На следующее утро я встал чуть свет и собрался идти домой. На зимнем небе появился первый луч солнца, окрасивший снег в красноватый цвет. Деревья, росшие вдоль дороги, отбрасывали длинные тени, а по долине тянулся легкий туман.
   Чтобы остаться незамеченным, я шел по заметенной тропинке через лес. Сейчас эта дорожка казалась мне волшебной и самой красивой. Наверное, это происходило потому, что я возвращался домой, и именно родные места выглядели самыми красивыми в мире. Я знал, что, возможно, в последний раз прохожу здесь. Дойдя до середины леса, я остановился перед стадом молодых оленей. Они изумленно выглядывали на меня из-за темных деревьев, будто собираясь спросить, что я делаю здесь. Даже сейчас у меня перед глазами стоит олень, а рядом с ним – маленький олененок; они живут в своем тихом мирке. Я стоял, наблюдая за ними несколько минут. Олени уходили вглубь в поисках корма, и, когда их совсем не стало видно, я продолжил свой путь.
   Густой лес стал редеть, и вот я уже смог отчетливо разглядеть деревню, за которой находилась наша родная ферма. Встречая редких жителей, я расспрашивал их о русских, и они рассказывали, что захватчики еще не покинули деревню. Мне опять пришлось изменить маршрут, идя в обход по полю, где снег до сих пор лежал по колено. Как раз перед нашей деревней лежал бык, принадлежавший нашим соседям, которого застрелили русские.
   Без дальнейших приключений я наконец-то добрался до дома.

Глава 7

Окончательный переезд

   Не знаю, сколько прошло часов, прежде чем русские нанесли нам очередной «визит». Все произошло внезапно. Мы сидели возле печи. Мама пекла оладьи. Она первой увидела приближающихся русских и велела нам прятаться.
   Но было уже поздно.
   – Хайль Гитлер! – ерничая, прокричал капрал ГПУ, который был переводчиком. На наш с трудом выдавленный из себя ответ «Добрый день» капрал закричал: – Проходим по одному. – Мои младшие братья, четырнадцати и десяти лет, пошли вместе матерью. Я один остался объясняться с ними.
   Отдав паспорт переводчику, я произнес:
   – Я болен.
   В ответ они посмеялись надо мной и разорвали документ. Переводчик тряхнул меня, как пугало, а офицер дал мне пощечину. Уходя, они забрали меня с собой. Я не в силах был ничего поделать. Мне приказали идти следом за повозкой, в которой они сидели. Вместе со мной шли еще несколько человек, среди которых было несколько женщин.
   Меня охватило очень странное чувство тревоги. Казалось, на этот раз нет никакой надежды. Хотя переводчик объяснил, что нас забирают всего на несколько дней, я не верил им, как и в то, что снова вернусь домой.
   Но еще больше я был озабочен тем фактом, что всего несколько часов назад я вернулся домой и теперь был вынужден покидать его снова. Я просто не мог понять, почему все это должно было произойти со мной. Потом я узнал, что это был последний раз, когда русские появились в нашей деревне, чтобы забрать жителей в Советский Союз. Если бы у меня получилось спрятаться где-нибудь, возможно, моя жизнь пошла бы совсем по-другому. Но, с другой стороны, может, Богу было так угодно; испытания, выпавшие на мою долю, сделали меня более терпеливым, и за это я благодарен Господу.
   Но тогда я не знал, что со мной произойдет, и потому молча шел за повозкой вместе с остальными. Я думал о прошлом и о том, что ждет меня впереди. Что будет с нами? Мимо беспрерывно проезжали русские войска. Большинство из них ехали на новеньких джипах и армейских грузовиках, на дверях которых была надпись: «Сделано в США». По крайней мере 95 % русских транспортных средств, исключая телеги, запряженные лошадьми, были произведены в США. А вот пушки и остальное вооружение были сделаны в России. Когда эти колонны – иногда в несколько километров длиной – проезжали мимо нас, я подумал, что Германия проиграла войну экономически. Причем соотношение масштабов производства было не один к двум и даже не один к десяти, а, наверное, один к ста. В этот момент я отчетливо осознал, что это конец. Германии больше не было, ее стерли с лица земли, вырвали с корнем. Произошло то, что когда-то Гитлер обещал сделать с другими нациями.
   Пока мы шли по дороге, погруженные в невеселые мысли о своем будущем, переводчик в задней части повозки развлекался с девушками. Он делал это так, будто нас не существовало. Главной задачей русских было следить за нами, чтобы мы не сбежали. Куда, кстати, мы могли деться? Куда ни глянь, повсюду были русские. Предыдущий опыт научил меня, что нигде уже не пройдешь незамеченным.
   Небо затянуло тучами. Стало холодать. Погода и плен вогнали меня в депрессию. Мы проезжали по деревне, где увидели три подорванных русских танка. Несколько немецких сгоревших танков также стояли в поле. Как-то наша часть колонны сделала привал, так как охранник хотел настрелять уток себе для ужина. Застрелив двух, он велел перенести их в повозку. Наконец, пройдя по дороге несколько часов, мы добрались до столицы Прусской Голландии, которая оказалась также разорена. К тому времени, когда мы остановились для ночевки, уже стемнело. Мужчины стали искать места, где бы расположиться, чтобы отдохнуть, а женщины занялись приготовлением уток. Поужинав полусырыми птицами, мы заснули, насколько это можно назвать сном в подобных обстоятельствах. Мы пытались спать, но едва ли это было возможно. Русские веселились. Далеко за полночь их пение стало громче. Когда они уже сильно накачались водкой, то пришли за девушками, находящимися среди нас.
   Проснувшись утром, я чувствовал себя еще более уставшим, чем вечером. Все тело ныло и ломило. Тронувшись с места в 7.30 утра, мы промаршировали через весь город и пришли в деревню, где нас разместили в большом танцевальном зале какого-то клуба, заперев дверь.
   Я обвел взглядом помещение и обнаружил календарь, отпечатанный на старой газете. Этот самый календарь позднее стал моим верным спутником, таким, каким бывает дневник или ежедневник. Среди нас, пленников, было несколько немецких солдат, часть из которых отправили в город в тот же день. После их отъезда в помещении стало свободнее. Будучи членом гитлерюгенда, я был готов к лагерной жизни, поэтому не находил ситуацию критической. А вот для женщин, которые с детства привыкли спать на кроватях, эти условия оказались слишком жесткими.
   Всю ночь я молился Богу. Он один был моей последней надеждой в бесконечном море разочарований и разбитых иллюзий.
   На следующее утро охранники разбудили нас в семь часов. Я поежился и свернулся калачиком, замерзнув под тонким одеялом.
   – Встать и построиться! – дал распоряжения переводчик.
   По прибытии всех мужчин заперли на нижнем этаже барака, который и без того был переполнен. В небольшом помещении разместилось около трехсот человек. Женщин загнали наверх. Среди нас были представители всех слоев населения, имевшихся в Германии на тот момент: солдаты и офицеры, служившие в армии в различных чинах, простые жители из Восточной и Западной Пруссии, литовцы, эстонцы, латвийцы и балтийские немцы. Всех нас собрала здесь несправедливость, от которой страдал каждый.
   Ежедневным нашим рационом была маленькая порция недоваренного горохового супа. Но и эта еда была необходима, потому что не всем удалось прихватить из дома какие-либо продукты. Мое место находилось рядом с несколькими литовцами. Эти люди стали такими нервными, что постоянно кричали во сне. Если у кого-то был с собой кусок хлеба, то он не мог есть его, видя, что другие смотрят на него голодными глазами.
   Там на «голодном этаже» я встретил Герберта, одного из местных «вождей» гитлерюгенда. После того как он убежал из плена первый раз, русские снова его схватили, даже не позволив собрать вещи. Я выручил его, дав немного хлеба с ветчиной, а также предложил другим людям, сидевшим поблизости. Но я не мог накормить всех; мне нужно было хоть немного думать о себе. Съев совсем чуть-чуть, я отложил остальное, ожидая, что худшие времена еще впереди.
   Когда мы шли через лес к баракам и проходили мимо перевернутых повозок, оставшихся от отступающей немецкой армии, я поднял буханку хлеба, видимо выпавшую из одной из них. Нагнувшись, я увидел под телегой замерзшие тела двух немецких солдат, раздавленные русским танком; это зрелище повергло меня в ужас.
   На этот раз я присоединился к компании пожилых мужчин, работавших каменщиками. Мы сняли дверь с петель, положили ее на пол и использовали вместо кровати. Все же это было лучше, чем спать на цементном полу.
   Здесь мы были вынуждены оставаться шесть дней. В помещении становилось невыносимо душно, стоял смрад. Обстановка была кошмарной. Потом начали вызывать людей, которые уже находились здесь до нашего прихода. Не выражая никаких эмоций, мы наблюдали за ними, когда они проходили мимо, худые, как скелеты. Какое будущее уготовано им? И что ждет нас? Наконец подошла очередь Герберта. Он торопливо попрощался, и больше я никогда его не видел.
   Для остававшихся было непросто наблюдать за теми, кто уходил, потому что оставаться в переполненной комнате не было больше сил. Во всей этой сутолоке я потерял шапку. На следующий день подошел наш черед выходить, и я очень расстроился, так как мне нечего было надеть на голову. Чтобы не окоченеть от холода, мне пришлось надеть шаль. Когда охранник назвал мое имя, я пошел туда, где стояли мужчины, но он, увидев, куда я собрался, отправил меня на женскую половину. Я стянул платок, и все засмеялись, удивившись такому преображению.
   Нам устроили допрос, который на этот раз был немного грубее предыдущего. Когда я не признал обвинение офицера НКВД, что служил в армии, он принялся хлестать меня, будто провинившегося мальчишку. Я ничего не мог доказать ему, но и не мог также сказать, что был солдатом, потому что никогда им не являлся. Потом русский пробормотал что-то себе под нос и крикнул:
   – Убирайся отсюда!
   Другой охранник запер меня вместе с несколькими другими немцами в подвале. Я разровнял под собой уголь, находившийся там, чтобы сделать себе помягче так называемую «кровать», затем лег и попытался заснуть. Пожилой мужчина, лежавший рядом, сильно стонал от полученных побоев. Русский офицер сильно избил его, когда он отказался признать то, что был членом нацистской партии. Должно быть, он чувствовал нестерпимую боль, так долго продолжались его стоны.
   У НКВД были свои методы обращения с их жертвами. Одного сорокалетнего фермера, видимо, в чем-то заподозрили.
   На допросе ему задали вопрос:
   – Состояли ли вы когда-либо в партии?
   – Нет!
   – Не лгать!
   – Действительно я никогда не был в партии!
   Но когда фермера обыскали, у него в кармане нашли партийный значок. За столь очевидную улику его безжалостно избили. Факт находки занесли в протокол, и он был сослан как «политический».
   Позднее фермер рассказал мне, что его подставили. Когда охранник сопровождал его на допрос, он почувствовал руку в своем кармане. Сначала он подумал, что охранник хочет что-нибудь украсть у него, но потом фермер осознал, что, возможно, его хотят уличить в чем-то.
   Спустя какое-то время меня вместе с другими немцами вывезли в другое место и поселили на чердаке какого-то дома в городе. Здесь впервые нам дали хлеб: по два куска каждому. Там мы провели только одну ночь, а на вторую нас перевели в другую комнату.
   Когда мы проснулись следующим утром, то услышали звук моторов грузовиков и постоянные гудки. Выглянув в окно, я увидел бесконечную колонну машин американского производства с русскими водителями за рулем. Некоторые стояли на дороге по два-три человека, курили и разговаривали.
   Нам дали приказ забрать вещи и спуститься вниз. Мы собрали свои немногочисленные принадлежности, запихнув одеяла в рюкзаки. Целые вереницы людей выходили из домов, а охранники, держа под прицелом людей, направляли их и считали, когда они поднимались в машины. В каждой машине умещалось тридцать человек и один охранник.
   Мы ехали в страшной тесноте; очевидно, нас перевозили, как скот. Мы проезжали населенные пункты, города и деревни Западной и Восточной Пруссии, которая совсем недавно процветала. Сейчас эта местность напоминала огромную мусорную свалку. Особенно пострадали города покрупнее. Нас провезли через Морунген, известнейший город Восточной Пруссии, потому что здесь родился философ Иоганн Готфрид фон Гердер. На закате мы проехали Либштадт и Гутштадт. Потом наступившая ночь скрыла все под своим покровом, и только тусклый лунный свет немного освещал дорогу. Тишина, заполнявшая пространство, была похожа на смерть. Упорная борьба между русскими и 4-й армией сровняла города с землей. Только несколько огней виднелись вдалеке, а эти большие торговые центры теперь не существовали. Невозможно передать словами, каково было созерцать обездоленную и растоптанную родину.

Тюрьма

   Поездка казалась бесконечной. Дрожа от холода, я пытался согреться, укутавшись в пальто. Оно являлось слабой защитой от холода. Мы уезжали все дальше и дальше и к полуночи въехали в другой город, незнакомый мне. В свете фар грузовика мы увидели большой дом из красного кирпича с большими воротами. Нам приказали вылезать. Очевидно, подошел конец нашему путешествию. Выпрыгнув из машин, мы пытались размять руки и ноги, которые стали деревянными за четырнадцать часов. Прошла целая вечность, прежде чем мы добрались до Инстербурга.
   После того как все вылезли из грузовиков, нас построили в колонну и повели в тюрьму Инстербурга. Поднявшись по ступеням, мы оказались в зале суда. Но вместо судей перед нами стояли двенадцать советских офицеров. Офицер зачитывал наши имена, называя персональный номер каждого. Когда назвали мое имя, я сделал шаг вперед. Нас увели в другое помещение.
   Ужасное зловоние наполнило его, потому что многие пленники справили естественную нужду своего организма, воспользовавшись возможностью, впервые появившейся у них за четырнадцать часов. Я боялся, что русские отреагируют на это гневно, но они, казалось, не обратили на это внимания. Они смотрели на нас как на рабов или как на животных. Никто из нас не знал, что будет впереди.
   В глубине души я надеялся, что меня могут отправить обратно домой. Но, видя, что ни для кого не делается исключений, я понял, что и мне не будет поблажек. А это значило, что шестнадцатилетний подросток будет выполнять точно такой же объем работы, что и взрослый человек. Вместе с другими людьми меня загнали в и без того уже переполненную комнату, и с удовлетворенным лицом охранник захлопнул за нами дверь.
   Из-за двухсот или трехсот человек, оказавшихся в столь маленьком пространстве, очень скоро стало совсем нечем дышать. Возле двери располагался так называемый туалет. Зловоние висело в воздухе. Кроме того, было нестерпимо жарко. Я разделся, оставшись в одних плавках, но это мне не помогло. Несколько пленных солдат, сидевших у окна, попытались открыть его, но оно оказалось наглухо забито. Охранники, услышав какой-то шум, сделали несколько предупредительных выстрелов в воздух.
   Я попробовал найти место, чтобы присесть, но это оказалось невозможным. Едва хватало места, чтобы стоять. Когда мои глаза привыкли к темноте комнаты, я огляделся. Лишь отраженный снегом из окна свет позволял различать очертания многих людей, находившихся здесь.
   В конце концов наступил момент, когда я не смог больше стоять. Я ничего не ел целый день и очень ослаб. У меня подкосились ноги, и я упал, но очень скоро меня стукнули каблуком, заставив подняться, придя в себя.
   – Это мое место! – закричал мужчина. – Я пришел сюда раньше.
   – Ты не уважаешь старших, – поддержал его другой.
   – Даже не пытайся снова здесь сесть! – завопил третий.
   Я был не единственным, кому не удалось найти место, чтобы присесть. Я пробормотал:
   – Извините, я просто не мог больше стоять.
   Снова послышалось ворчание в мой адрес, но мне было не до этого. Я пытался хоть немного изменить положение тела, переминаясь на ноющих ногах.

Новые друзья

   – Посмотри, – произнес кто-то, – ты наступаешь мне на ноги.
   Я посмотрел на мужчину, который только что произнес эту фразу.
   – Он постоянно наступает кому-нибудь на ноги, – услышал я еще чей-то шепот.
   – Ему нужно сесть, – снова ответил первый.
   По его тону я почувствовал, что, возможно, наконец-то мне удастся присесть.
   – Подвиньтесь немного, и парень сможет втиснуться.
   Он подтолкнул двух ребят, сидевших рядом. Наконец я смог сесть. Невозможно рассказать, какое облегчение я почувствовал в тот момент.
   Всматриваясь в лицо своего спасителя, я спросил:
   – Как тебя зовут?
   – Ханс. – Он ухмыльнулся, а потом добавил, что из Сакаса, местечка во Фришес-Хафф – заливе в Балтийском море.
   – Я знаю, где это. Я был там в детстве; как раз тогда цвела вишня. Мы ходили купаться на залив. Это очень красивое место.
   – Да, это точно, – сказал Ханс. – Ты бы видел сейчас нашу деревню, загаженную русскими солдатами. Видишь того парня? – Он показал в сторону окна.
   Я кивнул.
   – Вон того, в шапке?
   – Да, – прошептал Ханс.
   – Так вот, его брата убили.
   – А что произошло?
   – Это тяжелая история. Русские хотели изнасиловать его жену, а он вступился. Тогда они расстреляли его, а потом… – Ханс замолчал. Ему не нужно было продолжать.
   Мы помолчали немного.
   Потом я спросил Ханса, кто другие ребята, попавшие в плен вместе с ним. Ульрих и Гюнтер, шестнадцати и семнадцати лет, до сих пор еще учились в школе.
   Мы заговорили о последних днях, проведенных дома, о том времени, которое изменило нашу жизнь полностью, как никакие другие события, происходившие до или после этого. В соседней деревне с той, где жил Ханс, погибло около тридцати мужчин, в большинстве своем фермеры. Их всех расстреляли.
   – У тебя есть какая-нибудь еда? – спросил Ханс.
   – Да, – ответил я честно, несмотря на появившееся желание соврать. – Я случайно нашел на дороге буханку хлеба, а мать дала с собой два килограмма ветчины. Ее я уже съел.
   – Отлично. Может, ты дашь нам по куску, а мы поделимся с тобой колбасой. Ни у кого из нас нет хлеба; дома ничего не оставалось из еды, когда нас забирали.
   – Хорошо, идет, – ответил я и, достав хлеб, разломил его на несколько частей.
   – У меня нет даже колбасы, чтобы дать тебе, – произнес Ульрих.
   Ханс утешил его:
   – Не беспокойся, и на твою долю хватит. Мы были друзьями перед тем, как пришли русские, но и теперь ничего не изменилось.
   Потом Ульрих достал из кармана расческу.
   – Что ты собираешься делать? – засмеялся над ним Ханс.
   – А может, я собираюсь отдать ее Хорсту. Вдруг у него нет, а у меня, между прочим, две.
   – Ты угадал, – сказал я. – В тот день, когда они пришли, я переодел брюки и забыл переложить расческу в другой карман. Так что, если ты предлагаешь, я не откажусь.
   Ханс, бесспорный лидер в нашей компании, был высоким и стройным парнем, с дружелюбным лицом. Съев свои бутерброды, если их было можно так назвать, мы этим символическим ужином скрепили нашу дружбу.
   Люди, переполнявшие комнату, вынуждены были толкать друг друга, так как условия не позволяли двигать руками и ногами, не задевая соседа. Те, кто, как и я, оказались здесь позднее, были вынуждены подвергаться нападкам со стороны сидящих.
   Я видел, что Ханс о чем-то задумался, а потом его лицо просветлело.
   – Место, где сидит каждый из нас, можно на время уступить тому, кто стоит рядом, и так меняться.
   – Неплохая мысль, – поддержал Ульрих. – Но кто встанет первым? Я не хочу, потому что я первым занял свое место.
   – Нет, так не пойдет, – сказал Ханс. – Ты же видел, как упал Хорст.
   Ульриху не понравилась эта затея, но я считал, что это хорошая идея, и потому не имел возражений. Ульрих сдался, встал первым почти на час.
   Я попытался вытянуться на полу, но заснуть было почти невозможно. Когда я, наконец, задремал, кто-то потряс меня за плечо и разбудил. Я был готов разразиться бранью, но тут услышал голос:
   – Теперь твоя очередь.
   Я вспомнил наш уговор и поднялся, чтобы освободить место.
   Вскоре все разговоры прекратились. Ночью дышать стало легче. Под утро русские принесли немного еды. Они велели поделить продукты между собой, но несколько поляков, которые лежали поблизости к двери, большую часть забрали себе, так что тем, кто находился в противоположном конце помещения, не досталось практически ничего. Для меня это было не столь страшно, как для других, потому что я еще имел в запасе немного хлеба и около килограмма ветчины.
   
Конец бесплатного ознакомительного фрагмента