– А почему бы вам не обратиться непосредственно в Совет? – поинтересовался Монро-Альфа. – При решении подобных вопросов у меня нет права голоса.
   – Пусть так. Зато вы знаете в Совете все ходы и выходы, а я нет. К тому же я полагаю, вы сможете по достоинству оценить красоту проекта, хотя он, к сожалению, довольно дорог и совершенно бесполезен.
   – Это как раз не помеха.
   – Да? А я думал, что всякий проект должен быть полезен…
   – Отнюдь нет. Он должен быть осмысленным и в конечном счете служить благу всего населения. Но в экономическом плане ему совершенно не обязательно быть целесообразным.
   – Хм-м… Боюсь, мой проект трудно будет счесть «идущим на благо»…
   – И это не обязательно послужит препятствием. «Благо» – понятие растяжимое. Но в чем суть проекта?
   Прежде чем ответить, Торгсен какое-то мгновение колебался.
   – Вы видели баллистический планетарий в Буэнос-Айресе?
   – Нет, хотя, конечно, знаю о нем.
   – Он великолепен! Подумайте только – машина, способная вычислить положение любого тела в Солнечной системе на любой момент прошлого, настоящего или будущего – и выдать результат с точностью до седьмого знака.
   – Действительно, прекрасно, – согласился МонроАльфа, – хотя, в сущности, это элементарная задача.
   Так оно и было – для него. Для человека, постоянно имеющего дело со сводящими с ума блуждающими переменными социо-экономических проблем, где непредсказуемая прихоть моды способна сокрушить любой, даже самым тщательным образом составленный прогноз, эта задача, в которую вовлечены центральная звезда, девять планет, две дюжины их спутников да несколько сот главных астероидов, движущихся в соответствии с едиными, неизменными законами, не могла не являться элементарной. Возможно, с чисто технической точки зрения организовать все это было и не просто, но особых затрат интеллекта не требовало.
   – Элементарно! – Торгсен казался чуть ли не обиженным. – Ну хорошо, пусть будет по-вашему. Но что вы скажете о машине, способной делать то же самое для всей физической Вселенной?
   – Что? Я назвал бы эту идею фантастической.
   – Сегодня так оно и есть. Но предположим, мы решим ограничиться нашей Галактикой?
   – Все еще фантастично. Переменных здесь будет порядка десяти в тридцатой, не так ли?
   – Верно, однако почему бы и нет? Было бы только достаточно времени – и денег, разумеется. Я предлагаю следующее, – голос Торгсена зазвучал очень серьезно. – Можно начать с нескольких тысяч масс, для которых нам известны точные значения векторов скоростей. На первом этапе мы ограничимся прямолинейным движением. Располагая станциями на Нептуне, Плутоне и Титане, мы сможем немедленно заняться проверкой. Впоследствии, когда работа машины будет выверена, мы сможем добавить к этому своего рода эмпирическую обработку краевого эффекта – я имею в виду пределы нашего поля, форма которого будет приближаться к сплюснутому эллипсоиду.
   – Двойная сплюснутость, не так ли – включая параллакс, обусловленный нашим собственным звездным дрейфом?
   – Да-да, это очень важно.
   – И, полагаю, вы учтете солнечный регресс?
   – А?
   – По-моему, это самоочевидно. Ведь вы будете описывать звезды? А скорость преобразования водорода в гелий в каждом теле, безусловно, является ключевой характеристикой.
   – Ну, дорогой, вы меня здорово обогнали. Я думал лишь об основных баллистических характеристиках.
   – Зачем же ограничиваться этим? Почему бы, строя структурные аналоги, не приблизить их к действительности, насколько возможно?
   – Конечно, конечно. Вы правы. Просто я не был столь самоуверен. Я соглашался на меньшее. Но скажите, как по-вашему, пойдет на это Совет?
   – Почему бы и нет? Это осмысленно, будет стоить очень дорого, осуществление растянется на многие годы – и к тому же вряд ли принесет когда-нибудь экономические выгоды. Я бы сказал, это идеально скроено для получения субсидий.
   – Рад это слышать.
   Они договорились о встрече на следующий день.
   Как только позволили правила приличия, Монро-Альфа извинился перед Торгсеном и вернулся туда, где видел девушку в последний раз. Но, увы, ее там уже не было. Клиффорд больше часа потратил на поиски и пришел к выводу, что девушка либо покинула прием, либо очень искусно скрывается от него. Ее не было в плавательном бассейне – если она не обладает способностью оставаться под водой больше десяти минут. Ее не было ни в одной из доступных комнат – Монро-Альфа совершенно бессознательно рисковал жизнью, с недопустимой тщательностью обыскивая все углы.
   По пути домой он совсем уже было собрался рассказать о случившемся Хэйзел, однако не смог подобрать слов. В самом деле, о чем было рассказывать? Ну, встретил привлекательную девушку и по обычной своей неуклюжести умудрился подставить ей подножку. Что с того? Он даже не узнал, как ее зовут. Да и вообще, ему не казалось, что сейчас самое подходящее время говорить с Хэйзел о других женщинах. Добрая, славная Хэйзел… Она обратила внимание на задумчивость Монро-Альфы, явно не похожую на обычную мрачность.
   – Доволен, Клиффорд?
   – Кажется, да. Точно – да.
   – Встретил интересных девушек?
   – Что? А, да. Нескольких.
   – Вот и хорошо.
   – Послушай, Хэйзел, ты ведь не собираешься всерьез заниматься всей этой дуростью с разводом?
   – Собираюсь.
   Естественно было бы предположить, что этой ночью Монро-Альфа лежал без сна, предаваясь романтическим мечтаниям о прекрасной незнакомке. Ничуть не бывало! Он и впрямь подумал о ней – но лишь на короткое время, необходимое для того, чтобы вернуть себе душевное равновесие. Для этого он мысленно сотворил ситуацию, в которой отпускал по поводу собственной неуклюжести убийственно-остроумные реплики, а девушка их с готовностью воспринимала. И даже окружавшим ее поклонникам не было нужды угрожать – они сами аплодировали его остроумию.
   Не слишком занимала мысли Монро-Альфы и Хэйзел. Если она считала нужным разорвать брачный контракт – ее дело. К тому же этот шаг вряд ли мог иметь серьезные последствия – Клиффорду и в голову не приходило, что их отношения могут почему-либо серьезно измениться. Однако он на время откажется от обязательных – дважды в неделю – визитов и совместных обедов. И, надо полагать, женщина оценит несколько сюрпризов…
   Впрочем, все эти размышления лишь освобождали пространство для тех серьезных мыслей, после которых человек может спокойно заснуть. Предложение Торгсена: это действительно интересная проблема. Очень изящная…
   Ночь Гамильтона Феликса была куда насыщеннее событиями. Настолько насыщенной, что на следующее утро, за завтраком, ему было над чем призадуматься. Надо было осмыслить ситуацию и принять решение. Он даже не смотрел новости, и, когда аннунциатор известил, что за дверью ожидает посетитель, Гамильтон рассеянно ткнул клавишу «Входите, пожалуйста», даже не подумав, хочет ли кого-нибудь видеть. Какая-то женщина – заметил он на экране, однако дальше его мысли не пошли.
   Она вошла и уселась на ручку кресла, болтая одной ногой.
   – Ну, – заявила она, – с добрым утром, Гамильтон Феликс!
   Он озадаченно взглянул на посетительницу.
   – Разве мы знакомы?
   – Нет, – спокойно отозвалась она, – но будем. Полагаю, мне пришла пора посмотреть на вас.
   – Понял! – Он пронзил воздух указательным пальцем. – Вы та самая женщина, которую подобрал для меня Мордан!
   – Совершенно верно.
   – Будь проклята ваша наглость! Какого черта вам нужно? И как вы смеете врываться в мой дом?
   – Ну-ну-ну! А то мамочка отшлепает! На что это похоже – разговаривать так с матерью ваших будущих детей?
   – Матерью… Что за вздор! Если мне чего-то и не хватало, чтобы окончательно понять, до какой степени я не хочу иметь ничего общего со всеми этими дурацкими планами – так это знакомства с вами. И если у меня и появятся когда-нибудь дети, то уж точно не от вас.
   При этих его словах женщина встала, положив руки на бедра. На ней были шорты и мальчишеская куртка, а на боку, с полным пренебрежением к традициям своего пола, она носила на ремне небольшой, но достаточно смертоносный излучатель.
   – Что же у меня не в порядке? – медленно цедя слова, поинтересовалась она.
   – Ха! Что не в порядке? Да что у вас в порядке? Я прекрасно знаю ваш тип. Вы одна из этих «независимых» женщин, которые претендуют на все мужские привилегии, отказываясь в то же время от какой бы то ни было ответственности. Я так и вижу, как вы с важным видом разгуливаете по городу с этой проклятой трещоткой на боку, требуя всех прав вооруженного гражданина. Вы вызываете на дуэли в спокойной уверенности, что ни один мужчина вызова не примет. Бр-р-р! Меня тошнит от вас!
   Женщина не шелохнулась, только лицо ее закаменело.
   – Вы проницательный, знаток человеческой натуры, да? Теперь послушайте меня. Я годами не притрагивалась к оружию, кроме как на тренировке. Я не расхаживаю по городу с требованием привилегий и столь же щепетильно вежлива, как любой мужчина.
   – Тогда зачем же вы носите оружие?
   – А что плохого, если женщина претендует на достоинство вооруженного гражданина? Я не хочу, чтобы меня баловали и опекали, как ребенка. Я отказываюсь от неприкосновенности и пользуюсь своим правом носить оружие. Что, повторяю, в том плохого?
   – Ничего – будь это и впрямь так. Но дело обстоит совсем иначе. Вы противоречите себе – хотя бы той манерой, с которой ворвались в мой дом. Мужчине такое не сошло бы.
   – Ах так?! Осмелюсь напомнить вам, мужлан, что вы сами впустили меня, включив сигнал «Входите, пожалуйста». Могли бы этого и не делать! А едва я вошла, вы принялись рычать на меня, не дав даже вставить «да», «нет» или «может быть».
   – Но…
   – Но ладно! Вы утверждаете, что оскорблены. Я сказала, что годами не бралась за оружие, но это не значит, будто я не готова. Вот вам шанс рассчитаться за оскорбление, хвастун паршивый – оружие в руки!
   – Не болтайте глупостей.
   – Оружие в руки! Или я отберу его у вас и вывешу на площади.
   Вместо ответа Гамильтон двинулся на нее. Гостья схватилась за рукоятку излучателя и наполовину извлекла его из кобуры.
   – Назад! Назад или я сожгу вас!
   – Боже! – В голосе Гамильтона зазвучало неподдельное восхищение; он замер.
   – Верю. Честное слово, верю, что вы на это способны.
   – Разумеется.
   – И это, – признал он, – меняет дело, не так ли?
   Гамильтон отступил на шаг, как бы занимая подходящую позицию для переговоров. Полууспокоившись, женщина сняла руку с излучателя.
   В тот же момент Феликс прыгнул – низко, стелясь над полом – и обхватил колени гостьи, рванув на себя. В короткой, но бурной схватке оба покатились по паркету. Наконец Гамильтону удалось ухватить гостью за запястье правой руки и стиснуть его с той же силой, с какой противница вцепилась в оружие.
   Резкое движение – и костяшки ее пальцев сухо ударились об пол. Схватив излучатель за ствол, Гамильтон вырвал его и отбросил в сторону. Потом поднялся на колени и, волоча гостью за собой, стал медленно передвигаться, игнорируя сыпавшиеся на него удары. Добравшись до ящика стола, он бросил туда оружие и только тогда обратил все свое внимание на гостью.
   Не реагируя на ее бурное сопротивление, Гамильтон поднял женщину с пола, подхватил на руки и донес до большого, глубокого кресла, в которое и опустился, усадив гостью себе на колено. Зажав ее ноги между своих, Гамильтон завел ей руки за спину – стиснув в конце концов обе ее кисти одной рукой. Пока он занимался этими манипуляциями, женщина успела его укусить.
   Окончательно лишив гостью возможности двигаться, Феликс откинулся назад, держа женщину подальше от себя, и заглянул ей в лицо.
   – Вот теперь мы можем побеседовать, – бодро сказал он и, примерившись, влепил ей пощечину – не слишком сильную, но достаточно чувствительную. – Это за укус. Никогда больше не делайте этого.
   – Отпустите меня!
   – Будьте благоразумны. Приглядитесь повнимательней и увидите, что я тяжелей вас килограммов на сорок и значительно выше. У вас достаточно силы и твердости, этого нельзя не признать, да только я куда тверже и сильнее. Так что ваши желания сейчас значения не имеют.
   – Что вы собираетесь со мной делать?
   – Поговорить. И еще, пожалуй, поцеловать.
   В ответ она выдала нечто вроде рева тропического циклона, обогащенного обертонами воя и рычания дикой кошки. Когда концерт закончился, Гамильтон приказал:
   – Поднимите лицо.
   Она не подчинилась. Тогда он свободной рукой забрал в горсть ее волосы и отогнул голову назад.
   – Не кусаться, – предупредил Феликс, – или я выбью из вас всю эту дурь.
   Укусить она его не укусила, но и не ответила на поцелуй.
   – Пустая трата времени, – светским тоном резюмировал Гамильтон, – вы, «независимые» дамы, ничего в этом искусстве не смыслите.
   – Я что, плохо целуюсь? – мрачно осведомилась она.
   – С тем же успехом я мог поцеловать малолетку.
   – Я прекрасно умею целоваться – когда хочу.
   – Сомневаюсь. И сомневаюсь, что вы вообще когда-нибудь целовались. Мужчины редко делают авансы вооруженным девушкам.
   – Неправда!
   – Что, за живое задело? Но это правда, и вы сами это знаете. Даю вам шанс доказать, что не прав, а потом мы обсудим, стоит ли вас отпускать.
   – Мне больно рукам.
   – Ну…
   На этот раз поцелуй длился раз в восемь дольше. Наконец Гамильтон отпустил ее, перевел дыхание, но ничего не сказал.
   – Так что же?
   – Юная леди, – проговорил он медленно, – я недооценил вас. Я недооценил вас дважды.
   – Теперь вы меня отпустите?
   – Отпустить вас? Ни в коем случае! Это заслуживает повторения.
   – Нечестно!
   – Леди, – совершенно серьезно проговорил Гамильтон, – честность – понятие совершенно отвлеченное. Кстати, как вас зовут?
   – Лонгкот Филлис. Но не уклоняйтесь от темы.
   – Так как насчет повторения?
   – Ох, ладно…
   Гамильтон совсем отпустил свою пленницу, и тем не менее повторение оказалось столь же продолжительным и захватывающим дух. Отстранившись, Филлис запустила пальцы ему в волосы и растрепала их.
   – Вы негодяй! Грязный негодяй!
   – В ваших устах это звучит как комплимент, Филлис. Выпьем?
   – Не откажусь.
   Гамильтон предложил гостье выбрать напиток, торжественно извлек и наполнил бокалы, превратив будничные действия в пышную церемонию, в конце которой встал и торжественно предложил:
   – Выпьем за мир?
   – Сейчас? Сдается мне, время еще не пришло. Я хочу поймать вас вооруженным.
   – Лучше не надо. Вы доблестно сражались и были побиты с честью. Правда, я шлепнул вас – но и вы меня укусили. Так что мы квиты.
   – А как насчет поцелуев?
   Гамильтон улыбнулся.
   – Это тоже был равный достойный обмен. Не будьте столь обидчивы. Я не хочу, чтобы вы за мной охотились. Давайте! Мир – и пусть прошлое останется в прошлом!
   Он поднял бокал, перехватил ее взгляд – и Филлис невольно улыбнулась.
   – Ладно, да будет мир.
   – Повторим?
   – Нет, спасибо. Мне пора идти.
   – Что за спешка?
   – Мне и в самом деле пора. Могу я теперь получить свой бластер?
   Гамильтон вытащил излучатель из ящика, полюбовался и смахнул с оружия пылинку.
   – Он мой – и вы это знаете. Я его выиграл.
   – Но вы же не оставите его себе!
   – Именно это я имел в виду, утверждая, что вы, вооруженные дамы, лишь претендуете на мужские роли. Мужчина никогда не попросил бы оружия обратно. Он скорее надел бы повязку.
   – Вы оставите бластер себе?
   – Нет. Но хотел бы, чтоб вы его больше не носили.
   – Почему?
   – Потому что хочу пригласить вас пообедать сегодня со мной. И я буду чувствовать себя дураком, сопровождая вооруженную женщину.
   Филлис внимательно посмотрела на него.
   – Странный вы человек, Гамильтон Феликс. Побить девушку – и потом пригласить ее пообедать…
   – Так вы согласны?
   – Да, – она отстегнула пояс с кобурой и бросила его Гамильтону. – Потом отошлете его мне. Адрес – на рукоятке.
   – В двадцать ноль-ноль?
   – Или на несколько минут позже.
   – Знаете ли, Филлис, – проговорил он, распахивая перед девушкой дверь, – у меня предчувствие, что у нас с вами впереди великое множество развлечений!
   Девушка одарила его долгим взглядом.
   – Поживем – увидим.

Глава 5
 
«Просто я более или менее честен…»

   Закрыв дверь, Гамильтон вернулся в комнату. Предстояло немало дел – и срочных. Он подошел к телефону и вызвал Монро-Альфу.
   – Клифф? Я вижу, вы уже на службе? Будьте у себя, – и он повесил трубку, не снизойдя до каких-либо объяснений.
   Когда вскоре Феликс появился в кабинете Монро-Альфы, тот встретил его с обычной церемонностью.
   – Доброе утро, Феликс. Мне кажется – или вы действительно чем-то обеспокоены? Что-нибудь не в порядке?
   – Не совсем. Я хочу попросить вас об одолжении. Но скажите – с вами-то что случилось?
   – Со мной? Что вы имеете в виду?
   – Вчера вы напоминали труп недельной свежести, а сегодня прямо-таки искритесь и светитесь. И сплошные птичьи трели на устах… Что за метаморфоза?
   – Не думал, что это так бросается в глаза. Но я действительно в приподнятом настроении.
   – Почему? Ваша денежная машина объявила о новых дивидендах?
   – Разве вы не смотрели утренние новости?
   – Признаться, нет. А что случилось?
   – Они вскрыли Адирондакский стасис.
   – Ну и?…
   – Там оказался человек. Живой человек.
   Брови Гамильтона поползли вверх.
   – Это, конечно, интересно – если только правда. Но не хотите ли вы сказать, будто появление этого ожившего питекантропа является подлинной причиной вашей детской радости?
   – Неужели вы не понимаете, Феликс? Неужели не ощущаете значения свершившегося? Ведь он явился к нам из золотого века, он – сын тех простых и прекрасных дней, когда род людской еще не успел испортить себе жизнь кучей бессмысленных усложнений. Только подумайте, о чем он может нам рассказать!
   – Может быть… Из какого он года?
   – М-м-м… Из тысяча девятьсот двадцать шестого – по старому стилю.
   – Тысяча девятьсот двадцать шестой… Погодите-ка… Конечно, я не историк, но что-то не припоминаю, чтобы то время было такой уж сияющей утопией. По-моему, довольно примитивный век.
   – Об этом я и говорю – он был прост и прекрасен. Я тоже не историк, но встретил вчера человека, который немало порассказал мне об этом периоде. Он специально изучал ту эпоху, – и Монро-Альфа пустился в восторженное изложение концепции Фрисби Джеральда о жизни в начале XX века.
   Гамильтон выждал, пока Клиффорд не смолкнет на мгновение, чтобы перевести дыхание, и тогда вклинился в монолог:
   – Не знаю, не знаю, но сдается мне, что у вас концы с концами не вяжутся.
   – Почему?
   – Видите ли, я вовсе не считаю, будто нашему времени незачем желать ничего лучшего, но уж в прошлом лучшего точно не сыскать. Нет, Клифф, клич: «Вернемся к добрым старым временам!» – это чушь. При минимальных усилиях мы научились получать гораздо больше, чем это было возможно когда-либо – на всем протяжении истории.
   – Ну, конечно, – едко заметил Монро-Альфа, – если вам не уснуть, пока кроватка не укачает да не споет колыбельную…
   – Бросьте. При необходимости я мог бы спать хоть на камнях, но сворачивать с шоссе, просто чтобы потрястись на ухабах – увольте.
   Монро-Альфа промолчал. Гамильтон почувствовал, что приятель уязвлен его словами, и добавил:
   – Разумеется, это всего лишь мое субъективное мнение. Может быть, вы и правы. Забудем об этом.
   – О каком одолжении вы говорили?
   – Ах да. Вы знаете Мордана, Клифф?
   – Окружного Арбитра?
   – Его самого. Мне нужно, чтобы вы позвонили ему и договорились о встрече со мной – то есть с вами, я имею в виду.
   – Зачем он мне?
   – Вам он и не нужен. На встречу явлюсь я.
   – К чему такие сложности?
   – Не задавайте вопросов, Клифф. Просто сделайте это для меня.
   – Вы играете со мной втемную… – Монро-Альфа откровенно колебался. – Это… чистое дело?
   – Клифф!
   – Простите, Феликс, – Монро-Альфа покраснел. – Я знаю, что, если о чем-то просите вы, в этом не может быть ничего неблаговидного. Но как я добьюсь его согласия?
   – Проявите настойчивость – и он придет.
   – Куда, кстати?
   – Ко мне… нет, так не пойдет. Давайте – к вам домой.
   – Хорошо. Когда?
   – В полдень.
   Мордан явился на встречу, хотя и выглядел весьма озадаченным. Однако при виде Гамильтона лицо его вытянулось еще больше.
   – Феликс? Что вас сюда привело?
   – Желание повидаться с вами, Клод.
   – А где же наш хозяин?
   – Его не будет, Клод. Все это устроил я. Мне нужно было поговорить с вами, но сделать этого открыто я не мог.
   – В самом деле? Почему же?
   – Потому что у вас в офисе завелся шпион.
   Мордан хранил выжидательное молчание.
   – Но прежде чем говорить об этом, – продолжал Гамильтон после короткой паузы, – я хотел бы задать вопрос: это вы напустили на меня Лонгкот Филлис?
   Теперь Мордан откровенно встревожился.
   – Разумеется, нет. Вы с ней встречались?
   – А как же! Вы подобрали для меня очаровательную ведьмочку.
   – Не судите опрометчиво, Феликс. Может быть, она и экстравагантна, но во всем остальном в полном порядке. Ее карта восхитительна.
   – О'кей, о'кей. Признаться, от этой встречи я получил удовольствие. А сейчас просто хотел удостовериться, что вы не пытались со мной хитрить.
   – Ни в коем случае, Феликс.
   – Прекрасно. Но я пригласил вас сюда не для того, чтобы задать этот вопрос. Я утверждаю, что в вашем офисе есть шпион, поскольку наш с вами приватный разговор стал известен и там, где знать об этом совсем не обязательно. – И тут Гамильтон коротко рассказал о своем знакомстве с Мак-Фи Норбертом и последующем визите в Дом Волчицы. – Они именуют себя «Клубом выживших». На первый взгляд – просто объединение любителей выпивки в составе ложи. Но на деле он служит «крышей» для шайки революционеров.
   – Продолжайте.
   – Они пришли к выводу, что я им подхожу – и я решил подыграть, поначалу больше из любопытства. А затем обнаружил вдруг, что зашел слишком далеко и обратной дороги нет, – Гамильтон сделал паузу.
   – Да?
   – Я примкнул к ним. Мне показалось, что это будет полезнее для здоровья. Не уверен, но подозреваю, что прожил бы не слишком долго, если бы не присягнул на верность идее. Они играют всерьез, Клод. – Феликс вновь сделал паузу, потом продолжил: – Помните ту заварушку, которая нас познакомила?
   – В ресторане? Разумеется.
   – Доказательств у меня нет, но объяснить ее можно, только допустив, что охотились не за мной, а за вами. Вы – один из тех, кого им нужно убрать, чтобы осуществить свои планы.
   – И что же это за планы?
   – Детали мне не известны… пока. Но суть в том, что они против существующей генетической политики. И против демократических свобод. Они хотят создать то, что именуют «научным» государством, руководить которым должны «прирожденные» лидеры. Сами они считают этими «прирожденными лидерами» себя. И питают глубокое отвращение к синтетистам вашего типа, поддерживающим современное «отсталое» государство. Придя к власти, они намерены удариться в широкие биологические эксперименты. Общество, по их словам, должно стать единым организмом, отдельные части которого будут специализироваться на выполнении различных специальных функций. Настоящие люди, супермены – то есть они сами, – будут находиться наверху, а все остальное население – конструироваться их генетиками по мере необходимости.
   – Все это выглядит на удивление знакомым, – невесело усмехнулся Мордан.
   – Понимаю, что вы имеете в виду. Империя Великих Ханов. Но на это у них готов ответ: Ханы были дураки и не знали, что и как делать. А эти мальчики знают. Их идеи на сто процентов отечественного производства, и любые аллюзии, связывающие их намерения и политику Ханов – всего лишь результат вашего недомыслия.
   – Так…
   Наступило долгое молчание. Наконец Гамильтон потерял терпение.
   – Ну?
   – Зачем вы мне все это рассказали, Феликс?
   – Как зачем? Чтобы вы могли что-то предпринять.
   – Но почему вы хотите, чтобы мы приняли какие-то меры? Подумайте… пожалуйста. В тот раз вы заявили мне, что жизнь – такая, как она есть – ценности в ваших глазах не представляет. Пойдя с этими людьми, вы сможете изменить ее так, как вам заблагорассудится. Можете полностью пересотворить по собственному разумению.
   – Хм! Мне придется столкнуться с оппозицией – у них есть на этот счет свои планы.
   – Вы можете их изменить. Я знаю вас, Феликс. Можно заранее утверждать, что стоит вам только захотеть – и вы займете лидирующее положение в любой группе. Пусть не в первые же десять минут, но – по прошествии времени. Вы и сами наверняка это понимаете. Так почему же вы не ухватились за представившуюся возможность?
   – С чего вы взяли, что я на такое способен?
   – Ну, Феликс!…
   – Ладно, ладно. Предположим, я и впрямь смог бы. Но я этого не сделал. И не сделаю. Назовите это патриотизмом, если хотите. Или как угодно иначе.
   – В сущности, все дело в том, что в глубине души вы одобряете современную культуру. Разве не так?
   – Может быть. До некоторой степени. Я никогда не утверждал, что осуждаю способ управления нашим обществом. Я только сказал, что не вижу смысла вообще ни в каком образе жизни – в конечных и абсолютных терминах. – Гамильтон ощутил некоторое замешательство. На эту встречу он явился, чувствуя себя этаким романтическим героем и ожидая, что за разоблачение шайки злодеев его благодарно похлопают по плечу. Мордана же его новости ни в коей мере не волновали – он настаивал на обсуждении чисто философских материй. Феликса это сбивало с толку. – В любом случае я не хочу видеть этих самодовольных молодых подонков у кормила власти. Я не желаю видеть, как они примутся строить Утопию.