- Ну и ну! - крутнул головой Куртис, Но овцы стояли и он, шагнув через порог, сообразил: чучела это. "На кой черт?" - снова удивился он, и тут неожиданно его осенило: "Да это же... как его... ну да, тахта! Ну и живут же люди!" - позавидовал он, но вспомнил тут же: это не люди какие-то, это он теперь живет!
   Рядом с овечьей тахтой на столике с тонкими паучьими ножками лежала стопка толстых кожаных тетрадей. Взял верхнюю, прочитал тисненые буквы "Инструкция". Повертел, потом осторожно положил на место и, не без опаски присев на крайнюю "овцу", попробовал - прочно ли? Оказалось, прочно, и он уже без опаски растянулся на овечьих спинах. Лежать было удивительно удобно, не то что на скрипучей софе, стоявшей в снятой им холостяцкой квартирке с незапамятных времен.
   В тот вечер, сморенный обилием впечатлений, дон Эдуардо уснул незаметно на овечьей тахте, и снились ему всю ночь одни приятные вещи... По страда Генерал дель Кампо, петляя между ревущими машинами, мчалась, сверкая голыми коленками, директриса воскресной школы в шиншилловом боа. А за нею, улюлюкая, гнались агенты полиции нравов, потрясая бумажками, в которых Куртис не без удовольствия узнал свой, размноженный типографским способом "сигнал"... Потом встретившийся ему вождь племени Мумбо-юмбо Чир Сов с каким-то странным акцентом спросил, не знает ли он некоего Куртиса, которому он, Чир Соа должен тысячу, монет...
   Проснулся дон Эдуардо хорошо отдохнувшим и приятно посвежевшим. Огляделся, все вспомнил и снова похолодел до мурашек на спине: повезло! Наконец повезло!
   ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
   Затрещал звонок. Куртис трубку брать не стал. Весь день звонки то и дело оживали, вспыхивали экраны, но дон Эдуардо твердо решил: пока не разберется, что к чему, ни на какие вызовы не отвечать, никаких кнопок не нажимать и вообще признаков существования не подавать. В холодильнике - плоском, во всю стену, нашел колбасу в целлофановой кожуре, сыр (правда, какой-то вонючий), целый ящик шампанского. Порадовался: захочу, сам вылью! И выпил-таки бутылку. Снова поспал. А проснувшись, принялся изучать инструкцию.
   "Начиная с 3200 года до нашей эры по середину двадцатого века на земном шаре отполыхало 14513 войн. Две из них - мировые. За пять с лишним тысяч лет человеческой истории набирается всего 392 мирных года. Во всех этих войнах, по подсчету весьма приблизительному, но никак не завышенному, полегло в землю около четырех миллиардов человек - армии, поколения, цивилизации. И только потому, что человечество время от времени давало выход накопившимся стремлениям к разрушению 'и убийствам, оно продолжает существовать. Вот почему история человечества - это цепь кровопролитий, жестокостей, войн, бунтов, погромов, массовых казней - все это психические разрядки...
   Природа отвечает на все эти непрерывные попытки самоубийства привычным и единственно известным ей способом: если виду грозит опасность истребления, она заставляет его размножаться пропорционально степени угрозы. Слепая природа не видит, что в этом конкретном и единственном случае угроза существования виду не извне. Она гнездится в самом существе человека. И природа, не понимая этого, пытается защитить его от самого себя... Заря человеческой истории. Орудие убийства - дубина. Несовершенное, малоэффективное. Угроза виду мала, и малочисленно человечество - несколько десятков тысяч на всей планете. Совершенствуется (медленно) оружие-медленно возрастает опасность - растет (тоже медленно) численность человечества... Луки, копья, протазаны и... пушки. И на Земле многие сотни тысяч людей. И вот - двадцатый век. Первые опыты Кюри. И взрыв... За несколько десятков тысячелетий численность человечества едва-едва приблизилась к двум миллиардам. И вот за каких-то полвека она выросла до четырех миллиардов. Пятьдесят тысячелетий - два миллиарда, и пятьдесят лет - тоже два миллиарда. Это ответ природы на самую реальную и страшную в истории угрозу тотального истребления вида.
   Прямая и очевидная взаимосвязь совершенствования орудий убийства и роста численности населения Земли не видна только слепому. Но слепцов много. Слепцы все. И эта слепота лежит в основе всех неудач даже самых великих попыток стать хозяином планеты. Наполеон, Гитлер, Александр Македонский - слепцы и маньяки, одержимые неосуществимой идеей. Потому что, пока существует закономерность, которую я открыл, пока существует равновесие между технической возможностью уничтожить человечество и обеспеченной природой невозможностью сделать это,-до тех пор все эти попытки обречены в зародыше. Но, если представить себе, что эта закономерность, это равновесие взломаны, - идея становится реальной. Будь у Александра Македонского хотя бы один танковый взвод - мир лег бы к его ногам.
   Задача может быть сформулирована так: мощным пинком отшвырнуть человечество в его собственное прошлое и явиться следом во всеоружии двадцатого века. Тогда великая идея, профанированная дилетантами, будет осуществлена раз и навсегда, наполнившись неизмеримо 'более весомым и вечным смыслом, нежели тот, что вкладывали эти профаны в термин "мировое господство".
   Сегодня ясно: задача в принципе решена. Техническое ее исполнение - дело времени.
   Вопрос: в какое прошлое? Сначала я предполагал уйти с преданными мне и идее людьми, вооруженный техникой двадцатого века, во времена древних германцев. Это удивительно заманчиво: дать своему народу - молодому, только начинающему свой великий путь, - новую, невиданную силу. Посадить могучего варвара не на коня, а на "тигра". Какие бури могли бы пронестись над Европой молодой, только вступающей в зарю своей истории! И раздуть эту зарю в гигантский пожар, и в пламени его закалить юный народ, сделать его народом богов, сильных и могущественных, - спустить Валгаллу на землю! Ax, какой мир можно было бы создать! Но все это, увы, романтика. И только. Потому что преданных людей нет. Страх - основа любой преданности..."
   - Во-во! - одобрительно бормотнул Куртис. Вообще-то говоря, ему уже порядком наскучило читать эти, местами и вовсе непонятные, рассуждения, но последняя фраза остановила его засыпающее внимание. И, повторив вполголоса "страх - основа любой преданности", - Куртис снова уткнулся в "Завещание-инструкцию":
   "Это - во-первых. А во-вторых, это все-таки не решение вопроса. Я смертен, и рано или поздно созданный таким образом мир станет неуправляемым. И все рухнет; рано или поздно история вернется на свой путь, и созданный мною мир окажется только минутным шагом в сторону с этого пути. Идея рухнет в который раз... Поэтому, как ни заманчива Валгалла на земле, мне нужен готовый мир (и не только Европа), который я получу в единый миг и который будет оставаться моим, пока я буду жить. А жить я буду тысячелетия, сколько захочу, техническая возможность этого проверена и подтверждена самим фактом существования Хальт-времени"...
   Дон Эдуардо ухмыльнулся: хорошо шутит "дядюшка" - тысячелетия жить будет! А чего ж тогда взял да помер?
   "Да, пожалуй, я остановлюсь на раннем средневековье. На сей раз не из романтических соображений, конечно. Просто, по-моему, это время идеального состояния человеческого ума, уже прочно позабывшего античные истины и не придумавшего еще тех, что потрясают мир сегодня. Сказано в Евангелии: блаженны нищие духом. Это и нужно прежде всего. Они верят в бога? Ну, так я стану им!"
   Куртис вздохнул: мудрена закручено... Вздохнув еще раз, он перевернул страницу и уперся в строчки, подчеркнутые красным: "Характер времени, представляющего собой спиральную ленту, которая вечно вращается, но не передвигается в своем сверхпространстве..."
   Каждое слово в отдельности было понятно, а вот все вместе - темный лес. Куртис, обозлясь то ли на себя, то ли на непонятность смысла, хотел было отложить тетрадку, но, помедлив, достал из кармана пухлую записную книжку, с которой не расставался никогда, занося в нее кратенько все, что могло пригодиться при изготовлении очередного "сигнала". Перелистав исписанные страницы, он аккуратно кое-что для памяти переписал своими словами. А рассуждение насчет характера времени, прельстясь его непонятностью и явной научностью, на всякий случай списал дословно.
   Положив себе за правило каждый вечер прочитывать сколько сумеет, дон Эдуардо решил, что на сегодня хватит я, бросив тетрадку на паучий столик у изголовья, развалился на тахте, к необычному виду которой он уже несколько попривык, как и ко многим другим вещам и порядкам.
   ГЛАВА ПЯТАЯ
   К вечеру второго дня он уже кое-что знал. Вот эта штука в кабинете, например, в полстены, поблескивающая никелированными шишечками, - информарий. Жми на шишечку и задавай вопрос. А через минуту или даже меньше в щель вылезет бумажка с ответом.
   Проделав это впервые, он порадовался предусмотрительности "дядюшки": информарий выдавал ответы на любом языке. Из инструкции Куртис знал, что в информарий встроена другая штука, названная в инструкции непонятно "ретрадуктор". Эта штука все и переводит. Если нажать левую кнопку - можешь говорить на каком хочешь языке, а твой собеседник услышит все по-немецки. И наоборот. С той поры прошло уже четыре дня, и дон Эдуардо довольно прилично научился пользоваться никелированными шишечками информария и уже составил себе довольно сносное представление о структурах и нормах мира, Хозяином которого он стал столь неожиданно.
   Подумав сейчас об этом, Куртис на мгновение ощутил гордость за себя, но смаковать это высокое чувство не было времени: ждали дела. Сбросив ноги с тахты, он поудобнее устроился на крайней черного каракуля овце и, перелистав инструкцию, нашел нужный раздел, решив повторить для памяти и самое нужное переписать в записную книжку.
   "Тумблер "X" - включение в связь Хозяина. В случае входа в поле зрения абонента надеть одно из лиц Хозяина - они находятся в отделении "А". Тумблер "Ш" - выход на связь под видом секретаря Штеркопля (лицо несуществующее. Ретрадуктор искажает голос Хозяина на известный всем голос "секретаря". Применяется в самых различных случаях, в зависимости от задачи и обстановки. Набор лиц "Штеркопля" во втором А-отделении. Все остальные необходимые лица находятся в резерв-отсеке)".
   Списав все это в записную книжку, Куртис еще раз пробежал глазами по пульту вызова, стараясь вспомнить, не заглядывая ;в инструкцию, какую кнопку в каком случае нажимать. Так: СОТ - Служба Охраны Тайны... ЭЭ - Элита Элиты, СС-Служба Стражи... УНР-Управление Набора Рук... САД - Служба Активного Дознания...
   Эти кнопки были черного цвета. Остальные, помельче, - коричневые, запоминать их дон Эдуардо решил не торопясь, постепенно, чтоб потом не путаться.
   - Ну, а теперь баиньки! - пропел он вполголоса, с удовольствием отметив про себя, что день прошел не напрасно. Но, чтоб проверить себя напоследок, нажал кнопку вызова Службы Охраны Тайны. И, едва на экране появился Начальник СОТ Мехельмердер, Куртис, не входя в экран, рявкнул начальственно:
   - До утра не беспокоить!
   Динамик в кабинете Мехельмердера синхронно пролаял приказ Хозяина по-немецки, и Начальник СОТ с автоматической готовностью ответил:
   - Слушаю и пови... - Куртис на полуслове оборвал связь, почесал переносицу и, пропев басом: - Баиньки... - принялся укладываться.
   В круглой коробке на стене щелкнуло. И хотя дон Эдуардо знал, что за этим последует, он вздрогнул когда в репродукторе затрещала пулеметная очередь.
   Крутнув верньер, он уменьшил звук, - очереди как будто отдалились. Глухо бухнула граната, другая. Послышались далекие вопли, и снова очередь. Потом все смолкло. Куртис прибавил звук - то, что предстояло услышать следом за отгрохотавшими позывными Хальт-радио, ему нравилось.
   Глухо вступил тамтам, и сквозь рокочущие звуки вырос и окреп низкий мужской голос:
   Я Тилле из Раталара, Гордый Тилле,
   Тилле Кровавого Могильного Холма
   И Барабана Смерти,
   Тилле из Раталара, Убийца Людей!
   Второй голос подхватил:
   Я Иорр из Венделло, Мудрый Иорр,
   Истребитель Неверных!
   Еще не умолк второй голос, как вступил мощный мужской хор:
   Мы воины, мы сталь,
   Мы воины, мы красная кровь, что течет,
   Красная кровь, что бежит,
   Красная кровь, что дымится на солнце...
   Дон Эдуардо вполголоса подпевал:
   - Я Тилле из Раталара... Я Мудрый Иорр... красная кровь, что дымится на солнце...
   Последний раз взорвались тамтамы, и диктор объявил:
   - Мы передавали любимую песню Хозяина "Марш серо-зеленых". Слушайте известия.
   Куртис решил выключить радио: что оно там может сообщить!.. Все самое главное, самое важное сразу же становится известно ему, Хозяину.
   Диктор тем временем продолжал:
   -Смирно! Слушать всем! Семнадцать комнат смеха оборудованы новыми легко бьющимися зеркалами. Забота Хозяина!
   - Смирно! Слушать всем! В центральных кварталах, сектор 8-11, готовится перемена моды. Забота Хозяина!
   В репродукторе послышался шорох бумаги - диктор переворачивал страницы.
   - Смирно! Слушать всем! Двенадцать арифмомейстеров третьего и второго разрядов получают право доступа в ресторхауз. Забота Хозяина!
   Куртис задумался, и, пока диктор продолжал докладывать о других проявлениях заботы Хозяина, мысль, неясная вначале, оформилась и укрепилась окончательно.
   В динамике снова загрохотали тамтамы, низкий голос повел:
   Я Тилле...
   Подпевая вполголоса, дон Эдуардо поднялся и отправился в гардеробную. Распахнув дверь второго шкафа, он взглядом обежал ровные ряды висевших на гвоздиках лиц. Недолго подумав, снял форменное лицо Ревизора, привычным движением натянул, с удовлетворением отметил, что маска прилегла плотно. Поглядев в зеркало, подмигнул, растянул губы в улыбке, нахмурился и остался совершенно доволен - нигде не жало. Из зеркала смотрело на него повседневное лицо Ревизора - чуточку суровое и в меру бесстрастное. На левой щеке синел тонкий крест - знак высшего офицера Ревиз-службы.
   В нагрудный карман Куртис сунул плоскую размером с портсигар коробку ретрадуктора. Это-на всякий случай: разговаривать он ни с кем не собирался, а первым к нему - в данный момент Ревизору Высшего Разряда - не имел права обратиться никто, даже сам Начальник Охраны Тайны. Ретрадуктор мог пригодиться, если дону Эдуардо нужно было бы понять, что говорят окружающие. Хотя и это в общем-то исключалось: в присутствии Ревизора произнести хоть слово не посмел бы никто.
   Еще раз оглядев себя в зеркале, Куртис влез в узкую кабину личного пневмолифта и через пять минут вышел через дверь, замаскированную под дверцу трансформатора высокого напряжения, в тупике одного из коридоров Службы Счета.
   Конечно, достаточно было бы нажать нужную кнопку и на экране перед ним возник бы любой уголок Хальтштадта. Но то ли ему надоело все время пялиться на экран, то ли просто захотелось поразмяться, - он, собственно, и сам не знал,-а в последние дни он твердо и окончательно уверился, что ему вовсе необязательно кому бы то ни было объяснять свои желания, захотел - и точка...
   В огромном сводчатом зале стоял ровно стрекочущий шум. Зал был заставлен концентрическими рядами низких треугольных столиков. За каждым столиком, на котором посередине стоял большой никелированный арифмометр, сидело по трое человек.
   Судя по форменным лицам мужчин и женщин, здесь работали младшие арифмомейстеры третьего класса, производившие первичную обработку материалов.
   Куртис остановился у одного из столиков. Форменные лица оставались абсолютно бесстрастными, но по тому, как дрогнули плечи одного из арифмомейстеров, Куртис с удовлетворением отметил, что его внимание вызывает страх. В недавнем прошлом появление ревизора тоже доставляло мало удовольствия маклеру Куртису, но то дело прошлое. Сейчас - он ревизор. И не из какой-то там муниципальной комиссии. А-Ревизор.
   Первый из трех арифмомейстеров, прижав наушник к уху, быстро нажимал клавиши. Второй, глядя куда-то перед собой, по знаку первого резко проворачивал ручку арифмометра. Третий же быстро печатал на длинной, уползающей в щель стола бумажной ленте полученный результат. Дон Эдуардо в который раз подивился порядку и разумности организации дела: первый арифмомейстер знал исходные цифры, которые ему диктовали через наушник. Но не знал результата. Третий знал результат, но не знал исходных данных. Вертевший же ручку не знал ни того, ни другого. Сохранение тайны гарантировалось полностью.
   Куртис с удовлетворением оглядел сотни склоненных голов, вслушался в ритмичный треск арифмометров. Здесь идет первый этап работы, которая через час ляжет на его стол короткими и предельно ясными строчками информации:
   ...За последнюю неделю проведено одиннадцать рейдов в Пространство-1. Доставлено двести пар рук... Для обеспечения охраны Тайны потоплено семь судов, сбито три самолета... Производство фенола увеличено на двенадцать тонн в сутки... К точкам выхода доставлено еще семь панцертанков..
   Войдя снова в лифт, Куртис продолжал размышлять о том, что подумалось ему в те минуты, когда он наблюдал за отлаженной, как часы, работой Службы Счета. А возвратясь к себе, он сразу прошел в спальню, где на паучьем столике лежала стопка кожаных тетрадей. Читать дон Эдуардо вообще-то не любил, да и времени не хватало - ежевечернее сочинительство было занятием не только приятным, но и трудоемким. Но "дядюшкины" кожаные тетрадки он не только читал регулярно, но иные страницы стал даже и перечитывать. А самое, на его взгляд, важное даже конспектировал довольно подробно в своей неизменной записной книжке. И представление об открытии Гуртиса, которого про себя привык именовать "дядюшкой", он получил вполне сносное. Точнее говоря, не о самом открытии, которое осталось для него абсолютно непонятным, а о путях поиска и применения этого самого открытия, которое в записках Гуртиса именовалось то "трансформатор времени", то "исказитель", а чаще просто "ТВ". И хотя некоторые разделы записок Гуртиса дон Эдуардо, благодаря прекрасной памяти, знал почти наизусть, перечитывание стало для него ежевечерней привычкой. Вот и сейчас он уселся в глубокое кресло под торшером, наугад раскрыл тетрадку и, скользя взглядом по ровным строчкам, стал не столько читать, сколько вспоминать уже не однажды читанные заметки "дядюшки";
   "...Сорок четвертый год и весна сорок пятого ушли на постройку относительно мощного трансформатора времени-пространства. Мощного настолько, чтобы выполнить предварительную задачу - свернуть пространство-время в своеобразный кокон, в котором мог бы уместиться для начала Хальтштадт. Несколько маленьких моделей ТВ подтвердили готовность идеи к воплощению. Я испробовал их на самолетах. Направленный поток времени перемещал летящий самолет назад - в то время, когда его еще не было, или вперед, когда его уже не было. Для наблюдателя летящий самолет просто исчезал - не разваливался, не падал, просто исчезал. Я получил мощное оружие, но, естественно, скрыл его. Разумеется, Шикльгрубер с компанией отдали бы что угодно, чтобы получить его. Но продлевать дни "тысячелетнего" рейха в расчеты мои не входило, мне это было не нужно. Мое оружие пригодится мне самому в самом ближайшем будущем..."
   "Хорошая штука!" - одобрительно подумал Куртис, вспомнив последнюю сводку о количестве сбитых Охотниками самолетов, имевших неосторожность оказаться над точками перехода в Пространство-1 в тот момент, когда туда возвращались из удачного рейда за новым набором рук подводные лодки Охотников.
   "16 апреля 1945 года, когда угроза захвата Хальтштадта врагом стала абсолютно реальной, я принял и осуществил решение, которое можно считать величайшим в истории человечества. Включив ТВ (риск был трудно представим), я свернул пространство-время, и в гигантской складке "спрятал" город, которому суждено стать первым кирпичом того великого мира, который я создам, как только придет время...
   В астрономическом смысле место Хальтштадта неопределимо - может, он отброшен в иную звездную систему или галактику, а может, соскользнул в иное измерение. Это неважно. Важно, что он недоступен, а проходы сквозь свернутое время существуют, мне они известны, и выход в Пространство-1, иначе говоря в мир Земли, доступен в любое время..."
   Куртис откинулся в кресле и незаметно для себя погрузился в то странное состояние, когда сон еще не пришел, но мозг уже готов принять его. В такие минуты думается и вспоминается легко, и грань между явью и нереальностью почти исчезает. Тогда слышанное или читанное кажется лично виденным, слышанным, пережитым.
   "...Первый год был трудным... Было объявлено, что город накрыт специальным полем, защищающим от бомбежек продолжающейся войны... Приходилось даже сначала добывать, а потом наладить выпуск фальшивой "Фелькишер беобахтер" - для подтверждения... Второй год, год великих реформ...".
   Куртис встряхнулся, отогнал подступивший сон и, отложив "папашины" записки, вынул собственную записную книжку, где достаточно подробно было законспектировано сочинение "дядюшки";
   Куртис при этом опустил слишком подробные рассуждения и, само собой разумеется, всякие формулы и выкладки.
   "Второй год - год великих реформ: создание нового населения Хальтштадта. Прежнее население представляло потенциальную угрозу: груз знаний и сведений о прежнем мире. Единственный выход - табула раса. Да, только табула раса, на которой можно написать что угодно, а вернее, то, что нужно...
   ...Полгода было потрачено на то, чтобы начинить специальный информарий направленно отобранными знаниями. Система блоков, каждый из которых соответствует нынешним Службам. И сегодня, сами того не подозревая, все - от Начальника Охраны Тайны до последнего садиста - пользуются знаниями истинного спеца своего дела гауптштурмфюрера Бантке. Охотники воспитаны блоком, который начинял Георг Шульце, учитель самого Скорцени...
   Включение Трансформатора времени на ускорение было произведено трижды. Каждый раз на время действия Гуртис уходил в Пространство-1, чтобы избежать влияния ускорителя. После первого включения Хальтштадт был брошен на пять лет вперед - годовалые ребятишки стали пятилетними, часть стариков вымерла, пожилые постарели. После недельной гипнопедии, когда информарий подтвердил, что детьми усвоено все, что им дано, второе включение перебросило мост через десять лет - и в Хальтштадте не осталось стариков. Третье включение и несколько коррекций - и сегодня никто в городе, кроме Охотников, не знает о существовании иного мира. Для Охотников же выход в Пространство-1 - факт их профессии, не больше. И термин Пространство-1 для них просто термин, о смысле которого они и не подозревают...
   Если искать сравнение, то лучшего, пожалуй, не найти: Хальтштадт - это муравейник, каждый житель которого идеально знает свою роль и не помышляет ни о чем другом, как только о том, чтобы сделать свое дело возможно лучше: неважно - арифмомейстер или садист, Охотник или ээсовец, рядовая Батальона любви или Начальник Охраны Тайны.
   Опасностей две. Первая: человеческая психика таит множество сюрпризов. И не исключено, что время от времени могут возникать некоторые эксцессы, простительные в Пространстве-1 и абсолютно неприемлемые в ювелирно специализированном Хальт-обществе. Даже единичные проявления пессимизма, недовольства, непослушания и случаи нарушения (пусть даже мелкого) дисциплины чрезвычайно опасны. Ибо достаточно малой песчинки, чтобы вывести из строя точнейший механизм.
   Вторая и не меньшая опасность: население Хальтштадта может обеспечить поддержание определенного жизненного уровня и дисциплины в городе, решение повседневных задач в действующих системах и службах. Этого было бы достаточно, если бы создание Хальтштадта было конечной целью. Но Хальтштадт-это только ступень, трамплин для достижения цели. Для достижения же ее необходимо обеспечить насыщение энергией накопителей ТВ и создание необходимой в будущем техники. С помощью населения Хальтштадта сделать это невозможно: каждый специализирован для выполнения определенной и узкой задачи. Поэтому и пришлось прибегнуть к другому способу привлечения рабочей силы для энергозаводов и строительства нужного количества техники (панцертанки, подлодки, стрелковое оружие и всевозможная аппаратура). Обеспечение этих объектов рабочей силой возложено на Охотников и Управление Набора Рук.
   Здесь и таится опасность номер два. Возможные отклонения от Хальт-нормы относительно легко выявляемы. Но привлеченные к работам люди из Пространства-1 - это инородное тело, это грозная инфекция, которую приходится вынужденно допускать в свой мир. Но пока микробы сидят в пробирке - они не опасны. Так вот - жесточайший карантин, в тысячу раз более жесткий, чем чумной, - это закон No 1 Хальтштадта. И так будет до тех пор, пока не наступит срок исполнения великого дела и надобность держать микробы в пробирке вообще не исчезнет...
   Дон Эдуардо почувствовал, что устал. И, откладывая в сторону записки, потянулся, зевнул и подумал: "А головастый все-таки был этот дядюшка..."
   ГЛАВА ШЕСТАЯ
   Минуло всего три недели. Но вряд ли кто-нибудь из прежних сослуживцев по маклерской конторе Бантке и К0 узнал бы своего недавнего коллегу в человеке, сидящем за широким столом черного дерева в кресле с высокой резной спинкой на манер трона. Куртису эта мысль не единожды приходила в голову, каждый раз опаляя радостью до щекотки в ушах.
   Но несколько последних дней он все чаще ощущал какое-то подспудное недовольство. Казалось бы, чего еще? Ешь-пей вволю, хочешь - молчи, хочешь приказывай, лежи или стой на голове, казни, кого захочешь, или милуй. Власть, которая не могла и присниться маклеру Куртису еще какой-нибудь месяц назад, пьянила дона Эдуардо веселее шампанского, которого, он, кстати, положил себе за правило выпивать по бутылке с утра. И все-таки чего-то ему не хватало...