8 Ахматова рассказывала Л. Чуковской: "У меня в молодости был трудный характер, я очень отстаивала свою внутреннюю независимость и была очень избалована. Но даже свекровь моя меня ставила потом в пример Анне Николаевне (второй жене Гумилева - В. К.). Это был поспешный брак. Коля был очень уязвлен, когда я его оставила, и женился как-то наспех, нарочно, назло" (Л. Чуковская "Записки об Анне Ахматовой", т. 1, YMCA-PRESS, 1976. стр. 120).
   Со слов брата Ахматовой, Надежда Мандельштам рассказывала об этом браке во "Второй книге": "В семье всегда считали этот брак обреченным на неудачу, и потому никто не пришел в церковь на венчание. Ахматова подтвердила, что так и было. Ее оскорбляло отношение семьи".
   9 В своей автобиографии "Коротко о себе" Ахматова писала: "Первого октября 1912 года родился мой единственный сын Лев".
   10 В 1912 г. Гумилев и Ахматова побывали в Генуе, Пизе, Флоренции, Болонье, Падуе, Венеции. В письме Брюсову Гумилев писал, что "проехал почти всю Италию". Письмо это датировано 20-ым мая 1912 г.
   11 Об обстоятельствах отъезда см. в воспоминаниях Г. Иванова.
   12 Валериан Адольфович Чудовский - критик, печатался в "Аполлоне", был членом Общества ревнителей художественного слова, работал хранителем в Императорской публичной библиотеке.
   13 Ахматова и Гумилев развелись в августе 1918 г., в том же месяце Ахматова вышла замуж за В. К. Шилейко.
   14 О том, что среди лекторов словесного отделения Института истории искусств был и Гумилев, находим подтверждение в воспоминаниях основателя института В. Зубова.
   Относительно Института живого слова писала Ирина Одоевцева: "Гумилев в последние дни своей жизни никак не мог ездить ежедневно в Царское Село... Лекции в "Живом Слове" он вообще прекратил читать в конце 20-го года за полным отсутствием слушателей. Но и в 1919 году, хотя небольшая группа "живословцев" выехала в Царское Село на летний отдых, он там никаких лекций не читал. Все же в то лето 19-го года он постоянно ездил в Царское..." (И. Одоевцева, рец. на "Собр. соч." Гумилева - "Новый журнал", № 84, 1966, стр. 286).
   15 В той же рецензии Одоевцева писала, что Гумилеву "удалось перевезти свою библиотеку в Петербург на Преображенскую улицу, № 5, где он тогда жил".
   16 Об этом эпизоде рассказано в воспоминаниях Леонида Страховского, включенных в настоящее издание.
   17 И. Одоевцева писала по поводу воспоминаний Анны Гумилевой: "Дочь Гумилева родилась не в 1920 году... а весной 1919 года. Я увидела ее впервые летом 19 года - ей тогда, по словам отца, было три месяца".
   В заключение этого комментария приводим письмо читателя "Последних новостей", рассказывающее о судьбе брата Гумилева и его жены (автора данных воспоминаний) непосредственно после гибели поэта. Это письмо было напечатано в "ПН" (Париж), № 457, 12 октября 1921:
   ПАМЯТИ Н. ГУМИЛЕВА (Письмо в редакцию)
   Милостивый Государь, г. Редактор,
   Потрясенный известием о гибели талантливого поэта, Николая Степановича Гумилева, я одновременно узнал о трагическом положении, в котором находятся самые близкие ему люди, - родной брат его Дмитрий Степанович Гумилев, со своей женой Анной Андреевной.
   Дмитрий Гумилев, после всех пережитых ужасов и лишений, душевно заболел и помещен в лечебницу (г. Рига, 22 Дуденгофская ул., лечебница Ротенберга). Жена его, без всяких средств и работы, измученная и больная, бедствует и не может продолжать платить за мужа в лечебницу.
   Зная, как покойный поэт нежно относился к единственному брату и его жене, я полагаю, что наша обязанность и лучший способ почтить его память, это - немедленно помочь его близким людям. Не откажите дать место на страницах Вашей уважаемой газеты настоящему моему письму и открыть подписку в пользу названных лиц.
   Собранное мне казалось бы целесообразным, по мере поступления, ибо помощь срочная, посылать Анне Андреевне Гумилевой, г. Рига, 46 Мариинская ул., кв. 8. Прилагаю свою посильную скудную лепту - 20 франков.
   М. Гриневич
   Иоганнес фон Гюнтер.
   ПОД ВОСТОЧНЫМ ВЕТРОМ
   Печатаются отрывки из книги Гюнтера "Под восточным ветром" (Ein Leben im Ostwind. Zwischen Petersburg und Munchen).
   Около двадцати страниц из этой книги в переводе Т. Петровской было опубликовано в альманахе "Мосты", № 15, 1970, стр. 329-348. Здесь воспроизводятся отдельные страницы из этой публикации - все, что имеет непосредственное отношение к Гумилеву.
   Иоганнес фон Гюнтер - немецкий поэт, прозаик, драматург, переводчик. Много переводил на немецкий язык русских авторов. В первый свой приезд в Россию в 1906 г. познакомился с Блоком. Во второй приезд в апреле 1908 г. его круг знакомств среди петербургских писателей значительно расширился, чему особенно способствовали его визиты к Вячеславу Иванову, в квартире которого по средам собирался "весь" литературно-художественный Петербург. В третий раз он приезжает в Россию осенью 1909 г. - знакомится с Гумилевым, становится сотрудником "Аполлона". В объявлениях "Аполлона" его имя упоминается непосредственно после Гумилева в качестве сотрудника отдела "вопросов литературы и литературной критики". В декабрьском номере "Аполлона" за 1909 г. была опубликована драма Гюнтера "Маг" в переводе Петра Потемкина. Петербург и его литературная среда произвели на Гюнтера такое глубокое впечатление, что он до преклонного возраста "только и жил", по словам Дм. Кленовского, своими "воспоминаниями о России". В апреле 1964 г. Кленовский писал Страннику (Иоанну Сан-Францискому): "Был у меня недавно интересный посетитель, приехавший лично познакомиться со мной Johannes von Guenther... Интересно было с ним поговорить: он ведь в свое время вращался в самой гуще так наз. Серебряного Века, дружил с Блоком, Гумилевым, Кузминым. Он и сейчас только и живет и дышит что русской литературой и воспоминаниями о России. Патриот, каких мало: несмотря на свое немецкое происхождение, отказывается от немецкого подданства..." (Странник, "Переписка с Кленовским", стр. 140).
   1 Гофман Виктор Викторович (1884-1911) - поэт, автор двух поэтических сборников - "Книга вступлений" (1904) и "Искус" (1910). Сотрудничал в "Весах". Гумилев написал о нем некролог, напечатанный в "Аполлоне", № 7, 1911 - "Свободный и певучий стих, страстное любование красотой жизни и мечты, смелость приемов и пышное разнообразие образов, им впервые намеченных и впоследствии вошедших в поэзию - вот отличительные черты этой книги" (т. е. "Книги вступлений" - В. К.). "Во второй книге эти достоинства сменяются более веским и упругим стихом, большей сосредоточенностью и отчетливостью мысли".
   2 Имеется и другая версия происхождения этого названия, т. е. "молодая редакция "Аполлона". Придумано оно было секретарем редакции Е. Зноско-Боровским как будто по образцу известной в истории литературы и журналистики "молодой редакции "Московитянина".
   3 Этого стихотворения нет в наиболее полном на сей день собрании стихотворений Анненского, подготовленном к печати A. B. Федоровым (Л., 1959, Большая серия Библиотеки поэта).
   4 Статья М. Кузмина "О прекрасной ясности" была напечатана как самый важный материал номера на открытии январского выпуска (1910) "Аполлона".
   5 Именно так в тексте.
   6 Кроме Гюнтера об этой истории писали в своих воспоминаниях С. Маковский, М. Волошин, А. Толстой, а также Е. Дмитриева, печатавшаяся под псевдонимом Черубина де Габриак.
   7 С. Маковский в книге "На парнасе серебряного века" пишет, что встретил Гумилева и Ахматову в Париже во время их свадебного путешествия: "Затем мы вместе возвращались в Петербург".
   8 Здесь хронологическая путаница. "Бродячая собака" открылась 31 декабря 1911 г. Гумилев женился на Ахматовой 25 апреля 1910 г. Словом, Гюнтер не мог увидеть Ахматову через полгода после венчания в несуществовавшей еще "Бродячей собаке".
   Георгий Адамович. ВЕЧЕР У АННЕНСКОГО.
   Печатается по журналу "Числа", книга 4, 1930-1931, стр. 214-216 (за подписью Г. А.). В журнальной публикации имелся подзаголовок: "Отрывок".
   Адамович Георгий Викторович (1894-1972) - поэт, критик.
   Визит к Анненскому Адамовичем не датирован. Впрочем, датировка не представляется трудной. Этот вечер у Анненского мог иметь место только в октябре или в ноябре 1909 г. Об отношениях Гумилева и Анненского Адамович рассказал также в письме к Уильяму Тьялзме от 18 авг. 1971 г., опубликованном в кн.: В. А. Комаровский, "Стихотворения и проза" под ред. Ю. Иваска. "В августе 1921 года, - пишет Адамович, - я в последний раз видел Гумилева дней за десять до его расстрела. (Здесь, конечно, явная хронологическая путаница, так как Гумилев был арестован в ночь на третье августа и до самого расстрела, около трех недель, его держали в тюрьме - В. К.). ...В то время я очень увлекался Анненским... Гумилев заговорил об Анненском и сказал, что изменил свое мнение о нем. Это поэт будто бы "раздутый" и незначительный, а главное - "неврастеник". Единственно подлинно великий поэт среди символистов - Комаровский. Теперь, наконец, он это понял и хочет написать о К. большую статью... Хорошо помню, с каким преклонением он о нем говорил, ставил выше всех его современников, подчеркивая мужественный достойный характер его поэзии. Гумилеву случалось изменять свои суждения. Вполне возможно, что проживи он дольше, к Анненскому он вернулся бы. Но в последние дни жизни он его отверг и противопоставил ему именно Комаровского".
   Эти воспоминания об охлаждении Гумилева к поэзии Анненского находят подтверждение и в стихотворении Георгия Иванова, опубликованном в "Новом журнале" в 1954, а в 1958 вошедшем в книгу Иванова "1943-1958 Стихи":
   Я люблю безнадежный покой,
   В октябре - хризантемы в цвету,
   Огоньки за туманной рекой,
   Догоревшей зари нищету...
   Тишину безымянных могил.
   Все банальности "Песен без слов",
   То, что Анненский жадно любил,
   То, чего не терпел Гумилев.
   В тринадцатой главе своих "Петербургских зим" (второе издание Нью-Йорк, 1952) Г. Иванов рассказывает о ночной поездке группы поэтов в Царское Село и последующей (той же зимней ночью в 1914 г.) встрече с Василием Комаровским. Инициатором этой поездки был Гумилев. "После какого-то литературного обеда, где было порядочно выпито, поехали куда-то еще - "пить кофе". Потом еще куда-то. В первом часу ночи оказались на Царскосельском вокзале. От "кофе", выпитого и здесь и там, головы кружились.
   - Поедем в Царское... Смотреть на скамейку, где любил сидеть Иннокентий Анненский.
   - Едем, едем...
   Гумилев с Ахматовой (им что - царскоселы) впереди - указывают дорогу. Мандельштам на моих с Городецким коленях замерзает, стал тяжелый, как мешок, и молчит. За нами на третьем извозчике еще два "акмеиста", стараются не отстать...
   У каких-то чугунных ворот останавливаемся. Бредем куда-то по колено а снегу... Гумилев оборачивается. Пришли! Это и есть любимое место Анненского. Вот и скамья. Снег, деревья, скамья. И на скамье горбатой тенью сидит человек. И негромким, монотонным голосом читает стихи. Человек ночью, в глухом углу Царскосельского парка, на засыпанной снегом скамье глядит на звезды и читает стихи. Ночью, стихи, на "той самой" скамье. На минуту становится жутко, - а ну, как... Но нет, это не призрак Анненского. Сидящий оборачивается на наши шаги. Гумилев подходит к нему, всматривается... Василий Иванович, - вы? Я не узнал было. Господа, позвольте вас познакомить. Это - цех поэтов: Городецкий, Мандельштам, Георгий Иванов. - Человек грузно подымается и пожимает нам руки. И рекомендуется:
   - Комаровский.
   Сергей Маковский, впрочем, утверждал, что страницы о Комаровском у Г. Иванова - сплошная выдумка. Однако известный журналист Петр Пильский в рецензии на "Петербургские зимы" (газета "Сегодня", Рига, 9 авг. 1928 - П. Пильский, "Петербург перед кончиной") подтверждает достоверность этих воспоминаний о поездке Гумилева с группой поэтов в Царское Село и о встрече их с Комаровским: "Конечно, я хорошо знал и Сергея Городецкого и Н. С. Гумилева. Теперь Г. Иванов рассказывает, как они неожиданно ночью отправились в Царское Село взглянуть "на скамейку, где любил сидеть поэт Иннокентий Анненский". На ней уже произошло несколько случаев самоубийства. На этой засыпанной снегом скамье и в ту ночь сидел человек - сидел и бормотал стихи. Это был Комаровский...".
   У Комаровского к одному из его стихотворений, в его единственном сборнике "Первая пристань", предпослан эпиграф из Гумилева - из его "Фра Беато Анжелико" (вошло в "Колчан", но ранее публиковалось в "Гиперборее").
   Возвращаясь к отношениям Гумилева и Анненского, следует отметить, это и Анненский в конце своей жизни не вполне принимал поэзию Гумилева, о чем свидетельствует его пронизанный тонкой иронией, упрятанной за похвалами, отзыв в "Аполлоне": "Николай Гумилев кажется чувствует краски более, чем очертания, и сильнее любит изящное, чем музыкально-прекрасное... Интересно написанное им недавно стихотворение "Лесной пожар" ("Остров", № 1, стр. 8 сл.). Что - это жизнь или мираж? Лиризм Н. Гумилева - экзотическая тоска по красочно-причудливым вырезам далекого юга. Он любит все изысканное и странное, но верный вкус делает его строгим в подборе декораций" ("О современном лиризме"). В устах Анненского слова о том, что кто-то "изящное" предпочитает "музыкально-прекрасному" - менее всего похвала, сколь бы беспристрастно это утверждение ни преподносилось читателю. Отношения двух поэтов сложны, и воспоминания Адамовича, в частности, ценны в том плане, что они, при внимательном прочтении, давно могли бы покончить с легендой о безоговорочном приятии Гумилевым поэзии Анненского. В критике по этому вопросу всегда существовали острые расхождения. В стихах Гумилева, - писал в 1916 г. критик И. Оксенов, - "нет ни России, ни античности - ибо поэт блестяще поверхностен, и совсем не по плечу ему Инн. Анненский, учеником которого он себя считает" ("Новый журнал для всех", № 2-3, 1916, стр. 74). Кривич, сын Анненского, еще в 1909 г., намекает, что Гумилев-прозаик в своей "Скрипке Страдивариуса" подражает "Фамире Кифарэду" Анненского ("Аполлон" № 1, 1909, стр. 25). Более определенно о том же писал уже после смерти Гумилева знавший его лично Юрий Верховский: "Характерна литературная модернизация мифа, идущая от Анненского". И далее он говорит о сходстве пьесы Гумилева "Актеон" с сюжетом "Фамиры Кифарэда". "Но в "Фамире", - писал Верховский, - развернута глубокая трагедия, в "Актеоне" на нее нет и эскизного намека" ("Путь поэта. О поэзии Н. С. Гумилева" - "Современная литература", изд. "Мысль", Л., 1925, стр. 111). Однако память об Анненском, насколько можно судить по многим источникам, для Гумилева долгое время была священной. В мемуарах Александра Кондратьева упоминается, что рабочий кабинет Гумилева был заставлен книгами, среди которых было много французских журналов, ранее принадлежащих Анненскому. Ученик Анненского, Кондратьев часто навещал своего учителя в Царском Селе и хорошо знал его библиотеку. Словом, в данном случае не приходится заподозрить сообщение Кондратьева в неточности.
   В "Вечере у Анненского" Адамович, по всей видимости, говорит о своей первой встрече с Гумилевым. Знакомство возобновилось в 1912 г. Встречи с Гумилевым участились, когда Адамович был принят в "Цех поэтов", собиравшийся в сезон 1912-1913 г. по два-три раза в месяц. Но в это время достоинство поэзии Анненского не вызывает у Гумилева никакого сомнения. Летом 1911 г. Гумилев написал несколько стихотворений, в которых явно выступает влияние Анненского. В том же году в "Аполлоне" было напечатано стихотворение Гумилева "Памяти Иннокентия Федоровича Анненского". Позднее, готовя к печати книгу "Колчан", Гумилев поставил это стихотворение первым в сборнике. В 1912 г. он писал С. Маковскому в ответ на приглашение заведовать литературным отделом "Аполлона": "Да поможет мне в этом деле одинаково дорогое для нас с Вами воспоминание о Иннокентии Анненском!" Отношение к Анненскому у Гумилева претерпело изменение где-то после 1916 г. и, вероятнее всего, после 1919 г., когда заботами Гумилева был переиздан "Фамира Кифарэд" - издание почти роскошное, особенно же в эпоху военного коммунизма.
   Одно из самых интересных сообщений в настоящих воспоминаниях Адамовича - рассказ о чтении Анненским своей "Баллады". Адамович не упоминает названия этого стихотворения, ни того, что оно посвящено Гумилеву. Из "Баллады" он цитирует полторы строки и говорит, что Анненский "только что прочел свои новые стихи". Стихи не были совсем новыми, так как "Баллада" написана 31 мая 1909 г., месяцев за пять до этого "вечера у Анненского". В сохранившемся в ЦГАЛИ автографе посвящение Гумилеву отсутствует. Но оно есть в "Кипарисовом ларце", вышедшем через четыре-пять месяцев после смерти Анненского. Его сын, В. Кривич, издавая "Кипарисовый ларец", следовал указаниям отца. Посвящение Гумилеву, отсутствующее в автографе от 31 мая, было добавлено позднее - скорее всего в память о том разговоре, который описывает Адамович. На вопрос Гумилева "к кому обращены ваши стихи" Анненский отвечает: "Я никогда об этом не думал". Гумилев навел его на очень существенную мысль, и в память об этом разговоре Анненский поздней оcенью 1909 г., за несколько недель до смерти, посвятил свою "Балладу" Гумилеву. Напрашивается именно такая реконструкция, если воспоминания Адамовича достоверны. И если они таковы, то мы, наконец, получаем объяснение, почему пожилой маститый поэт посвящает свое траурное, поистине похоронное стихотворение юному, переполненному "конквистадорскими" планами Гумилеву, бывшему на тридцать лет моложе "последнего царскосельского лебедя". В биографиях и одного и другого нет решительно ничего, что указывало бы на другую причину посвящения, чем тот разговор, свидетелем которого оказался Адамович. Добавим еще, что Гумилева не было ни в Царском Селе, ни в Петербурге, когда писалась "Баллада". Он уехал 25 мая вместе с поэтессой E. Дмитриевой (будущей Черубиной де Габриак) сначала на два дня в Москву, затем в Коктебель к Волошину.
   Все же остается вопрос, почему Адамович не упоминает, что "Баллада" посвящена Гумилеву? Забыть он не мог. В своей книге "Облака" к одному из стихотворений он взял в качестве эпиграфа именно ту строку из "Баллады", которую цитирует в своем очерке: "День был ранний и молочко-парный".
   Была и еще одна причина, исключающая забывчивость. Не кто иной, как Гумилев писал в "Аполлоне" об "Облаках", о зависимости Адамовича от Анненского, и в частности, об этом эпиграфе: Адамовичу "для одного стихотворения пришлось даже взять эпиграф из "Баллады" Иннокентия Анненского - настолько они совпадают по образам".
   Максимилиан Волошин.
   ВОСПОМИНАНИЯ О ЧЕРУБИНЕ ДЕ ГАБРИАК
   Здесь печатается только отрывок, имеющий отношение к дуэли Гумилева и Волошина в ноябре 1909 г. Эти воспоминания давно стали известны читателям самиздата. В 1983 г. они были опубликованы А. Н. Тюриным в "Новом журнале", № 151, стр. 188-208. Через короткое время, независимо от публикации Тюрина, отрывок из этих воспоминаний напечатан был в Wiener Slawistischer Almanach, том 15, стр. 104 и 105.
   Волошин Максимилиан Александрович (1877-1932) - поэт, переводчик, критик, искусствовед, художник. Точных сведений о дате знакомства Гумилева с Волошиным, кажется, не сохранилось. Впервые они могли встретиться в Париже во второй половине 1906 г. или в 1907 г. Оба бывали в салоне художницы Кругликовой, у которой по четвергам собиралось большое русское общество. В начале 1908 г., если Гумилев и не встречался в это время с Волошиным лично, все же слышал о нем от Алексея Толстого, который в тот период жил в Париже, встречался с Волошиным и смотрел на него как на литературного мэтра. Несколько встреч Гумилева и Волошина имели место в Петербурге в период с мая 1908 г. по май 1909 г. Волошин напечатал свои стихи в созданном по инициативе Гумилева журнале "Остров" (№ 1). Июнь, и возможно, часть июля 1909 г. Гумилев проводит у Волошина в Коктебеле. Встречи возобновились осенью 1909 г. - в "Аполлоне" и в Академии стиха при редакции этого журнала. В конце ноября 1909 г. произошла дуэль между Гумилевым и Волошиным. По словам Волошина, с тех пор они не встречались до июня 1921 г., когда Гумилев в поезде командующего морскими силами приезжал в Крым. По словам же С. Маковского, два поэта продолжали встречаться в Академии стиха, но делали вид, что друг друга не замечают. В критических выступлениях Гумилева имя Волошина упоминается дважды. В рецензии на "Антологию" издательства "Мусагет" (1911) о стихах Волошина говорится без всякой оценки. Читателю этой рецензии видно лишь, что рецензент заметил стихи Волошина, но абсолютно никак не отметил. В 1916 г. в "Аполлоне", № 1 была напечатана рецензия Гумилева на книгу М. Лозинского "Горный ключ". В ней Лозинский сравнивается с Волошиным в том отношении, что оба следуют принципу символизма, который побуждает поэта говорить таинственно о таинственном - "в неведомых доселе сочетаниях слов".
   1 В своей "Исповеди" Е. Дмитриева (Черубина де Габриак) писала о поездке вместе с Гумилевым в Коктебель в конце мая 1909 г.: "Все путешествие туда я помню как дымно-розовый закат, и мы вместе у окна вагона. Я звала его "Гумми", не любила имени Николай, а он меня как зовут дома - Лиля, "имя, похожее на серебристый колокольчик", как говорил он. В Коктебеле все изменилось. Здесь началось то, в чем больше всего виновата я перед Н. С." (Гумилев, "Неизданное и несобранное", стр. 170-171).
   2 Дмитриева вышла замуж за врача В. Н. Васильева. В словаре Козьмина "Писатели современной эпохи" статья о ней под фамилией Васильева (урожд. Дмитриева).
   3 Борис Алексеевич Леман - известный петербургский антропософ, также критик и поэт; печатался под псевдонимом Борис Дикс.
   4 Описание дуэли, оставленное А. Толстым, во многом расходится с описанием Волошина. См. в настоящем издании мемуарный очерк А.Толстого "Н. Гумилев". Волошин перепутал год, когда состоялась дуэль. В своих воспоминаниях он пишет: "За год до этого, в 1909 г., летом, будучи в Коктебеле..." Речь идет о времени разоблачения псевдонима Черубина де Габриак и последовавшей дуэли. Волошин, работая над этими воспоминаниями (дата их написания не установлена), думал, что дуэль произошла в 1910 г. В "Гумилевских чтениях" дан неверный комментарий относительно присутствия И. Ф. Анненского в мастерской Головина, где Гумилев вызвал Волошина на дуэль. "И. Ф. Анненский умер 30 ноября 1909 г., - пишет комментатор, - и поэтому никак не мог находиться весной 1910 г. в Мариинском театре. Возможно, Волошин вспомнил ранее произнесенные или написанные им по какому-то другому поводу слова". На самом деле, эта встреча в Мариинском театре произошла в начале двадцатых чисел ноября 1909 г. Комментатор же в своей хронологии следовал ошибочной дате, сообщаемой Волошиным в его "Воспоминаниях о Черубине де Габриак".
   Андрей Белый. БАШЕННЫЙ ЖИТЕЛЬ
   Печатается по книге А. Белого "Начало века", М.-Л., 1933, стр. 321, 322, 323, 324. Название главы, из которой взяты настоящие отрывки, "Башенный житель".
   "Проакадемия", которая возникла по инициативе Гумилева на "башне" Вячеслава Иванова, собиралась регулярно весной 1909 г. Эти собрания, наконец, решено было перенести в редакцию только что основанного журнала "Аполлон". Теперь этот кружок получил название "Общество ревнителей художественного слова". В обиходе же его называли Академией стиха. С открытием этой поэтической Академии в начале октября 1909 г. стиль жизни на "башне" мало переменился, хотя одной из целей Вячеслава Иванова было разгрузить квартиру от наплыва многочисленных гостей. Заседания в "Аполлоне" на Мойке продолжались параллельно с "радениями" в квартире Иванова на Таврической улице, 25, т. е. на "башне".
   В данном отрывке Белый говорит о пяти неделях кряду, проведенных у "Вячеслава Великолепного" в 1909-1910 гг. Если хронология Белого верна, то речь может идти только о декабре 1909 и январе 1910 г. Но Гумилев уехал из Петербурга в самом конце ноября, через неделю после дуэли с Волошиным. К этому времени знаменитые "среды" Иванова превратились уже в "четверги". Но Гумилева Белый здесь мог застать не только в "день открытых дверей" - по четвергам. Гумилев, по словам Белого, считался на башне своим к оставался иногда ночевать, когда было поздно возвращаться домой в Царское Село. В деталях башенного быта в воспоминаниях Белого существенных добавлений к биографии Гумилева, увы, не много. Иное дело - описанные им отношения с Вяч. Ивановым. Уже тогда они не прямые и не легкие. В период работы "Проакадемии" отношения были определеннее: с одной стороны - учитель, с другой - ученик; вещающий мэтр и внимающий последователь. К началу 1910 г. ситуация меняется. Внешний респект остается, но ученика уже нет. Гумилев сам определяет литературную линию нового журнала. Однако Иванов, в силу иных внежурнальных заслуг занимает в аполлоновской иерархии место олимпийца. Место Гумилева, вполне понятное для сотрудников журнала, в первом номере "Аполлона" формально никак не определяется. В объявлении, приложенном к первому номеру, сотрудниками литературного отдела названы Анненский, Брюсов, Волошин, Волынский, Зелинский, даже Гюнтер и Л. Гуревич и, конечно, Иванов, но фамилии Гумилева среди них нет. Его имя вообще не фигурирует в списке сотрудников журнала. Упоминается оно лишь в связи с "литературным альманахом", т. е. в числе участников. На основании воспоминаний редактора "Аполлона" С. Маковского напрашивается вывод, что невключение Гумилева в перечень сотрудников явилось результатом настойчивости Иванова. Но уже во втором номере журнала Маковский проявил независимость: теперь имя Гумилева было указано в числе сотрудников литературного отдела.