Эрик протянул руку и накрыл пальцы брата своими — холодными, дрожащими.
   — Мне хочется, чтобы, пока я жив, хоть кто-нибудь в семье меня любил. Неужели я прошу слишком многого? — Он закрыл глаза, видно, разговор отнял у него последние силы. — Черт! Кажется, я слишком тороплю события. Мне нужно время, будь оно проклято. Ты можешь сделать одну вещь? Можешь просто посидеть со мной, пока я не засну?
   — Конечно. — Горло Дина сжал спазм.
   Эрик заснул, но, даже когда его дыхание выровнялось, а рот приоткрылся во сне, Дин оставался в комнате. Он по-прежнему не знал, что сказать брату, когда тот проснется. Он готов был отдать все свое состояние — да что там состояние, нес, чем он владел или мог взять взаймы! — в обмен на то, что раньше не особенно ценил. На то, в чем Эрик больше всего нуждался. На время.
   Допрыгав на одной ножке до туалета и вернувшись обратно, Нора запыхалась, у нее закружилась голова. Она перебралась на кровать и прислонилась спиной к шаткой деревянной спинке. Нора понимала, что должна обращаться с Руби очень бережно, считаться с ее болью. При этом она никогда не забывала, что сама стала причиной этой боли. Она понимала, что Руби нельзя торопить, нужно дать ей возможность сделать первый шаг к примирению. Как бы Норе ни было трудно и горько, она не собиралась идти напролом и форсировать события.
   Но Руби всегда обладала способностью пробуждать в ней худшее. Зачастую обе говорили друг другу такое, о чем впоследствии жалели.
   Например, Руби прекрасно знала, что каждый раз, когда она холодно произносит слово «Нора», сердце матери пронзает боль. Таким способом Руби напоминает ей, что они друг другу чужие.
   «Ты должна сохранять выдержку. И, ради всего святого, не указывай ей, что делать, и не напоминай, что знаешь ее», — приказала себе Нора.
   Возможно, соблюдать эти правила было бы не трудно, если бы они остановились в любом другом месте. Но здесь, на острове, сама почва была настолько насыщена воспоминаниями, что на ней не могло вырасти ничего нового.
   Именно в этом доме Нора совершила величайшую в своей жизни ошибку, а это было немало, если учесть, какую жизнь она вела. Именно сюда она сбежала от Рэнда. Она рассчитывала, что это временное решение. «Мне нужно хотя бы немного пространства, иначе я завизжу и никогда не смогу остановиться», — говорила она себе.
   Ей необходимы были лишь небольшая комнатка, время, посвященное самой себе. Собственная жизнь душила ее. Дом в двадцати минутах езды на пароме — чего еще желать? Нора не знала, что две мили могут превратиться в десятилетие, даже больше.
   Нора во всех мучительных подробностях вспоминала то лето и ужасные годы, которые ему предшествовали. Она помнила вкус и запах медленно надвигающейся депрессии, помнила ощущение, словно ее закрыли в банку из толстого стекла, где ей нечем дышать, а стекло создает невидимый барьер между ней и остальным миром. Самое ужасное заключалось в том, что она видела, чего лишается, но, протянув руку, касалась лишь холодного твердого стекла.
   Все началось с нескольких мрачных дней, с нескольких кошмарных снов, но по мере того, как зима уступала место весне, а весна — лету, ей становилось все хуже, она просто… разваливалась на части. За все последующие годы Нора не нашла более подходящего слова для описания того, что с ней произошло. Тогда, да и сейчас, она чувствовала себя хрупкой, как высохший листок зимой. Ее всегда было слишком легко сломать.
   Если бы она тогда не ушла от Рэнда, то, наверное, умерла бы, так сильна была боль. И все же…
   Нора думала, что сможет вернуться домой, что женщинам в браке позволена та же свобода, что и мужчинам. Как же она была наивна!
   На прикроватной тумбочке стоял телефон. Нора сняла трубку и с облегчением услышала гудок. Молодец Кэролайн! Она набрала номер Эрика, но никто не ответил. Вероятно, он устал с дороги и спит, в последнее время он очень быстро уставал. Ей не хотелось сейчас думать о его болезни, о том, как рак постепенно стирает его из жизни. Если она об этом задумается, то опять раскиснет, а этого она не могла себе позволить, учитывая, что по другую сторону двери находится Руби.
   Она набрала другой номер. Доктор Олбрайт снял трубку после второго гудка. Сначала в трубке было тихо, потом стало слышно, как он чиркнул спичкой.
   — Алло?
   — Лео, это я, Нора.
   Он затянулся и выпустил дым в телефонную трубку. На фоне тихого шипения раздалось:
   — Как ты?
   — Все в порядке. — Нора подумала, услышит ли он ложь в ее голосе, как читал на лице. — Ты просил позвонить, когда я доберусь до места, вот я…
   — По твоему голосу не скажешь, что все в порядке.
   — Ну… нам с Руби пришлось столкнуться со старыми призраками. — Нора попыталась засмеяться. — Этот дом…
   — По-моему, тебе не следовало туда ехать, мы об этом уже говорили. Учитывая все случившееся, тебе следовало остаться в городе.
   Как приятно иметь человека, который о тебе заботится, даже если ты ему за это платишь!
   — И отдать себя на растерзание стервятникам? — Нора грустно улыбнулась. — Правда, сезон охоты на Нору Бридж открыт повсюду, где бы я ни появилась.
   — Ты говорила о Руби, — напомнил Лео.
   — Я знала, что придется нелегко.
   Хотя бы это было правдой. Нора догадывалась, что ей будет больно видеть горечь и неприязнь дочери вблизи и во всех подробностях, так и оказалось.
   — Нора, мы об этом говорили. Если она тебя ненавидит, то только потому, что была слишком мала, чтобы тебя понять.
   — Лео, мне уже пятьдесят, а я по-прежнему ничего не понимаю.
   — Ты должна рассказать правду, не только ради себя самой, но и ради Руби.
   Нора тяжело вздохнула. Мысль открыться любимой дочери показалась ей абсурдной.
   — Я всего лишь хочу увидеть, как она мне улыбнется. Только один раз, и тогда я сохраню это воспоминание навсегда. Я не рассчитываю, что она отнесется ко мне с симпатией, а уж о том, что снова меня полюбит, и речи не идет.
   — Ах, Нора…
   В голосе психиатра она услышала знакомое разочарование.
   — Лео, ты ждешь от меня слишком многого.
   — А ты просишь слишком мало, Нора. Ты так боишься своего прошлого, что…
   — Лео, скажи мне что-нибудь полезное, — перебила его Нора. — Ты сам отец, посоветуй что-нибудь.
   — Поговори с дочерью.
   — О чем? Как мы можем зачеркнуть то, что случилось одиннадцать лет назад?
   — А ты делай по одному шагу за раз. Попробуй так: каждый день ты рассказываешь ей что-то личное о себе, только одно, и пытаешься узнать что-то одно о ней. Это немного, но для начала неплохо.
   — Что-то личное о себе…
   Нора обдумала слова врача. Пожалуй, это ей удастся. Надо только найти способ разделить с дочерью один момент искренности за день. Это не много и наверняка ничего не изменит, но по крайней мере не невозможно. Во всяком случае, это самое большее, на что она может сейчас надеяться.
   Руби прошла по всему дому от окна к окну, отдергивая занавески и впуская тусклый свет пасмурного дня. Было лишь около трех часов, но Руби знала, что вскоре облака совсем скроют солнце.
   Внезапно она поняла, что безмерно устала. Ночной телефонный звонок, поездка в аэропорт и ранний перелет, затем дорога до острова, — все это разом навалилось на нее и лишило сил. Если она утратит бдительность, то рискует проиграть битву со своими эмоциями и разревется при виде старого дома.
   Наконец Руби добралась до кухни, которая одновременно служила столовой. Здесь ничего не изменилось. У окна помещался круглый стол кленового дерева, рядом — составленные вместе четыре стула со спинками из перекладин. В центре стола, между фарфоровыми солонкой и перечницей, сделанными в виде крошечных маяков, стояло запыленное пластиковое украшение — розовые георгины. На специальной полке над разделочным столом лежала кулинарная книга, открытая на странице с рецептом лимонного печенья. На вешалке возле духовки висели в ряд четыре посудных полотенца с ручной вышивкой.
   Руби прошла через арку, отделяющую кухню от гостиной, и посмотрела на латунные судовые часы, висевшие в центре арки. Часы стояли — батарейки в них не менялись, наверное, уже несколько лет. Но Руби помнила, что когда-то их короткое «дзинь-дзинь», повторявшееся каждые полчаса, было одним из звуков, составлявших саундтрек их шумного семейства.
   В гостиной перед большим камином, отделанным песчаником, стояли мягкий диван и два обитых кожей стула. У противоположной стены выстроились книжные шкафы, заполненные выпусками «Ридерз дайджест», собранными на протяжении двух поколений. Здесь же стояла стереосистема. Самые любимые диски семьи Бридж хранились в красном пластмассовом ящике от молока. Руби увидела, что сверху лежит альбом «Венус» группы «Бананарама». Этот диск принадлежал ей.
   Ее внимание привлекли фотографии на каминной полке. Рамки были не такими, как ей помнилось. Нахмурившись, Руби подошла к камину. Здесь находились только фотографии детей Кэролайн, и ни единого снимка Руби или хотя бы самой Каро.
   — Очень мило, — пробормотала Руби и поплелась к узкой лестнице. Поднимаясь по скрипучим ступеням наверх, она почему-то чувствовала себя всеми забытой.
   Ее пальцы оставляли на пыльных перилах извилистые следы. Второй этаж был совсем маленьким, на нем поместилась только одна полноценная спальня. В начале семидесятых дедушка Бридж оборудовал в бывшей гардеробной ванную, в ней едва хватало места, чтобы, наклонившись над раковиной, почистить зубы. Весь этаж был застелен зеленым, как авокадо, и довольно уродливым ковром.
   Руби открыла дверь в спальню родителей и включила свет. В комнате доминировала большая кровать с латунными спинками, по обеим сторонам от нее симметрично расположились французские столики, на которых стояли желтые лампы с зелеными абажурами, украшенными золотистыми бусинками.
   «Стиль Лас-Вегаса», — говаривала бабушка. Руби вспомнила, как старушка сидела в этой самой комнате в кресле-качалке, ее морщинистые руки с выступающими венами сноровисто орудовали спицами. «Шерстяных пледов никогда не бывает слишком много» — еще одно ее изречение. Она повторяла его всякий раз, когда принималась за вязание нового. Когда она вязала, на старом проигрывателе всегда стояла пластинка Элвиса Пресли.
   Давно уже Руби не вспоминала бабушку так отчетливо. Вероятно, ей нужно было увидеть этот дом, чтобы воспоминания о хороших временах вернулись. Комната сохранилась точь-в-точь такой же, какой была тогда, Нора не стала ее переделывать. Когда бабушка и дедушка умерли, отец перевез семью в более просторный дом на острове Лопес, а этот остался в качестве летнего.
   Руби пересекла комнату, подошла к застекленным створчатым дверям и открыла их. В комнату хлынул свежий, пахнущий дождем воздух, кружевные занавески задрожали от легкого ветерка. Серое, покрытое тучами небо и свинцовое море выглядели как картина, заключенная в раму из прямых и тонких, словно посудные ершики, сосен Дугласа. Руби вышла на крошечный балкончик второго этажа. По обеим сторонам стояли легкие складные стулья, на перекладинах спинок висели бусинки дождевых капель.
   На доли секунды Руби показалось невероятным, что она живет в душном городе, где в жару даже в садовых шлангах вода становится горячей, точно кипяток. Она вернулась в комнату и краем глаза заметила на тумбочке новые фотографии. Рассмотрев их поближе, она чертыхнулась: Кэролайн снова это сделала. Здесь были только свидетельства новой жизни Каро. Казалось, сестра пыталась изгнать Руби из семьи.
   Руби, хмурясь, спустилась на первый этаж и направилась к машине. Взяв из багажника два чемодана, она внесла их в дом, оставила у закрытой двери спальни первого этажа, потом снова поднялась наверх и открыла двери-жалюзи гардеробной. Гардеробная была пуста. Дернув за цепочку выключателя, Руби включила маленькую лампочку, бросила на пол свою дорожную сумку и только тогда заметила картонную коробку. Она присела на корточки и подтянула коробку к себе. На крышке жирным черным фломастером было выведено: «Прежнее». Руби открыла коробку — и нашла в ней себя.
   Здесь были фотографии, десятки фотографий, тех самых, что когда-то стояли в доме повсюду: на столах, каминных полках, подоконниках. Руби стала их перебирать. Две девочки в одинаковых розовых платьицах, Дин и Эрик в форме спортсменов младшей лиги, отец машет рукой, стоя на корме «Капитана Хука». И один снимок Норы.
   Руби медленно вытянула этот единственный снимок из пачки. На нем была запечатлена мать, которую она почти забыла, мать, которую оплакивала. Высокая худощавая женщина в белоснежных шортах и изумрудно-зеленой футболке, с рыжими волосами, подстриженными в стиле Фарры Фосетт. На заднем плане виднелась заснеженная верхушка Маттерхорн. Поездка в Диснейленд… Руби вновь охватили воспоминания, горькие и сладкие одновременно. Она вспомнила тот день, визг детей на горках, внезапно наступившую темноту на аттракционе «Безумная поездка мистера Тоуда», баюкающую музыку колыбельной, вкус леденцов на палочке, Парад Электрического света… Руби смотрела его, сидя на самом лучшем месте — на плечах отца. Внезапно Руби осенило. Она наконец поняла, что сделала сестра. Кэролайн терпеть не могла конфликты и противостояние, она просто хотела, чтобы все было «нормально». Кэролайн было больно оглядываться на те годы, и она решила, что проще начать все сначала, притвориться, что счастливых месяцев, проведенных на этих берегах, в этих комнатах, никогда не было.
   Руби со вздохом положила фотографии обратно, лицом вниз. Кэролайн права, слишком тяжело видеть собственное прошлое, запечатленное на цветной пленке. Выдержит ли она пребывание в этом доме? Не прошло и дня, а она уже потеряла равновесие. Руби вдруг напряглась как струна, превратилась в сгусток нервной энергии. Ей нужно снова войти в колею, вспомнить, зачем она сюда приехала.
   Статья для журнала, вот что поможет ей сосредоточиться.
   Руби расстегнула молнию на боковом кармане сумки и достала желтый отрывной блокнот и синюю ручку. Затем забралась на пыльную кровать, подобрала под себя ноги и уставилась на разлинованную страницу.
   «Нас интересуют ваше мнение, ваши мысли о том, что она за человек, какая мать».
   — Ладно, Руби, — сказала она вслух. — Главное — начать, а переделать начало ты всегда успеешь.
   Этим правилом она руководствовалась при создании комедии, оно должно сработать и в данном случае. Руби набрала в грудь побольше воздуха, медленно выдохнула и написала первое, что пришло ей в голову.
   В интересах истины должна сообщить вам (она решила напрямую обращаться к читателям «Кэш»), что за эту статью мне заплатили. Щедро заплатили, как говорят в ресторанах, где публике вроде меня не по карману заказать даже салат. Я получила столько, что поменяла свой видавший виды «фольксваген» на несколько менее побитый «порше»
   Кроме того, должна признаться, что моя мать мне не нравится. Нет, не так. Не нравится мне сопливый продавец, работающий в ночную смену в нашем видеосалоне.
   Я ненавижу свою мать.
   Понимаю, это звучит довольно резко. Нас с детства приучали не употреблять слово «ненавижу», потому что ненависть отравляет наши собственные души и даже может нарушить карму. Но если не говорить о чем-то вслух, само явление не исчезнет.
   Нельзя сказать, что я ненавижу ее без причины или по какой-нибудь глупой, вздорной причине. Мое презрение она заслужила. Чтобы объяснить это, мне придется открыть дверь вnpouiiweмое и моей матери. Я открываю дверь и приветствую вас как гостей.
   Эта история началась одиннадцать лет назад в местечке, о котором мало кто из вас слышал: на архипелаге Сан-Хуан в штате Вашингтон. Я выросла на небольшой ферме, созданной моими дедом и бабкой. Наш дом, городок, остров — все это выглядело очень живописно, словно сошло с рекламной открытки. Все тринадцать лет я училась в школе с одними и теми же ребятами. Единственное преступление на моей памяти произошло в семьдесят девятом году. Тогда Джимми Смитсон взломал замок местной аптеки, распечатал имевшиеся там упаковки презервативов и написал куском мыла на стекле витрины: «Пегги Джин любит секс».
   А теперь перейдем к нашей семье.
   Мой отец был и остается рыбаком. Летом он ловит рыбу на продажу, а зимой, чтобы свести концы с концами, ремонтирует лодочные моторы. Он родился и вырос на острове Лопес, он так же неотделим от него, как старые деревья, что растут вдоль главной дороги.
   Мама родилась не на острове, но ко времени моего появления на свет уже считалась местной жительницей. Она добровольно участвовала во всех благотворительных мероприятиях города и во всех школьных делах. Иными словами, мы были идеальной семьей в маленьком тихом городке, где никогда ничего не случается. В детстве я ни разу не слышала, чтобы родители ссорились. А затем — в тот год мне исполнилось семнадцатьвсе изменилось, причем за одно лето.
   Мать нас бросила. В один прекрасный день она вышла из дома, села в машину иyexaлa. Больше она не звонила, неnucaлa. Она просто испарилась.
   Не помню, сколько времени я ждала ее возвращения, знаю только, что где-то среди этого ожидания, среди моря слез она сначала из мамы превратилась в мать и, наконец, в Нору. Моей мамы не стало. Я смирилась с фактом, что в жизни ей нужно что-то другое, но только не я.
   Я бы могла описать наше ожидание, но не буду — даже ради денег. Тяжелее всего пришлось отцу. На протяжении последних двух лет учебы в школе я наблюдала, как он медленно опускается. Он пил и подолгу плакал, сидя в темноте в спальне.
   И вот, когда «Кэш» обратился ко мне с предложением написать о матери, я сказала «да». Да, черт возьми!
   Я рассудила, что американцам пора узнать, кому они внимают, кто дает им советы на нравственные темы.
   Как и все вы, я слышала в эфире ее слова: «Храните преданность семье и старайтесь, чтобы все получилось. Будьте честными. Будьте верны клятвам, которые вы дали перед Богом».
   И это произносит женщина, которая ушла от мужа, бросила детей и…
   — Руби!
   Руби поспешно спрятала ручку с блокнотом и подошла к двери.
   — Что? — крикнула она, высунув голову.
   — Неужели ты можешь нормально дышать в этой пыли?
   Руби закатила глаза. Мать, по обыкновению, «ненавязчива», как восклицательный знак.
   — Чтобы орать на меня, тебе воздуха хватает, — пробурчала она, спускаясь по лестнице.
   Проходя мимо комнаты матери, Руби услышала чихание и не смогла удержаться от злорадной ухмылки.
   Она зашла в кухню, присела перед мойкой и открыла шкафчик. Здесь хранилось все. что нужно для уборки, причем в таких количествах, что хватило бы на любой дом. Бутылочки стояли ровными рядами. Руби чуть не расхохоталась, обнаружив, что они еще и выстроены по алфавиту.
   — Бедняжка Каро, — прошептала она, удивляясь, как важно для сестры, чтобы все было в образцовом порядке. — Ты явно родилась не в той семье.
   Несмотря на усталость, Руби принялась за уборку.

Глава 8

   Нора старалась не смотреть, как дочь убирает дом: это зрелище слишком действовало ей на нервы. Руби вытирала пыль, не сдвигая с места ни одной вещи, и при этом думала, что можно обойтись сухой тряпкой. Она, правда, достала огромную бутылку жидкого чистящего средства, но как поставила ее на разделочный стол, так больше к ней и не притронулась. Нора долго терпела, но, когда дочь начала мыть пол простой водой, без жидкого мыла, не выдержала.
   — А ты не хочешь сначала подмести? — спросила она, подъехав на кресле к двери.
   Руби медленно повернулась к ней, ее лицо было красным — Нора не понимала почему, ведь она не делала ни малейших усилий.
   — Что ты сказала?
   Нора уже пожалела, что открыла рот, но отступать было поздно.
   — Перед тем как мыть пол, его нужно подмести, и не помешает добавить в воду жидкого мыла.
   Руби выпустила из рук швабру, деревянная ручка со стуком упала на пол.
   — Тебе не нравится мой метод уборки?
   — Я бы не назвала это методом. Просто здравый смысл подсказывает…
   — Значит, у меня к тому же и здравого смысла нет.
   Нора вздохнула:
   — Оставь, Руби. Я тебя учила…
   Не успела Нора закончить фразу, как Руби оказалась прямо перед ней.
   — Не советую вспоминать, чему ты меня учила. Потому что если я поведу себя так, как меня учили, то выйду через эту дверь, сяду в машину и уеду. И даже не попрощаюсь!
   Раздражение Норы уступило место раскаянию. Она обмякла, как тряпичная кукла.
   — Извини.
   Руби отступила на шаг.
   — Если верить Каро, это твое любимое слово. Может, прежде чем извиняться, стоит подумать, что это вообще такое?
   Она ушла обратно в кухню, схватила бутылку с мылом и через дозатор выдавила немного в белое пластиковое ведро. После этого снова принялась возить по полу тряпкой, на этот раз со злостью.
   Нора наблюдала за ней. Некоторое время единственным звуком в комнате было шлепанье и шуршание тряпки. Нора заметила, что на полу остаются катышки грязи, но промолчала. Наконец она набралась храбрости и попыталась зайти с другой стороны.
   — Может, я могу помочь?
   — Я сняла белье с кровати на втором этаже, — бросила Руби, не глядя на мать. — Простыни сложены на стиральной машине. Можешь снять белье со своей кровати и загрузить в машину.
   Нора кивнула. На то, чтобы снять простыни, маневрируя возле кровати в инвалидном кресле, отвезти их в прачечную размером с телефонную будку и загрузить в машину, ей потребовался почти час. Закончив, она дышала, как умирающая корова.
   Вернувшись в кухню, Нора увидела, что та сияет чистотой. Руби даже заменила уродливые пластмассовые цветы на столе ароматным букетом свежих роз.
   Впервые с тех пор, как вошла в этот дом, Нора вздохнула полной грудью.
   — О, как красиво! Будто…
   — Спасибо.
   Нора поняла, что дочь не хочет никаких напоминаний о прошлом, и это ее не удивило. Руби всегда так поступала. Даже в детстве она умела мысленно отделять от себя то, что ей не нравится, и забывать, словно складывала то, что не хотела видеть, в отдельный ящик и убирала его с глаз долой. Именно эта способность позволила ей полностью вычеркнуть Нору из своей жизни. Для Руби «с глаз долой» всегда означало «из сердца вон». Но на этот раз Нора решила не сдаваться».
   — Я подумала, что могла бы помочь тебе приготовить обед.
   Руби повернулась к матери с выражением искреннего ужаса на лице.
   — В доме нет продуктов. Нам… то есть мне придется сходить в магазин.
   — Ты же знаешь Кэролайн, у нее все предусмотрено. В шкафах наверняка на всякий пожарный случай хранится запас еды для нескольких обедов. Вероятно, даже с соответствующими ярлыками. Нам остается только поискать.
   — В таком случае ты справишься без меня. Я сбегаю наверх…
   — Не спеши. Я не до всего смогу дотянуться, нам придется заняться этим вместе.
   Руби сморщилась, словно проглотила лимон.
   — Я не умею готовить.
   — Нора не удивилась.
   — Ты никогда особенно не интересовалась стряпней.
   — Я заинтересовалась, когда мне было семнадцать, но ты, естественно, об этом не знаешь.
   В яблочко! Однако Нора не растерялась:
   — Я могу научить тебя сейчас.
   — Мне повезло!
   Нора проглотила язвительное замечание, стараясь не обижаться. Она въехала в кухню и, сидя в кресле спиной к Руби, стала заглядывать в шкафы. В результате поисков нашлось несколько банок консервированных помидоров, пакет тонких спагетти, запечатанная бутылка оливкового масла, несколько банок маринованных артишоков и каперсов и упаковка тертою сыра пармезан. Нора выложила продукты па стол рядом с плитой, после чего стала терпеливо ждать. К сожалению, терпение кончилось раньше, чем она рассчитывала.
   — Руби?
   Дочь подошла к плите.
   — Ну и что ты хочешь, чтобы я делала?
   — Видишь большую сковородку на крючке? Нет, не ту, другую, побольше. Да, вот эту. Возьми ее и поставь на ближнюю горелку.
   Сковорода с грохотом ударилась о плиту. Нора поморщилась.
   — Теперь налей в нее примерно столовую ложку оливкового масла и включи газ.
   Руби открыла бутылку и налила масло на сковороду — по меньшей мере полчашки. Нора буквально чувствовала, как толстеет от этой еды, но воздержалась от замечаний. Она потянулась за консервным ножом и, довольная собой, как ни в чем не бывало сказала:
   — Мерные ложки лежат в верхнем ящике по левую руку от тебя. — Она открыла банку. — Так, теперь клади помидоры. Убавь газ, нужен слабый огонь.
   Руби проделала все это. Нора продолжала:
   — Нарежь маринованные артишоки и положи туда же. Пожалуй, можно добавить полчашки консервированного куриного супа.
   Руби подошла к разделочному столу, открыла артишоки и принялась резать, стоя спиной к Норе.
   — Черт!
   Нора развернула коляску.
   — Что случилось?
   Руби обернулась: из ее указательного пальца текла кровь, капли падали на стол. Нора сдернула с дверцы духовки чистое полотенце.
   — Иди сюда, дорогая, встань на колени и держи руку повыше.
   Руби повиновалась, Она побледнела и почему-то не могла отвести взгляд от пальца. Нора осторожно взяла руку дочери. При виде крови — крови ее ребенка — у нее самой заболела рука. Совсем как в прежние времена. Раньше, если кому-то из детей случалось пораниться, Нора всегда испытывала фантомную боль. Она осторожно перевязала ранку полотенцем и, не раздумывая, обхватила руку Руби ладонями.
   Нора посмотрела на дочь и по выражению ее лица поняла, что та помнит этот простой ритуал. Не хватало только одного: раньше Нора целовала больное место, чтобы быстрее зажило. В глазах Руби мелькнула тоска. Это продлилось лишь мгновение, но как долго Нора его ждала… Руби отдернула руку.