Многовекторность этнической системы в схеме

   Так как нет и не может быть этногенеза без пассионарного напряжения, то можно считать пассионарность тем обязательным элементом этногенеза, который, образно говоря, можно вынести за скобки, внутри которых останутся локальные черты тех или иных этносов. Для выделения закономерности важна именно эта общая всем процессам черточка.
   Однако непосредственно пассионарности как явления никто никогда не видел и не увидит. Следовательно, характеризовать ее мы можем лишь по проявлениям. Но самое трудное даже не в этом, а в том, как учесть и понять разнонаправленные доминанты, порожденные пассионарностью этноса. Если уподобить этнос физическому телу, на которое действует несколько сил (см. рис. 1), то тогда сумма этих сил будет векторной: F=F1+F2+F3+F4+F5≠0. Реальный эффект движения, который можно пронаблюдать, будет определяться не арифметической, а векторной суммой этих сил, т. е. тело будет двигаться вправо с уклоном вверх. Если же убрать четыре составляющие: F2, F3, F4, F5, то тело получит большее ускорение по направлению F1, т. е. эффект ее действия будет больше, так как F1, больше прежней F. Значит, в данном случае ускорение возникает за счет утраты части сил, а не их увеличения, ибо результирующая сила больше и, следовательно, эффект более заметен.
 
   Рис 1. Действие сил на физическое тело (обобщенная схема)
 
   Поясним на примерах. В VIII–V вв. до н. э. Эллада кипела пассионарностью. Триремы бороздили Средиземное и Черное моря, колонии эллинов раскинулись от Кавказа до Испании, а Иония и Великая Греция (в Италии) стали многолюднее метрополии. Однако координировать свои силы эллинские полисы не могли, так как каждый из них ценил свою самостоятельность больше жизни, а подчинение приравнивалось к обращению в рабство. Даже при смертельной угрозе во время похода Ксеркса фессалийцы и беотийцы сражались за персов, отнюдь не забыв, что они эллины. За это они жестоко пострадали, ибо афиняне и спартанцы после битвы при Платеях казнили пленных греков-персофилов, а персов щадили.
   Но как только Пелопоннесская и Фиванская войны обескровили Элладу, оказались возможны координация сил и поход Александра на Персию. Ареал эллинизма был куда шире ареала эллинства, но эти успехи были достигнуты за счет общего снижения пассионарного уровня Эллады, когда на первую роль наряду с Македонией стали претендовать самые неразвитые в культурном и экономическом отношении области: Этолия и Ахайя. Не они стали сильнее, а ослабели Афины, Фивы и Спарта. Иными словами, общая мощь Эллады как системы уменьшилась, почему она стала легкой добычей Рима. И несмотря на то, что инерции былой потенциальной мощи эллинов хватило на приобщение римской знати к своей культуре, ослабление продолжалось до тех пор, пока остаток эллинов не превратился в ядро византийских греков, полностью преображенных пассионарным толчком I в. н. э. Но это уже другой процесс.
   Итак, простые наблюдения без учета поправок в подавляющем большинстве приведут к ложным выводам. Упадок пассионарного напряжения будет признан подъемом, так как в обоих случаях происходит большое количество свершений; и малое количество «великих дел» равно характерно для низких и относительно высоких уровней пассионарности, потому что во втором случае возможны уравновешивание разнонаправленных сил и временная стабилизация. Надо исследовать не отдельные моменты жизни этноса, а весь процесс целиком. Тогда будет ясно, прибавляется или убывает пассионарность.
   То, что невозможно отличить при самом тщательном изучении отдельной особи вследствие многофакторности моментов, определяющих поведение, выявляется при статистическом изучении деятельности больших коллективов, проявляющейся в истории человечества. Во-первых, несущественные факторы взаимно компенсируются; во-вторых, исторические процессы фиксированы в абсолютном времени, а биологические или геологические – в относительном. Поэтому только история может подарить естественным наукам абсолютную хронологию, получив от них взамен способы эмпирического обобщения, после чего появляется этнология – наука, обрабатывающая гуманитарные материалы методами естественных наук.
   Мы не беремся судить: лежит ли в основе пассионарности единый ген или комбинация генов, рецессивный этот признак или доминантный, связан ли он с нервной или гормональной деятельностью организма? На эти вопросы пусть ответят представители других наук. Наша задача, этнологическая, выполнена. Мы обнаружили наряду с общественным биогеографическое развитие антропосферы и причину, его вызвавшую. Сущность же явления пассионарности и связи его с другими элементами биосферы будут рассмотрены нами ниже.

Пассионарная индукция

   Пассионарность обладает важным свойством: она заразительна. Это значит, что люди гармоничные (а в еще большей степени – импульсивные), оказавшись в непосредственной близости от пассионариев, начинают вести себя так, как если бы они были пассионарны. Но как только достаточное расстояние отделяет их от пассионариев, они обретают свой природный психоэтнический поведенческий облик. Это обстоятельство без специального осмысления известно довольно широко и учитывается главным образом в военном деле. Там либо выбирают пассионариев, узнавая их интуитивно, и формируют из них отборные, ударные части, либо сознательно распыляют их в массе мобилизованных, чтобы поднять «воинский дух». Во втором случае считается, что два-три пассионария могут повысить боеспособность целой роты. И это действительно так.
   Ф. Энгельс в статье «Кавалерия» пишет, что встречный бой двух кавалерийских частей крайне редок. Обычно одни поворачивают тыл до схватки, т. е. «моральный фактор, храбрость, здесь сразу же превращается в материальную силу», решающим моментом которой является порыв (dash),[310] при котором солдат ценит победу (идеальную цель) больше собственной жизни.
   Само собой разумеется, что кавалеристы в полку весьма непохожи друг на друга по психическим свойствам, но тем не менее в бою полк ведет себя как единое целое, более или менее пассионарное. Пассионарность полка заключается в том, чтобы ценить победу больше жизни, а парадокс – в том, что менее пассионарная воинская часть гибнет, ибо конница легко рубит бегущих. Учтем, что равно «наэлектризовать» несколько сот человек можно только путем индукции, т. е. воздействия на каждую особь заряда пассионарности другой особи. Логичным продолжением аналогии будет гипотеза пассионарного поля (подобие электромагнитного поля), обладающего совсем иными свойствами воздействия на психологию популяций сравнительно с индивидуальными психологиями тех же людей, взятых по отдельности.
   И в отличие от теории «героя и толпы» суть не в том, что герой руководит воинской частью, а в том, что благодаря наличию среди солдат нескольких пассионарных, но больше ничем не примечательных особей сама часть приобретает отмеченный Энгельсом порыв, что подчас выручает даже бездарного полководца. Например, никто не пытался сравнить таланты Бенигсена, Витгенштейна и Блюхера с талантом Наполеона, но порыв русских, английских и прусских войск в 1813–1814 гг. был сильнее, нежели у французских новобранцев, почти детей.
   Самое важное, пожалуй, заключается в том, что в подобных критических случаях воздействовать на сознание, т. е. на рассудок людей, как правило, бесполезно. И никакие доводы не помогают. Вспомним трагедию Ганнибала, задыхавшегося в неравной войне на пороге победы. После битвы при Каннах ему нужно было небольшое подкрепление, отряд пехоты, чтобы взять Рим и тем спасти Карфаген. Доводы, которыми оперировали в карфагенском совете старейшин послы Ганнибала и сторонники фамилии Барка, были безукоризненны. Но желающий не слышать – не услышит, стремящийся не понять – не поймет. Старейшины Карфагена послали полководцу ответ: «Ты же побеждаешь, так зачем тебе еще войска?», чем обрекли на гибель своих внуков.
   А ведь нельзя сказать, что карфагенские правители были глупы или трусливы. Но влияние отсутствующего на них не распространялось. А когда побежденный Ганнибал вернулся в родной город, то оказалось, что его популярность столь велика, что могучие соперники вынуждены были склониться перед ним, и только ультиматум Римского сената вынудил Ганнибала покинуть родину. Ганнибал сам принял решение пожертвовать собой, ибо понимал, что попытка сопротивления обречена.
   И еще один пример, на этот раз из истории литературы. 8 июля 1880 г. Ф. М. Достоевский на заседании Общества любителей российской словесности произнес речь о Пушкине. Успех был, по воспоминаниям очевидцев, грандиозен. Однако в чтении эта речь особого впечатления не производит. Она никак не идет в ряд с главами из «Братьев Карамазовых». Видимо, личное присутствие Достоевского сыграло не последнюю роль в усилении воздействия его речи на зрителей.
   Пассионарная индукция проявляется всюду. Это особенно очевидно в наше время, когда любители музыки или театра осаждают подъезды Консерватории или МХАТа. Ведь они великолепно понимают, что впечатление от тех же пьес, переданных по радио или телевидению, неравноценно тому, которое они получат в зале театра. Пусть этот пример микроскопичен по сравнению с явлениями этногенеза, но закономерность тут и там одна и та же.
   Ярким примером пассионарной индукции является сражение на Аркольском мосту в 1796 г. Австрийскую и французскую армии разделяла неглубокая, но вязкая речка, через которую был перекинут мост. Трижды бросались французы в атаку, но были отброшены австрийской картечью. Наконец, когда солдат уже, казалось, невозможно было поднять на новый бросок, генерал Наполеон Бонапарт схватил знамя и бросился вперед, и за ним, как за магнитом, притягивающим железные опилки, потекла на мост вся колонна гренадеров. Первые ряды были снова искрошены картечью, но последующие успели добежать до австрийских пушек и переколоть артиллеристов, после чего французская армия переправилась целиком и битва была выиграна. Сам Наполеон уцелел лишь потому, что его при рывке столкнули с моста в реку.
   Проанализируем приведенный пример под принятым нами углом зрения. Армия, направленная в Италию, была худшей из всех французских армий, действовавших в то время на фронтах. Она была укомплектована мобилизованными крестьянами неоднократно обескровленного и растоптанного парижанами юга Франции,[311] плохо обученными и еще хуже снабженными. Это были инертные люди, без профессиональных военных навыков. Интенданты в этой армии были отпетые жулики, и значительную часть их Бонапарт расстрелял за хищения еще перед началом похода. Следовательно, процент пассионарных особей был ничтожен, а против них были двинуты лучшие полки Габсбургской монархии. И все же в четырех больших сражениях (Лоди, Кастильоне, Арколе, Риволи) французы одержали верх, так как Наполеон в решающий момент сумел вдохнуть (точнее – ввести, т. е. индуцировать) пассионарность, чего не мог сделать его соперник, генерал Альбинци. А некоторое время спустя индуцированная пассионарность исчезла, и Суворов тремя сражениями (на Адде, Треббии и при Нови в 1799 г.) свел на нет успехи французов в Италии. При этом отнюдь нельзя винить французских генералов – Журдена, Макдональда и особенно Моро. Свое дело они знали хорошо, но делали усилия, а не сверхусилия. Зато Суворов, подобно Бонапарту, мог передать свою избыточную пассионарность не только русским, но даже иноземным солдатам. Однако на гофкригсрат Суворов подействовать не мог, потому что тот заседал в Вене, а для пассионарной индукции требуется известная близость; за сотню километров она уже не ощущается.
   Когда же Суворов после проигранной швейцарской кампании и пусть героического, но отступления приехал в Вену и, войдя в театр, благословил присутствующих, никто не счел это смешным или неуместным. Наоборот, Суворову были возданы императорские почести, хотя было бы куда полезнее не стеснять его действий полгода назад.
   Мы так подробно остановились на этих примерах, чтобы не упоминать о массе аналогичных случаев, но по существу вся военная и политическая история развивающихся этносов состоит из тех или иных вариантов пассионарной индукции, путем которой приводятся в движение толпы гармоничных особей.
   Однако эти варианты разнообразны, причем решающим моментом является степень этнической близости. Суворов мог поднять дух русских войск через модус патриотизма в большей степени, чем венгерских, тирольских, хорватских или чешских солдат, также находящихся под его командой. Наполеон гораздо сильнее действовал на французов, нежели на вестфальцев, саксонцев, голландцев и неаполитанцев, что показала кампания 1812–1813 гг. Можно сказать, что резонанс пассионарной возбудимости тем меньше, чем дальше отстоят этносы пассионария и гармоничной особи, разумеется, при прочих равных условиях. Это обстоятельство снова сближает проблемы пассионарности как признака с проблемой сущности этнической монолитности. Но ведь резонанс, как и индукция, – понятие энергетическое. Насколько они приложимы к этносу?
   Как мы видели выше, любой процесс этногенеза зачинается героическими, подчас жертвенными поступками небольших групп людей (консорций), к которым присоединяются окружающие их массы, причем вполне искренне. Конечно, тот или иной человек может быть настроен скептически или просто эгоистичен, но после того, как он вошел в возникающую на его глазах систему, его настроенность большого значения не имеет. Это общеизвестное явление объясняют отмеченные нами пассионарные индукция и резонанс. И они позволяют понять значение органических пассионариев, являющихся «затравкой» для тех, кого пассионарность заразила. Без первых вторые рассыпаются розно, как только исчез генератор пассионарной индукции и иссякла инерция резонанса. А это обычно происходит очень быстро.

Способы утраты пассионарности

   Итак, любой этногенез – это более или менее интенсивная утрата пассионарности системой, иными словами, гибель пассионариев и их генов; особенно это проявляется во время тяжелых войн, ибо пассионарные воины по большей части погибают молодыми, не использовав полностью возможностей по передаче своих качеств потомству.
   Но самое интересное, что не только во время войн снижается пассионарное напряжение. Это было бы легко объяснимо гибелью особей, слишком активно жертвующих своей жизнью ради торжества своего коллектива. Но пассионарность столь же неуклонно падает во время глубокого мира, причем даже быстрее, чем в жестокие времена. И самое страшное для этноса – переход от спокойного существования к обороне перед натиском другого этноса; тогда неизбежен, если не наступит гибель, надлом, никогда не проходящий безболезненно. Объяснить это явление социальными причинами или факторами невозможно, но если рассматривать повышенную пассионарность как наследуемый признак – все ясно.
   Во время войн женщины ценят героев, идущих в бой, благодаря чему те, прежде чем погибнуть, успевают оставить потомство, далеко не всегда в законном браке. Дети вырастают и продолжают совершать поступки, подсказанные их конституцией, даже не зная своих отцов. И наоборот, в тихие эпохи идеалом становится умеренный и аккуратный семьянин, а пассионарии не находят места в жизни. Именно эту ситуацию иллюстрирует «Обрыв» И. А. Гончарова, где девушка предпочитает и революционеру, и артисту богатого помещика.
   Ту же закономерность мы наблюдаем там, где семья полигамна и женщина как будто бесправна. Быстрое размножение арабов в эпоху халифата и турок-османов происходило за счет полигамии. Но наложниц для гаремов добывали в бою, содержали их за счет военной добычи или доходов с покоренных стран. Даже женитьба на соотечественнице стоила очень дорого, так как калым должен был обеспечить семью на случай вдовства. Поэтому небогатые кочевые бедуины довольствовались одной женой, имевшей право на развод, ибо брак был не таинством, как в христианской Европе, а гражданским состоянием. Итак, мусульманский закон – шариат не препятствовал женщине выбирать мужа по своему вкусу, а вкус отвечал моде либо на храбрецов, приносящих добычу, либо на рачительных хозяев, обеспечивавших достаток в доме. В любом случае и на Западе, и на Востоке пассионарии, не нужные, а подчас мешающие обществу, умирали без законного потомства. Их исчезновение из популяции проходило незамеченным, пока внешние удары не потрясали этнос, а когда это происходило – оказывалось, что утрата невосполнима. И тогда наступала фаза обскурации, т. е. агония. Значит, мы имеем право утверждать, что этнические процессы не являются разновидностью социальных, хотя и постоянно взаимодействуют с ними, что составляет многообразие исторической географии, где как в фокусе сопрягаются те и другие.
   Итак, пассионарность – не просто «дурные наклонности», а важный наследственный признак, вызывающий к жизни новые комбинации этнических субстратов, преображая их в новые суперэтнические системы. Теперь мы знаем, где искать его причину: отпадают экология и сознательная деятельность отдельных людей. Остается широкая область подсознания, но не индивидуального, а коллективного, причем продолжительность действия инерции пассионарного толчка исчисляется веками. Следовательно, пассионарность – это биологический признак, а первоначальный толчок, нарушающий инерцию покоя, – это появление поколения, включающего некоторое количество пассионарных особей. Они самим фактом своего существования нарушают привычную обстановку, потому что не могут жить повседневными заботами, без увлекающей их цели. Необходимость сопротивляться окружению заставляет их объединиться и действовать согласно; так возникает первичная консорция, быстро обретающая те или иные социальные формы, подсказанные уровнем общественного развития данной эпохи. Порождаемая пассионарным напряжением активность при благоприятном стечении обстоятельств ставит эту консорцию в наиболее выгодное положение, тогда как разрозненных пассионариев не только в древности «либо изгоняли из племен, либо просто убивали».[312] Примерно так же обстоит дело в классовом обществе. Это отметил Пушкин, написав: «…посредственность одна нам по плечу и не странна…» («Евгений Онегин», глава восьмая, IX).
   Правильно! Пассионарии обречены. Но если бы они всегда погибали, не успев ничего сделать, то мы до сих пор приносили бы в жертву младенцев, убивали стариков, пожирали тела убитых врагов, колдовством пытались извести друзей и родных. Не было бы ни пирамид, ни Пантеона, ни «открытия» Америки, формулировки закона тяготения и полетов в космос. Однако все это есть и начало накапливаться еще в палеолите. И жили бы сегодня на Земле не современные французы, англичане, русские и т. п., а шумеры, пикты и другие, имена которых давно забыты.
   Наиболее трагично гибнут пассионарии в конечные фазы этногенеза, когда их становится мало и взаимопонимание между ними и массами обывателей утрачивается. Так было в 1203 г. в Византии. Небольшой отряд крестоносцев, всего 20 тыс. человек, явился под стены Константинополя, чтобы посадить на престол сына свергнутого императора. Греки могли выставить 70 тыс. воинов, но не сопротивлялись, оставив без помощи варяжскую дружину и тех храбрецов, которые вышли на стены. Город был взят дважды: 18 июня 1203 г. и 12 апреля 1204 г. В последний раз он был страшно разрушен и разграблен. Крестоносцы потеряли при штурме… одного рыцаря! Что ж, пассионарии были убиты в бою, а прочие – в своих подожженных домах. Трусость не спасает. А ведь силы для сопротивления были. Можно было не только уцелеть, но и победить. И когда в войну вступила провинция, то победа была одержана и Константинополь освобожден, чтобы снова пасть в 1453 г. при таких же обстоятельствах. И снова осталось много людей, спокойно дававших себя убивать победителям. Так что же это за люди?

XXV. Субпассионарии

Особи гармоничные

   Как ни велика роль пассионариев в этногенезе, число их в составе этноса всегда ничтожно. Ведь пассионариями в полном смысле слова мы называем людей, у которых этот импульс сильнее, чем инстинкт самосохранения, как индивидуального, так и видового. У подавляющего большинства нормальных особей оба эти импульса уравновешиваются, что создает гармоническую личность, интеллектуально полноценную, работоспособную, уживчивую, но не сверхактивную. Более того, безудержное сгорание другого человека, немыслимое без пассионарного принесения себя в жертву, таким людям чуждо и антипатично. К этому необходимо добавить, что и в развивающихся этносах большая часть особей имеет столь же слабую пассионарность, что и в реликтовых этносах. Разница лишь в том, что в динамических этносах присутствуют и действуют пассионарии, вкладывающие свою избыточную энергию в развитие своей системы.
   Однако надо заметить, что интенсивность развития не всегда идет на пользу этносу; Возможны «перегревы», когда пассионарность выходит из-под контроля разумной целесообразности и из силы созидательной превращается в разрушительную. Тогда гармоничные особи оказываются спасителями своих этносов» но тоже до определенного предела.
   Люди этого склада – крайне важный элемент в теле этноса. Они воспроизводят его, умеряют вспышки пассионарности, умножают материальные ценности по уже созданным образцам. Они вполне могут обходиться без пассионариев до тех пор, пока не появится внешний враг. Так, в Исландии потомки викингов постепенно утратили пассионарность. В XII в. они прекратили заморские походы, в XIII в. кончились кровавые распри между семьями, а когда в 1627 г. на остров высадились алжирские пираты, то они не встретили никакого сопротивления. Исландцы позволяли жечь свои дома, насиловать жен, забирать в рабство детей, но не нашли в себе решимости поднять оружие.[313]
   Допустим, что в данном конкретном случае можно найти другие объяснения. Алжирцы были профессиональные головорезы; вероятно, они использовали момент внезапности, чем вызвали панику; исландцы были полностью лишены помощи метрополии – Дании, втянутой в это время в Тридцатилетнюю войну и терпевшей поражения… И наконец, согласно нашей идее, пассионарное напряжение исландцев должно было понижаться и дальше. А так ли оно было? Посмотрим на Исландию два века спустя.
   В 1809 г. в Рейкьявике стоял датский гарнизон, состоявший из трех десятков солдат, капитана и губернатора, у которого была красивая дочь. В июне этого года на рейде появился бриг под черным флагом и потребовал сдачи города. Датский офицер открыл огонь, но был ранен ядром с брига, и солдаты сложили оружие. Пираты высадились, и их глава оказался исландцем, ранее хорошо известным часовщиком Юргеном Юргенсоном, ныне пиратом. Этот мерзавец, как выяснилось, был влюблен в дочь губернатора и потребовал ее себе, а своим пиратам разрешил грабить жителей, объявив себя королем Исландии. К счастью, девушка успела тяжело заболеть. Но хороши исландцы! Никакого сопротивления кучке бандитов не было оказано. Тысячи потомков яростных «пенителей моря», завоевателей Англии, Нормандии и Винланда, покорно сносили безобразия нескольких десятков разбойников, не сопротивляясь и даже не спасаясь бегством. И ведь против них выступили не свирепые мавры, соперничавшие с королевскими флотами Испания и Франции, а кучка подонков из портов Северного моря. Ну это ли не падение пассионарности?
   Однако не следует отождествлять большинство со всеми. Отдельные люди не потеряли самообладания. Хотя они были не в силах поколебать общую трусость и бессилие, себя они могли уберечь. В их числе оказался жених прекрасной датчанки; он спасся на рыбачьей лодке и, наткнувшись на английский фрегат, просил помощи. Англичане быстро подошли к Рейкьявику, под угрозой пушек заставили пиратов сдаться и заковали их в цепи, а губернатора и его дочь освободили. Главу разбойников судил английский суд и оправдал, так как он не затронул интересов подданных Великобритании.[314] А исландцы после шестинедельного пребывания под властью короля-пирата вернулись к своим делам, на что только и были способны как люди гармоничные, цивилизованные и безвредные для всех, кроме самих себя. Ибо повышенная беззащитность не всегда способствует процветанию этноса.