Х.Н. Хеpсонский
ВАХТАНГОВ

От автора

   Читая искусствоведческие книги, написанные по сложившимся правилам, со множеством кавычек, сносок и комментариев (чему и сам изрядную отдал дань), я часто вспоминаю мудрую сказку об оставшемся на поле боя разрубленном на куски теле героя.
   Приходит человек, горячо любящий героя, собирает части его тела, складывает их одну к другой и обливает «мёртвой водой». Тело срастается. Обычно так поступает искусствовед. Но герой ещё недвижим. Дыхания нет. Сердце не бьётся. Нужно ещё достать «воду живую» и окропить ею тело, чтобы вернулась к герою жизнь и чтобы он улыбнулся тому, кто это сделал.
   Искусствоведению постоянно не хватает «живой воды», таящейся не только в искусстве, но и в самой жизни. А тенёта кавычек, сносок и комментариев, не правда ли, напоминают швы, затвердевшие после «мёртвой воды»? И нередко случается так, что чем больше начётнической «правды кавычек», тем дальше мы от непосредственной правды жизни.
   Поэтому я позволил себе на этот раз, в третьей своей книге о Евгении Вахтангове, во многих случаях убрать кавычки, хотя широко пользуюсь дневниками, письмами, высказываниями Евгения Богратионовича, воспоминаниями о нём многих людей в дополнение к моим собственным воспоминаниям.
   Думается, что право на такой вольный приём изложения может быть оправдано и тем, что все документы, из которых я черпал голос самого Вахтангова, его учеников и соратников, были в своё время опубликованы. Стало быть, каждый пытливый читатель легко сможет судить сам, насколько я был прав или не прав как биограф, когда давал «внутренним цитатам» то или другое свободное применение.
   Естественно, что язык использованных документов, среди которых многие относятся к началу века и кануну Октябрьской революции, несколько старомоден. Но я надеюсь, этот непосредственный отпечаток времени поможет читателю полнее ощутить историческую атмосферу, образ мыслей моих героев, перемены, происходившие в последующие десятилетия.
   Я глубоко признателен за неоценимую помощь С.Г. Бирман, Н.Н. Бромлей, Б.И. Вершилову, И.А. Виньяру, Л.А. Волкову, С.В. Гиацинтовой, Н.М. Горчакову, А.И. Горюнову, Л.И. Дейкун, А.Д. Дикому, Н.Д. Ерёменко, Ю.А. Завадскому, Б.Е. Захаве, Н.Г. Зографу, В.Л. Зускину, Г.Б. Казарову, Е.В. Калужскому, А.М. Кареву, В.В. Лужскому, Ц.Л. Мансуровой, А. Неймарк, В.И. Немировичу-Данченко, П.И. Новицкому, Н.В. Петрову, А.Д. Попову, А.А. Орочко, Н.И. Сац, Р.Н. Симонову, М.Д. Синельниковой, Б.М. Сушкевичу, А.И. Чебану, Б.В. Щукину и особенно Надежде Михайловне Вахтанговой за то, что они помогли мне лучше понять внутренний мир Е.Б. Вахтангова.

ВОРОТА В ГОРЫ

Отец и сын

 
Таких две жизни за одну,
Но только полную тревог,
Я променял бы, если б мог.
 
М. Лермонтов, «Мцыри»

   — Так продолжаться не может!.. Имей в виду, твоё полное невнимание к моему делу повлечёт за собой крупные неприятности.
   Голос отца сух и резок.
   Бьются в окно ветви старого каштана. Ползут по стеклу холодные слезы дождя. Бездомный ветер, прихрамывая, носится по двору и скулит…
   Подумать только, какую острую тоску может нагнать на человека осень, если безвольно поддаться ей!
   Евгений отвернулся. Он рассеянно смотрит на пустынный двор, на унылые стены табачной фабрики с грязными глазницами…
   Ветер бьёт лапами по крыше, всовывает оскаленную пасть в печные трубы и подвывает. В его вое жалоба на одиночество и злоба.
   Богратион Сергеевич пытается удержать сына при себе.
   — Одумайся. Обсуди. Взвесь все…
   Он жёстко отделяет слова паузами. Воздвигает из слов железную решётку, тюрьму из правил, как надо жить.
   Евгений молчит.
   Слезы на стекле стекаются в горестные ручейки. Устало качаются за окном деревья. Пятипалые пожухлые кисти рук каштана, покрытые старческими ржавыми пятнами, елозят по стеклу, бессильно ласкают его, и умоляют, и горько сетуют на что-то… На что? Не на то ли, что необратимо ушла жизнь?.. И с отчаянием вдруг бросаются плашмя на оконную раму.
   Богратиона Сергеевича раздражает неподвижная спина Евгения, злят его узкие приподнятые плечи.
   — Ты слушаешь меня?
   — Я слышу, — отвечает сын, не оборачиваясь и не повышая голоса.
   Ничто сказанное отцом не проходит мимо Евгения, но прислушивается он сердцем не к словам — они не больше, чем скорлупа, — а к тому, что прячется за ними. Почему отец так глубоко несчастен? Почему он непоправимо несчастен, хотя добился всего, чего хотел?
   Бывший худородный приказчик купца Василия Лебедева, Баграт Вахтангов после смерти хозяина женился на его дочери Ольге и сам стал хозяином — вместе с послушной, тихой женой приобрёл и этот дом и фабрику. Нынче он богат. Энергичный, властный, умный, вышел «в первые люди» города. Он влиятелен и как будто независим. Дома, в семье, и на фабрике все движется неотвратимо, как часы, по раз навсегда установленному хозяином порядку. Здесь его воля — закон. Его уважают и боятся. Меньше уважают, больше боятся. Если всё это было его целью, то чего ему теперь не хватает?
   Почему он угрюм, раздражителен, вечно угнетён собственным существованием?
   Просыпается отец раньше всех, на рассвете. Но, ещё не подняв век, должно быть, заводит в самом себе постоянно одну и ту же пружину. А затем, подталкиваемый ею, выходит к людям и принимается подкручивать, подвинчивать, подгонять всё, что попадается на его пути. Как будто люди — это только части подвластной ему машины, делающей деньги. Как будто решительно все — жена, дочки, подросший сын, рабочие на фабрике — это только колёсики, зубчатые колёсики. Цепляясь одно за другое и подталкивая друг друга, они должны беспрерывно крутиться, подчиняясь тупому вынужденному движению… Куда? Зачем?
   Какой бес неумолимо подгоняет людей в этом печальном мирке, созданном энергией отца? Что связывает их здесь? Боязнь перед нищетой?
   И почему сам отец, хотя все больше у него денег и он надёжно застрахован от голода, все больше попадает в беду?.. Его жизнь все беднее радостями… Беднее любовью… Беднее надеждами на счастье… Нищий, разорившийся человек. Полководец, одержавший победу, которая всем в тягость… Его дом богат только горем и тоской.
   Евгений ни разу не видел отца по-молодому весёлым. Вот и сейчас даже в тембре отцовского голоса слышится глубокое несчастье человека, что-то непоправимо потерявшего, слышится горе одиночества, смертельный ужас перед жизнью. Голос отца леденит душу, несмотря на старания Богратиона Сергеевича вызвать сочувствие у сына.
   Всего нелепее, что он говорит так, будто принёс себя в жертву Ольге Васильевне, дочерям и ему, Евгению. Но Евгений спрашивает себя: почему же тогда все они, в свою очередь, ежечасно чувствуют себя его несчастными жертвами? Стоило ли отцу ради этого жертвовать собой?
   И у Евгения неожиданно мелькает мысль: а может быть, и в самом деле отец однажды пожертвовал чем-то самым дорогим для себя?
   Быть может, он начал с того, что совершил насилие над самим собой?..
   Отвернулся ещё в юности от какой-то своей любимой, счастливой песни, упрямо упрятанной в подполье души, в её тёмные, тайные закоулки? Отступился от надежды, теперь уже никому не известной?..
   Отрёкся от солнца над головой, от дыхания горных ветров родного Кавказа, от радости жить, иметь друзей?
   Освободил себя на всю жизнь от любви? Об этом страшно подумать.
   Стремления отца для Евгения загадка. Армянин по крови, тифлисский грузин по воспитанию, сменивший своё имя Баграт на «княжеское», в русском начертании — Богратион, отпустивший ассирийскую бороду, удачливый владикавказский коммерсант и фабрикант, он гордо называет созданный им давящий мир «моё дело» и вот теперь требует, чтобы сын впрягся в ту же телегу.
   Холодный ветер мечется, ковыляет, стонет на фабричном дворе, поднимает с земли опавшие листья и заставляет их носиться в однообразном кружении. Низко навалились на город и мечутся в беспорядочном беге кудлатые серые облака. Неуютно нынче осенью во Владикавказе. Когда-то этот город был сторожевым осетинским аулом у входа из степных равнин в грозные ущелья. Величественные горы теперь кажутся почти приручёнными. Они дряхлеют. Но ветры дуют с прежней, а может быть, и с новой силой.
   И протянутые руки старого, порыжевшего каштана все бьются и бьются в стекло…
   Евгений вспоминает горячие споры в тайном гимназическом кружке «Арзамас», запрещённые брошюры, долетавшие до гимназистов известия о новых революционных веяниях, о законах политической экономии и о пробуждающемся движении в среде интеллигенции и в рядах рабочих… Да, пожалуй, его спор с отцом не содержит ничего оригинального. По существу, этот спор убийственно однообразен для современных поколений, когда «дети» не хотят подчиняться установленной «отцами» злой власти денежного мешка и начинают задумываться о выборе для себя иного пути в жизнь…
   Богратион Сергеевич для убедительности откладывал каждую мысль на счетах. Поглаживая шелковистую бороду, он продолжал терзать сына тупой пилой заученных слов:
   — Сам ты ничего не можешь сделать для рабочих, а кричишь: «Восьмичасовый труд! Больницы! Школы!»
   Он старательно нащупывает больные места в душе сына.
   — Знаем мы ваши словечки, знаем, что за спиной папаши умеете вы кричать… Эксплуатация! Помилуйте!.. Да ты, ты на что живёшь, на какие деньги?.. А?.. Чьим трудом? Что же ты не бросишь все?.. А?.. В гимназии учишься, деньги платишь, на отцовской шее сидишь… Ведь рабочий труд проживаешь, ведь сам у того же рабочего все берёшь… — И он заканчивает с торжеством: — Нет, батенька, меня красными словечками не проведёшь. Нельзя же так, господа, помилуйте! Молокососы, не знаете жизни, ничего не делали, не работали — и, извольте ли видеть, эксплуатация…
   Сын молча теребит блестящие пуговицы гимназической тужурки и терпеливо ждёт, когда, наконец, надоест отцу читать нравоучения.
   Внезапно облака над городом поднялись и стали расползаться. На фабричный двор и на крыши строений пролились лучи солнца. Дальше — больше. Как будто кто-то разорвал грязное ватное одеяло, и за мутно-сизыми клочьями открылось яркое осеннее небо. Солнце затопило город. И каждый кусочек земли во дворе, обрадованный, засверкал, заискрился. Во Владикавказе в двух шагах от горных ущелий, на постоянном сквозняке, такие крутые перемены не редкость.
   Женя сдвигает брови и уныло смотрит на отца. Тот спокойно закуривает папиросу и собирается продолжать. Нет, этого нельзя выдержать! Есть ли что-нибудь более бессмысленное и безнадёжное?
   — Папа, мы не сойдёмся. — Нелёгкие слова. Женя старается произносить их как можно мягче. — Не будем говорить. Это расстраивает и вас и меня. Против убеждений я не пойду. И ваши доказательства не сломят меня. Вы стоите на своей точке зрения, я понимаю её, но не могу стать рядом с вами…
   Богратион Сергеевич оскорблённо поджал сухие губы. А Женя уже мысленно произносит фразу, которую сейчас услышит… Как много бы он отдал, чтобы случилось что-нибудь другое, непредвиденное! Пусть лучше отец хоть раз в жизни нечаянно выйдет из себя. Или весело рассмеётся. Пусть только сломается проклятая пружинка в механизме. Пусть хоть раз наговорит что-нибудь несуразное, без логики, лишённое умерщвляющей расчётливости. Только бы не услышать эти слова!..
   Но нет, неизменен Богратион Сергеевич. И вот они обрушиваются с тупым однообразием, привычные слова:
   — Как вам будет угодно, милостивый государь, можете идти.
   Евгений выходит из кабинета.
   Он идёт на улицу.
   Привычная тоска приводит его на аллеи городского парка. Шуршат под ногами опавшие листья. Осенний воздух прозрачен и терпок. От земли поднимается пряный привкус гниения и сырости. В парке пустынно, холодно, неприютно. Пёстрый дятел с красным огоньком на груди один, нарушая тишину, ретиво долбит кору белой акации. «Тук-тук… Тут-тук…» Как не заболит у него голова?..
   Отец хочет приобрести в своём наследнике если не ярого промышленника и коммерсанта, то хотя бы преуспевающего буржуа с образованием адвоката или инженера, умеющего расчётливо извлекать доходы из «дела». А сыну до отвращения претит и то и другое. Почему? Да прежде всего потому, что у всех людей, привязанных к этому «делу», он видит только безрадостную, обкраденную жизнь — только несчастье.
   «Да, так продолжаться не может! — повторяет Евгений самому себе. — Но где выход?»
   За городом поднимается зелёное полукружие предгорий, а ещё дальше и выше в вековом покое дремлет корона Кавказского хребта с ледяными шатрами вершин. Оттуда, должно быть, хорошо видно на все четыре стороны света. Там рождаются ветры, легенды и герои.
   Ветер до конца развеял в небе клочья облаков; беспорядочно обгоняя друг друга, они несутся на юг…
   Ветер, ветер носится над Россией. Ветер отчаяния и беды, ветер протеста и гнева и больших, но ещё смутных надежд. Ветер тысяча девятьсот второго года…
   Вечереет. Надо шагать домой. «Домой?» — с горькой иронией спрашивает Евгений себя. А больше идти некуда.

Пепел остывшего очага

 
Я ношусь во мраке, в ледяной пустыне.
Где-то месяц светит? Где-то светит солнце?
 
А. Блок

   С чего это началось?
   Как образовалась пропасть между отцом и сыном? И почему она с каждым годом углублялась?
   Клубок сложных отношений между Евгением Вахтанговым и его отцом таил в себе не одну человеческую трагедию…
   Чтобы найти верное освещение семейной истории, оставившей глубокий след в душе Евгения, нужно вернуться назад — заглянуть в годы его раннего детства.
   И, пожалуй, ещё дальше, в былое.
   Семидесятые годы прошлого века.
   По Военно-Грузинской дороге из Тифлиса к Владикавказу тащится фургон. Покачивается на выбоинах. Скрипят высокие деревянные колеса, обитые изношенной железной полоской. Среди домашней поклажи в глубине фургона торчит связка обёрнутых тряпкой малярных кистей, а внизу, между колёсами, болтаются ведра с краской. Из безжизненно опущенных, больших, со вздувшимися венами рук Саркиса Абрамовича Вахтангова свисают вожжи. Саркис погружён в тоскливые раздумья. По временам из его груди вырывается вздох, и, очнувшись, Саркис подгоняет идущую шагом усталую лошадь. Её копыта уныло отсчитывают по хрустящей щебёнке мгновенья, часы, дни… Молчат в фургоне дети Саркиса: старший Баграт, Катаринэ и Домна.
   Они оглушены обрушившимся на них горем.
   Дорога в безвестное будущее извивается змеёй, стиснутая голыми скалами и безднами. Всюду подкарауливают нависшие гранитные глыбы, они грозят новыми несчастиями, человека всюду поджидает неотвратимая беда.
   И кажется, что вокруг плетущегося фургона сами недра земли, корчась в муках, вздыбились, вывернув наружу суставы, кости, колени, внезапно задохнулись от боли и, онемев, взывают к небу.
   Но там, в далёкой вышине над головами, голубые клинья неба, разорванного криво-накосо острыми утёсами, тоже не приносят успокоения.
   Как вечный символ этих мест, висит над дорогой знаменитая скала «Пронеси, господи!».
   Страшен Кавказ для путников, подавленных невосполнимой утратой, для тех, кто потерял всякую надежду.
   Отчаяние Саркиса пугает детей и усиливает их собственную боль, тревогу и уныние. Они чувствуют — горе неумолимо гонит их навстречу новым бедам…
   Завтрашний день так же мрачен, как и то, что произошло вчера.
   Но надо жить. Надо как-то бороться, чтобы остаться в живых.
   Бегство Саркиса из Тифлиса его друзьям и соседям казалось безрассудным. Ну что ж, что умерла жена? С каждым может случиться. Но он не мог иначе. Его сердце разрывалось. С той минуты, как не стало горячо любимой подруги, его обычное существование не только потеряло весь смысл, оно сделалось для Саркиса непереносимым.
   Маляр-подрядчик, он был в весёлой столице Грузии достаточно обеспечен всем. Но бросил работу, запил горькую, наконец, роздал и продал всё, что можно было раздать и продать, распрощался с друзьями и с остывшим гнездом. Кинулся прочь из обжитых стен. Прощайте, шумные улицы! Навсегда прощай, Грузия!
 
 
   …И вот перед ними чужой, полурусский Владикавказ.
   Недавно ещё тихий захолустный городок отстраивается, расширяется на глазах, быстро меняет своё лицо. Саркис снова принимается за малярные подряды.
   Баграт помогает отцу, а по вечерам сгибается над книгами, которые ему от случая к случаю удаётся доставать. Экономя спички, учится расщеплять их в длину надвое. Экономя керосин, засиживается при мерцающем огоньке светильника. Книги подтверждают то, чему изо дня в день обучала его жизнь: власть над враждебной судьбой дают только деньги; ничто не бывает устойчивым, если нет богатства; без денег не может быть независимости и нет к человеку уважения.
   Отец подозрительно относится к увлечению сына книгами. Но что может старик противопоставить враждебному миру?.. С мужской нежностью Саркис старается охранить детей от новых, разрушающих влияний. Он свято оберегает в семье неписаные обычаи патриархальной старины и национальную обособленность. Неизменно носит высокую рыжую баранью шапку и армянское «каба» — нечто вроде кафтана. Неторопливо шагая по улице, маляр гордо смотрит поверх голов встречных русских и никому не. уступает дорогу, будь то хоть чиновник с царской кокардой на фуражке, русский поп или провинциальная франтиха.
   Саркис наивно полагает, что эта вызывающая национальная «холодная война» надёжно ограждает его личную независимость.
   А жизнь, конечно, смеялась над ним. Ничто не могло повернуть назад ход событий. Мало-помалу биография его семьи неотвратимо становилась частицей биографии города, переживавшего пору лихорадочного буржуазного развития.
   Началось с того, что Баграт поступил рассыльным к владельцу табачной фабрики и магазина, богатому купцу Василию Лебедеву.
   Смышлёный красивый юноша пришёлся хозяину по душе и вскоре сумел вызвать у него особые надежды.
   Была у Лебедева единственная дочь Ольга. Незадолго до смерти, тяжело заболев, он сказал Баграту, что хочет видеть его зятем и наследником. Так Баграт женился на Ольге Васильевне и стал владельцем всего предприятия.
   Он преуспел в то время, когда не только Северный Кавказ, но и вся Россия была захвачена быстрым развитием капитализма. Промышленные преобразования с каждым днём меняли лицо страны. И Баграт был одним из тех, кто не хотел, опустив вожжи, плестись в хвосте событий и вяло подчиняться чьей-то воле, будь она «божественной» или вполне земной… Всё, что он наблюдал вокруг, происходило отнюдь не по заветам покорности судьбе и не по заповедям доброты и любви к ближнему. У городских воротил действовали совсем иные страсти. И Баграт, когда наступил, наконец, его час, стал платить своему времени той же монетой. Мало того, он, по законам конкуренции, стремился где умом, где обманом и хитростью, но постоянно быть на переднем крае, всегда и во всём подчинять себе людей и даже вкладывает во все дела предприимчивость новатора.
   Сын упрямого Саркиса, с годами ставший Богратионом Сергеевичем, день ото дня увеличивает число рабочих на фабрике, ставит новое оборудование, заменяет мужской труд дешёвым женским, и, кажется, ему первому приходит в голову уже совсем по дешёвке воспользоваться горем и нищетой слепых. Он посадил их к конвейеру. Слепые схватывали одним ловким движением чутких пальцев ровно двадцать пять папирос — ни на одну больше, ни на одну меньше — и опускали их в коробку.
   Рабочий день длился не менее двенадцати часов и доходил до четырнадцати-пятнадцати. Другие фабриканты использовали детский труд, но Баграт обогнал конкурентов. Он рассчитал верно. Боявшиеся потерять жалкий кусок хлеба, незрячие рабы работали несравненно аккуратнее, чем непоседливые дети. Бесконечно чёрный трудовой день слепцов стоил Баграту совсем дёшево и был производительней.
   «Баграт — большой человек, деловой человек», — говорили про него. Властного, деспотичного фабриканта побаивались и уважали даже самые видные в городе денежные тузы. Это тешило тщеславие Ольги Васильевны: её отец не ошибся в выборе! И её женским призванием стала благоговейная покорность. Её вполне удовлетворяла судьба — судьба придаточной части предприятия, которое муж энергично вёл в гору. Никаких иных запросов у неё не было. Она старалась во всём угодить мужу, и ничто другое, происходившее на свете, не было в состоянии смутить души этой маленькой кругленькой женщины.
   Всё, что происходило в доме, глубоко оскорбляло чувства Саркиса. Он умел быть любимым и умел горячо любить, этот гордый, дряхлеющий филин, заточенный в домашнюю клетку. А тут ни о какой любви не было и речи. И Ольга — существо бескрылое и безликое — не вызывала у Саркиса ничего, кроме брезгливого безразличия. К тому же она была русской. Женившись на ней, сын изменил дедовским заветам. Да и вообще засилье русского духа в доме стало во всём брать верх: и в пересудах о конкурентах, и в самом языке, и в одежде, и в приготовлении кушаний… Впрочем, демонстративное обрусение не помешало Богратиону Сергеевичу стать ктитором (церковным старостой) местной армяно-григорианской церкви. Зачем? Нет, религиозным он не был. Но церковная община нужна коммерческому человеку для деловых связей.
   Саркис жил прошлым. Ломка патриархальных обычаев, вторгаясь в его неподвижный мир, наносила ему незаживающие раны.
   С сыном Саркис был на ножах. И одиночество, от которого он бежал из Тифлиса, настигло его теперь ещё злее.
   Баграт стал повторять родным и чужим, что его отец неотёсанный, выживший из ума «крро» — дикарь, мужлан, что он позорит семью.
   Жизнь старика становилась все горше. Наконец его перестали пускать к общему столу. Еду подавали отдельно в его камору. «Как собаке», — решил Саркис. Это было последним ударом.
   И вот однажды старик, ничего не объясняя, простился с давно уже вышедшими замуж Катаринэ и Домной. Можно было подумать, что он собирается в дальнюю дорогу. Так оно и было… На другой день Саркис заперся в своей комнатке и больше оттуда не вышел. Когда взломали дверь, его нашли в луже крови. Он зарезался перочинным ножом. Рана была нанесена в живот ниже рёбер, и смерть наступала медленно и мучительно.
   Единственной радостью в последние годы жизни Саркиса Абрамовича был внук, родившийся 1 февраля 1883 года.
   В большущих карманах у сурового, седого «папи» (дедушки) всегда были припасены для внука сласти. Угрюмые затравленные глаза по-стариковски теплели, когда он присматривался к ребёнку.
   И тот с любопытством тянулся к старику. Но растущей привязанности малыша и деда не было дано развиться…
   Жизнь в доме после трагического ухода Саркиса не стала веселей. А маленького Женю вскоре отослали в Тифлис к бедным родственникам. По его годам пора было оставить занятия с домашней учительницей, пора садиться за школьную парту.
   Дом опустел. Гнетущая тишина нависла во всех его углах. Младшим сёстрам Евгения строго-настрого было запрещено беспокоить отца, отвлекать его от священнодействия, когда он в полутёмном кабинете прикидывает на счетах растущие колонки рублей и копеек, множащихся от его операций. По распоряжению Богратиона Сергеевича несмелый смех и плач девочек ещё с колыбели подавлялся древним способом: надёжной соской с настоем мака.
   Одна из сестёр Евгения Вахтангова на склоне лет жила у него в Москве. Сознание этой женщины навсегда было окутано тёмной пеленой. Она сохранила инфантильность души, выбитой на всю жизнь из реальной действительности. В её детстве бабки говорили: этого не должно быть, если мак дают младенцам «в меру», но меру определяли по-своему…
   Прошло два года. За это время Женя в Тифлисе был принят в гимназию. Но житьё-бытьё мальчика у бедных родственников превратилось в безрадостную и бессмысленную службу. Его загрузили грязной работой по дому. Ни от кого он не видел ласки, ни в ком не встречал участия. Не прижился он и в холодных, казённых стенах гимназии. Среди одноклассников оставался чужаком. Внутренняя сосредоточенность мальчика понемногу переходила в замкнутость. Чувствительность — в отчуждение. Впечатлительность — в страдание. Он прослыл угрюмым маленьким нелюдимом, и от этого ещё больше хмурился и ещё острее его мучило одиночество. Наконец он так настойчиво запросился домой, что его вернули во Владикавказ…
   При возвращении в родительский дом всегда волнуют знакомые голоса дорогих воспоминаний и то, о чём мечталось, принимается, хотя бы отчасти, за сущее.
   Женя не был шумным подростком, он инстинктивно не любил громких излияний, улавливая в них нотку позы — она ему претила. Но в душе, как и каждый подросток, он с затаённой надеждой ждал человеческого согревающего общения.
   Тем более жестоким стало разочарование. Оно не охладило скрытого пыла его сердца. Но после первых радостных минут возвращения домой сознание необратимых потерь становилось с каждым годом все более беспощадным.
   Жизнь в семье превращалась в пытку страхом…
   Вот ждут к обеду отца. Можно привыкнуть к чему угодно, даже к ежедневному испугу, как привыкают обедать в один и тот же час. Но само внушение трепета не становится от этого менее тягостным.
   Уйти, избежать назначенной в этот час тихой казни нельзя. Обед — это обязательный для всех домочадцев обряд, когда семья встречается с Богратионом Сергеевичем, и все должны быть налицо.
   Домочадцы то и дело поглядывают на циферблат. Проходят два томительных часа. Богратиона Сергеевича задержали неотложные заботы на фабрике.