилл напряг волю, попытался не подавить, но увещевать чужую. Голос его теперь гипнотизировал, приковывал к месту:
   — Отдай мне свою боль. Отдай мне свои горести, отдай тоску. Отдай печаль. Они не нужны тебе, они — болезнь. Я — доктор, я вылечу. Отдай! — Он вдруг запнулся и тихо добавил: — Если хочешь.
   Но барьер уже был сломлен, все дерганья, переживания, неуверенности скопились на кончиках ее пальцев и потекли в него, стали дергаться, ныть и рвать его душу. Поток становился все сильнее и увереннее, когда вдруг резко остановился.
   — А он? — тихо, почти не слышно прошептала девушка.
   — Подумай, а он тебе нужен? Он и пальца твоего не стоит, — устало сказал Кирилл то, что говорить был не должен.
   Некоторое колебание, потом резкий, уверенный, смелый поток. Тревоги и страдания уходили из нее, пока не вышли до капли. Лицо ее разгладилось, становилось увереннее и спокойнее с каждым мгновением, в то время как лицо Кирилла стало едва различимо, но тоскливее, приобрело новый оттенок грусти.
* * *
   Михаил спустился в темный переход метро, пролетел сквозь турникет, бегом спустился по эскалатору, проскочил в закрывающиеся уже двери вагона и плюхнулся на сидение. В голове звучал истеричный голос одной дамочки, с которой двадцать минут назад он имел нелицеприятный разговор. Дамочка была мамашей одного балбеса подросткового возраста. Мамаша долго распалялась, кричала, брызжа слюной. Михаил вспомнил последнюю ее реплику:
   — Я найду на тебя управу, сектант вонючий, — грозно крикнула она, прежде чем за ней с грохотом захлопнулась дверь, да так, что со стены посыпалась штукатурка.
   Михаил улыбнулся. Надо же, сектантом назвали. Ну да, он вел беседы с милыми цветками жизни, еще не успевшими переродится в такие вот, как эта мамаша, ягодки, но сектант? Да еще вонючий? Нет, у него сейчас здесь другая цель, другая миссия. И никаких сект он в этот раз здесь не устраивал, хотя мог бы, но работа прежде всего. Михаил хмыкнул. Надо же так все переиначить. А еще его богомерзким ублюдком назвали. А чего скрывать? Было. Но если он богомерзкий, тогда… Впрочем, это не он, а здешние обитатели переиначили идеи Божьи.
   Поезд остановился, механический голос сообщил название станции. Михаил вскочил и выбежал из вагона.
* * *
   Кирилл шел по улице. Моросящий дождь дополнял его настроение. Это настроение не отставало от него вот уже пятнадцать лет, ровно столько, сколько он принимал на себя чужие беды. Прохожие шарахались от него, перебегали на другую сторону улицы. Еще бы, ведь он разговаривал сам с собой.
   — Слушай, — заворочалось что-то внутри него.
   — Опять?
   — Снова. Оставь это, а то тебе же будет хуже. Зачем ты отнял у этой девочки ее страдания?
   — Она не могла больше жить с ними, еще чуть, и она покончила бы с собой.
   — А тебе что с того? Она не хотела расставаться со своею болью. Ты нарушил правило, ты отнял, отнял против желания.
   — Я знаю. Но теперь она будет жить, будет жить счастливо, а про то, что у нее была боль, она и не вспомнит.
   — Ну знаешь, ты хочешь прыгнуть выше головы. Это не в твоей власти. Перестань, или я прекращу это механически!
   — Ты не посмеешь еще раз, — голос Кирилла дрогнул.
   — Ха-ха, три раза. Я уже слышал это от тебя. Вот увидишь, я сделаю это, если ты не откажешься от своих бредовых идей.
   — Но я не откажусь. Они не должны мучаться. А я могу избавить их от мучений.
   — Они будут мучаться так и столько, сколько им положено. Я так сказал, и так будет.
   — Нет, так не будет. Пока это в моих силах, я буду исправлять твои ошибки.
   — Я предупредил тебя. У тебя есть время до завтрашнего утра. Думай. Если не отречешься, то придется произвести физическое вмешательство.