Страница:
![](/books/00/16/48/00164839/i_005.jpg)
Забегая вперед, отметим, что важнейшую роль в попытках СС взять под контроль кадры коллаборационистов сыграл план «Цеппелин», разработанный осенью – зимой 1941 г. под руководством Хайнца Грейфе – начальника вышеупомянутого отдела IV C Шестого управления РСХА. План предусматривал создание специального разведывательно-диверсионного органа под условным наименованием «Предприятие Цеппелин-21». Это подразделение было призвано в короткие сроки («действие операции должно быть достигнуто уже к следующему наступлению») подготовить завербованных агентов для поддержки антисталинских оппозиционных групп, организации пропаганды, разведки, саботажа и создания повстанческих групп (разумеется, меры по разложению тыла отступающей Красной армии предпринимались и до этого, однако теперь масштаб этих мероприятий требовалось максимально увеличить).
Агентуру предлагалось подбирать, главным образом, среди военнопленных, однако допускалась возможность использования гражданских лиц из оккупированных районов, а также «активных и надежных лиц» из числа эмигрантов.
Грейфе отмечал: «Нельзя ограничиться десятками групп для разложенческой деятельности, они для советского колосса являются только булавочными уколами. Нужно забрасывать тысячи. Это необходимо еще и потому, что даже при самом тщательном обучении и отборе агентуры следует считаться с тем, что большой процент ее ненадежен, часть ее является сознательно предательским элементом, часть отсеется как неспособная»[25].
Особое внимание Грейфе уделил «реальным предпосылкам» операции: «Забрасываемым агентам должна быть внушена мысль о том, что они выполняют правильное, необходимое для них самих дело. Для этого требуется не только материальное обеспечение, но и обещание положительного разрешения национального, социального и религиозного вопросов». Особо подчеркивалось, что «эта пропаганда не должна в очень сильной степени расходиться с действительностью на оккупированной территории. От этого зависит успех операции».
В качестве «национальных лозунгов» для русских предлагалось обещать последним «национальную свободу под немецкой защитой», «охрану старой русской культуры» и «невозвращение царя и крупных помещиков». В социальном плане «необходимо явно выраженное положительное отношение к введению в будущем единоличного хозяйства, особенно в деревне». В качестве религиозной программы требовалось обещание «свободы вероисповедания любой религии» и «защиты религиозных обрядов». Кроме того, отмечалось, что «впредь нельзя говорить о Востоке как о “колонии” Германии или Европы»[26].
План Грейфе был одобрен А. Гитлером 10 января 1942 г., а в марте были утверждены организация и штаты «Цеппелина»[27]. Подразделение получило статус специального реферата VI C/Z управленческой группы С VI управления РСХА. «Цеппелин» возглавил сам Х. Грейфе[28].
Таким образом, вопреки распространенному мнению русские эмигранты без особого труда могли включиться в пропагандистскую и разведывательно-диверсионную работу на оккупированных территориях, разумеется, при условии изъявления лояльности в отношении нацистских властей. В то же время в самом начале войны речь еще не шла о привлечении национальных кадров непосредственно к вооруженной борьбе с СССР, т. к. высшее германское военно-политическое руководство отрицательно относилось к подобной перспективе[29].
Так, еще 3 марта 1941 г. в дневнике штаба оперативного руководства Верховного командования вермахта (Oberkommando der Wehrmacht, ОКВ) была сделана запись о целях создания оккупационного режима на территории СССР. Среди прочего в документе отмечалось: «Социалистические идеи в нынешней России уже невозможно искоренить. Эти идеи могут послужить внутриполитической основой при создании новых государств и правительств. Еврейско-большевистская интеллигенция, представляющая собой угнетателя народа, должна быть удалена со сцены. Бывшая буржуазно-аристократическая интеллигенция, если она еще и есть, в первую очередь среди эмигрантов, также не должна допускаться к власти. Она не воспримется русским народом и, кроме того, она враждебна по отношению к немецкой нации…»[30]
21 мая 1941 г. председатель Объединения русских воинских союзов (ОРВС) генерал-майор Алексей Александрович фон Лампе подготовил обращение на имя главнокомандующего сухопутными войсками, генерал-фельдмаршала Вернера фон Браухича о предоставлении в распоряжение германского командования всех сил ОРВС. Ответа он не получил, что и понятно, ведь в тот момент нацисты де-юре продолжали оставаться союзниками большевиков. Их формальное согласие с предложениями фон Лампе, скорее всего, тут же стало бы известно советской разведке. Впрочем, после начала боевых действий Браухич все же ответил Лампе, сообщив тому, что участие эмигрантов в войне против СССР не предусматривается. Тем не менее 17 августа 1941 г. фон Лампе выпустил приказ по Объединению, разрешавший членам организации действовать в складывающейся обстановке самостоятельно, «поддерживая… с ним регулярную связь»[31].
![](/books/00/16/48/00164839/i_006.jpg)
Все это время продолжались переговоры с представителями вермахта, разведывательных служб и прочих нацистских структур о привлечении белоэмигрантов в немецкую армию. В конечном итоге они окончились положительно, поскольку в НСДАП, Министерстве оккупированных восточных территорий и в германском военном ведомстве нашлось немало прагматично мыслящих сотрудников, не отвергавших возможности активного привлечения эмигрантов. Так, в мае 1941 г. начальник отдела «Иностранные армии Востока» (Fremde Heere Ost), полковник Эберхард Кинцель пригласил русских офицеров-эмигрантов, чтобы обсудить вопрос об обеспечении вермахта переводчиками, и большая часть приглашенных ответила на предложение согласием[32].
Очень значительная работа по привлечению эмигрантов в немецкую армию в качестве переводчиков была проделана представителями Русского общевоинского союза (РОВС, германский отдел организации был с 1938 г. переименован в Объединение русских воинских союзов). Бывший член РОВС, генерал-майор Русской императорской и Белой армий Владимир Петрович Бресслер на послевоенном допросе показал: «С 1941-го до середины 1943 года “РОВС” снабжал немецкую армию переводчиками. Часть “ровсовцев” была мобилизована на фронт и принимала участие в боях против Красной армии… Из офицерского союза в качестве переводчиков в немецкую армию вступили: штабс-капитан Домбровский-Корсак, полковник Гаусман, капитан Шпакович, подпоручик Андреев, есаул Слепцов, подполковник Кромиади… На фронт ушло много членов “РОВСа”. Основной контингент брался из “Балтийского союза”, который по своей численности достигал 400 человек»[33].
Вербовку эмигрантов для работы в интересах вермахта, СД и абвера осуществляли также уже упоминавшееся Управление делами русских беженцев в Германии (Russische Vertrauensstelle in Deutschland) во главе с генералом Бискупским и аналогичное по задачам Управление делами русских эмигрантов во Франции (Vertrauensstelle der Russischen Emigranten in Frankreich) во главе с Юрием Сергеевичем Жеребковым[34]. Так, последний выпустил специальное «Оповещение», которое объявляло начало отбора добровольцев-эмигрантов на советско-германский фронт. При этом запрещалась любая антигерманская деятельность. С начала войны против СССР Жеребков и начальник французского отдела РОВС, генерал Николай Николаевич Головин зарегистрировали более полутора тысяч заявлений от офицеров, желавших безоговорочно участвовать в борьбе против большевизма[35]. В то же время Управление Бискупского, по оценкам немецкой исследовательницы Бетины Доденхофт, призвало для работы в качестве переводчиков вермахта примерно 1200 эмигрантов[36].
Помимо этого, в мобилизацию русских изгнанников включился целый ряд эмигрантских политических организаций, о чем речь пойдет несколько ниже.
В общей сложности за весь период Второй мировой войны через эмигрантские воинские формирования в составе германской армии прошли, по разным оценкам, от 12 до 20 тыс. человек[37]. При этом стоит оговориться, что с июня 1942 г. отправка офицеров-эмигрантов на Восток, за исключением сотрудников абвера и СД, на несколько месяцев практически прекратилась. В директиве ОКВ № 46 от 18 августа 1942 г. («Руководящие указания по усилению борьбы с бандитизмом на Востоке») запрещалось участие эмигрантов в формированиях из местного населения[38]. К концу лета большинство эмигрантов были отозваны с Восточного фронта. Некоторые из них, правда, позднее вновь вернулись на оккупированные территории СССР, о чем мы расскажем ниже на примере ряда офицеров РННА.
В любом случае можно вполне согласиться с мнением историка С. Чуева, который отмечает: «Все измышления и указания гитлеровского руководства о недопущении эмигрантов к борьбе на Восточном фронте попросту игнорировались инстанциями на местах. Армейские структуры, органы абвера и СД активно использовали белоэмигрантов в своих целях»[39].
В числе этих эмигрантов были и те, которые в начале 1942 г. составили командное звено Русской национальной народной армии…
Германская разведка и советские военнопленные
В ходе войны в немецкий плен попало приблизительно 5,7 миллиона военнослужащих Рабоче-крестьянской Красной армии (РККА)[40].
Известное число рядовых красноармейцев, командиров и даже политработников РККА, руководствуясь различными причинами, сдались в плен добровольно. При этом некоторые из них выразили желание воевать против сталинского режима на стороне вермахта. Хотя первоначальные установки германского военно-политического руководства не предполагали сколь-нибудь активного привлечения советских военнопленных к боевым действиям, командиры и командующие на местах охотно использовали возможность использования добровольцев из числа пленных. Большинство их в первый период войны служили на вспомогательных должностях (шоферов, конюхов, разнорабочих, подносчиков боеприпасов и проч.), получив наименование «хиви» (от нем. Hilfswillige – добровольные помощники). Вооруженные коллаборационисты, число которых со временем становилось все больше, попадали в категорию Freiwillige (добровольцы).
Бывший начальник отдела «Иностранные армии Востока» (в 1942–1945 гг.) Рейнхард Гелен в своих мемуарах свидетельствует: «Наши войска, руководствуясь естественным чувством самосохранения, стали на фронте самостоятельно принимать необходимые меры – без разрешения высокого командования. Поскольку восстановление людских потерь все больше запаздывало, а для освоения огромных пространств России требовалось все больше солдат, в немецкие подразделения для выполнения вспомогательных функций стали привлекаться добровольцы – русские, украинцы и представители других российских народов. Точное число волонтеров установить невозможно, так как командиры подразделений во многих случаях не сообщали об этом вышестоящим начальникам. Летом 1942 г. таких добровольцев было от 700 тысяч до 1 миллиона. Некоторые из них участвовали в боях в составе немецких подразделений против Красной армии»[41].
Начальник отдела ОКХ «Иностранные армии Востока» (с 1942 г.) Р. Гелен
Основным резервом пополнения немецких войск коллаборационистами из указанной категории служили лагеря военнопленных. Именно из бывших советских пленных было сформировано большинство русских частей и подразделений на стороне Рейха (не исключение и предмет нашего исследования – Русская национальная народная армия). По оценкам немецкого историка Кристиана Штрайта, около 1 миллиона пленных были выпущены из лагерей «главным образом, в обмен на согласие служить в вермахте в качестве “желающих помочь” (Hilfswillige)»[42]. Исследователи И. Дугас и Ф. Черон делают важное уточнение: «Хиви набирались… из пленных и перебежчиков… При наборе в хиви принцип добровольности часто нарушался. В немецких дивизионных документах встречается выражение “zu Hilfswilligen ernannten” – назначены добровольными помощниками. Кроме пленных, среди хиви был какой-то процент гражданских лиц с оккупированной территории»[43].
Следует заметить, что лагеря военнопленных находились в ведении вермахта вплоть до осени 1944 г., когда они были переданы под юрисдикцию СС. Незадолго до начала Второй мировой войны был создан отдел по делам военнопленных (Abteilung Kriegsgefangenenwesen), который подчинялся Общему управлению главного штаба вермахта при ОКВ (Allgemeine Wehrmachtsamt), во главе с генерал-лейтенантом Германом Рейнеке[44]. Отделу принадлежали лагеря на территории Германии и Генерал-губернаторства. Лагеря для военнопленных в прифронтовой полосе и оперативных зонах находились в ведении Верховного командования сухопутных войск (Oberkommando der Heeres, ОКХ). Существовало несколько типов лагерей: дулаги (Durchgangslager) – пересыльные лагеря; шталаги (Stammannschaftslager) – стационарные лагеря для рядового и сержантского состава; офлаги (Offizierlager) – офицерские лагеря; штрафлаги (Strafgefangenlager) – штрафные лагеря; хайлаги (Heimkehrerlager) – лагеря для больных[45].
Известно, что отношение советского руководства к военнослужащим РККА, попавшим в плен, было не менее чудовищным, чем отношение к ним со стороны нацистов. По сути, еще в предвоенное время рядовым красноармейцам и командирам внушалось, что «плен – это измена Родине. Нет более гнусного и мошеннического деяния…»[46]. Как отмечает историк П. М. Полян, «плен рассматривался как тяжкое воинское преступление, наравне с прямым переходом или перелетом на сторону врага, считавшееся разновидностью измены Родине и каравшееся, соответственно, высшей мерой наказания – расстрелом с конфискацией имущества»[47].
СССР не признавал Гаагской конвенции о законах и обычаях сухопутной войны 1907 г. и не ратифицировал Женевской конвенции об обращении с военнопленными 1929 г. Справедливости ради следует признать, что Советским Союзом была ратифицирована Женевская конвенция об участи больных и раненых 1929 г., а в июле 1941 г. советское правительство все же предложило Германии придерживаться Гаагской конвенции 1907 г. (германское руководство отвергло это предложение, ибо победа на Востоке тогда казалась весьма близкой)[48]. Однако эти меры в реальности надо однозначно признать лишь пропагандистским демаршем, рассчитанным на реакцию западных держав.
На деле судьба пленных нисколько не волновала Сталина, подтверждением чему служит приказ Ставки Верховного Главнокомандования № 270 об ответственности военнослужащих за сдачу в плен и оставление врагу оружия (от 16 августа 1941 г.). В соответствии с этим документом все командиры и политработники, сдавшиеся в плен, рассматривались как дезертиры. При поимке их надлежало расстреливать на месте перед строем. Их семьи подлежали аресту, а семьи попавших в плен солдат лишались государственной поддержки[49].
Отдельные военачальники шли еще дальше этого приказа. Так, в шифрограмме № 4976 командующего Ленинградским фронтом Г. К. Жукова (от 28 сентября 1941 г.) указывалось: «Разъяснить всему личному составу, что все семьи сдавшихся врагу будут расстреляны и по возвращении из плена они также будут все расстреляны»[50].
Советская пропаганда с первых дней войны формировала резко негативное отношение ко всем военнослужащим, оказавшимся в плену, невзирая на обстоятельства их пленения. Передовица газеты «Красная звезда» от 6 сентября 1941 г. оканчивалась такими словами: «Сдача в плен немецко-фашистским мерзавцам – позор перед народом, перед своими товарищами, своими женами, детьми, преступление перед родиной»[51].
Все это – вкупе с зачастую нечеловеческими условиями в немецких лагерях – отчасти объясняет тот факт, что внушительная часть военнослужащих РККА, попавших в плен, предпочла поступить на службу к немцам… Немецким вербовщикам из вермахта и спецслужб, а также их помощникам-коллаборационистам не составляло особого труда убедить многих в том, что добровольное присоединение «к борьбе против еврейского большевизма» является единственной альтернативой смерти.
Как уже отмечалось, первоначальные планы германского руководства в отношении советских военнопленных не предусматривали привлечения последних к борьбе с СССР. Более того, в приказах, касавшихся обращения с военнопленными, декларировалось, что «большевистский солдат» крайне опасен и коварен, он «утратил всякое право, чтобы с ним обращаться, как с честным солдатом», и т. д. В приказе ОКВ от 8 сентября 1941 г. говорилось, что применение оружия против советских военнопленных считается, «как правило, законным». Помимо этого, в середине июля 1941 г. было подписано соглашение между ОКВ и РСХА о необходимости с помощью эсэсовских команд выявлять «неприемлемые» в политическом и расовом отношении элементы среди военнопленных[52].
Впрочем, с первых же дней войны среди немецких военных и разведчиков начали проявляться настроения, оппозиционные вышеприведенным установкам. Так, в приказе командующего 47-м (XLVII) танковым корпусом Иоахима Лемельзена от 25 июня 1941 г. констатировалось: «Я обнаружил, что имеют место бессмысленные расстрелы как пленных, так и гражданских лиц. Русский солдат, который храбро сражался и взят в плен в форме, имеет право на пристойное обращение. Мы хотим освободить гражданское население от ига большевизма, и мы нуждаемся в рабочей силе… Эта инструкция ничего не меняет в отношении приказа фюрера об искоренении партизан и большевистских комиссаров»[53].
Колонна советских военнопленных направляется в германский тыл. Август 1941 г.
Барон Владимир Каульбарс на допросе в 1944 г. заявил, что в начале войны в «национальную русскую добровольческую армию… для борьбы против большевизма» можно было привлечь 80 % советских военнопленных[54].
В любом случае разведчики из абвера и СД с первых дней войны включились в работу по вербовке коллаборационистов в лагерях для военнопленных.
И. Дугас и Ф. Черон пишут, что в штатах лагерного персонала имелись офицеры абвера и некоторое время представители СД: «Между офицерами абвера и СД существовало определенное соперничество, но не всегда. Нередко эти два учреждения находились в остро враждебных отношениях»[55].
17 июля 1941 г. Гейдрих подписал оперативный приказ № 8, адресованный командам полиции безопасности и СД «Об отношении к советским военнопленным». Несмотря на то что основной объем документа посвящен механизму экзекуций над политически враждебными категориями советских военнопленных, глава РСХА также требует от своих подчиненных выделять среди русских, находящихся в лагерях, лиц, «заслуживающих доверия… которых поэтому можно будет использовать в операциях по восстановлению оккупированных областей». Здесь же говорится, что «заслуживающих доверия лиц следует вначале привлечь к работе по фильтрации и к исполнению других заданий руководства лагеря… Если они оказываются подходящими для операций по восстановлению в оккупированных областях, то следует отказывать ходатайству об их возвращении на родину только в том случае, если они представляют интерес для контрразведывательной службы». В приложении 2 к этому приказу специально оговаривается, что необходимо находить среди пленных элементы, заслуживающие доверия, «невзирая даже на то, что речь идет о коммунистах»[56].
27 августа и 12 сентября 1941 г. Гейдрих подписал дополнительные директивы, касающиеся основных направлений деятельности команд полиции безопасности и СД в лагерях для военнопленных. В частности, во втором из указанных документов еще раз подчеркивалось, что «задачей оперативных команд полиции безопасности и СД является выявление не только подозрительных элементов, а также и тех надежных элементов вообще, которые могут пригодиться для восстановительной работы в Восточных областях… Я предписываю, чтобы в еженедельных отчетах обращали внимание на пункт “4” (число выявленных лиц, не внушающих подозрения). О военнопленных, не внушающих подозрения, которые перед этим занимали в советско-русском хозяйстве руководящие посты, следует особо указывать на отрасль их работы и последнее место службы»[57].
Известное число рядовых красноармейцев, командиров и даже политработников РККА, руководствуясь различными причинами, сдались в плен добровольно. При этом некоторые из них выразили желание воевать против сталинского режима на стороне вермахта. Хотя первоначальные установки германского военно-политического руководства не предполагали сколь-нибудь активного привлечения советских военнопленных к боевым действиям, командиры и командующие на местах охотно использовали возможность использования добровольцев из числа пленных. Большинство их в первый период войны служили на вспомогательных должностях (шоферов, конюхов, разнорабочих, подносчиков боеприпасов и проч.), получив наименование «хиви» (от нем. Hilfswillige – добровольные помощники). Вооруженные коллаборационисты, число которых со временем становилось все больше, попадали в категорию Freiwillige (добровольцы).
Бывший начальник отдела «Иностранные армии Востока» (в 1942–1945 гг.) Рейнхард Гелен в своих мемуарах свидетельствует: «Наши войска, руководствуясь естественным чувством самосохранения, стали на фронте самостоятельно принимать необходимые меры – без разрешения высокого командования. Поскольку восстановление людских потерь все больше запаздывало, а для освоения огромных пространств России требовалось все больше солдат, в немецкие подразделения для выполнения вспомогательных функций стали привлекаться добровольцы – русские, украинцы и представители других российских народов. Точное число волонтеров установить невозможно, так как командиры подразделений во многих случаях не сообщали об этом вышестоящим начальникам. Летом 1942 г. таких добровольцев было от 700 тысяч до 1 миллиона. Некоторые из них участвовали в боях в составе немецких подразделений против Красной армии»[41].
![](/books/00/16/48/00164839/i_007.jpg)
Основным резервом пополнения немецких войск коллаборационистами из указанной категории служили лагеря военнопленных. Именно из бывших советских пленных было сформировано большинство русских частей и подразделений на стороне Рейха (не исключение и предмет нашего исследования – Русская национальная народная армия). По оценкам немецкого историка Кристиана Штрайта, около 1 миллиона пленных были выпущены из лагерей «главным образом, в обмен на согласие служить в вермахте в качестве “желающих помочь” (Hilfswillige)»[42]. Исследователи И. Дугас и Ф. Черон делают важное уточнение: «Хиви набирались… из пленных и перебежчиков… При наборе в хиви принцип добровольности часто нарушался. В немецких дивизионных документах встречается выражение “zu Hilfswilligen ernannten” – назначены добровольными помощниками. Кроме пленных, среди хиви был какой-то процент гражданских лиц с оккупированной территории»[43].
Следует заметить, что лагеря военнопленных находились в ведении вермахта вплоть до осени 1944 г., когда они были переданы под юрисдикцию СС. Незадолго до начала Второй мировой войны был создан отдел по делам военнопленных (Abteilung Kriegsgefangenenwesen), который подчинялся Общему управлению главного штаба вермахта при ОКВ (Allgemeine Wehrmachtsamt), во главе с генерал-лейтенантом Германом Рейнеке[44]. Отделу принадлежали лагеря на территории Германии и Генерал-губернаторства. Лагеря для военнопленных в прифронтовой полосе и оперативных зонах находились в ведении Верховного командования сухопутных войск (Oberkommando der Heeres, ОКХ). Существовало несколько типов лагерей: дулаги (Durchgangslager) – пересыльные лагеря; шталаги (Stammannschaftslager) – стационарные лагеря для рядового и сержантского состава; офлаги (Offizierlager) – офицерские лагеря; штрафлаги (Strafgefangenlager) – штрафные лагеря; хайлаги (Heimkehrerlager) – лагеря для больных[45].
Известно, что отношение советского руководства к военнослужащим РККА, попавшим в плен, было не менее чудовищным, чем отношение к ним со стороны нацистов. По сути, еще в предвоенное время рядовым красноармейцам и командирам внушалось, что «плен – это измена Родине. Нет более гнусного и мошеннического деяния…»[46]. Как отмечает историк П. М. Полян, «плен рассматривался как тяжкое воинское преступление, наравне с прямым переходом или перелетом на сторону врага, считавшееся разновидностью измены Родине и каравшееся, соответственно, высшей мерой наказания – расстрелом с конфискацией имущества»[47].
СССР не признавал Гаагской конвенции о законах и обычаях сухопутной войны 1907 г. и не ратифицировал Женевской конвенции об обращении с военнопленными 1929 г. Справедливости ради следует признать, что Советским Союзом была ратифицирована Женевская конвенция об участи больных и раненых 1929 г., а в июле 1941 г. советское правительство все же предложило Германии придерживаться Гаагской конвенции 1907 г. (германское руководство отвергло это предложение, ибо победа на Востоке тогда казалась весьма близкой)[48]. Однако эти меры в реальности надо однозначно признать лишь пропагандистским демаршем, рассчитанным на реакцию западных держав.
На деле судьба пленных нисколько не волновала Сталина, подтверждением чему служит приказ Ставки Верховного Главнокомандования № 270 об ответственности военнослужащих за сдачу в плен и оставление врагу оружия (от 16 августа 1941 г.). В соответствии с этим документом все командиры и политработники, сдавшиеся в плен, рассматривались как дезертиры. При поимке их надлежало расстреливать на месте перед строем. Их семьи подлежали аресту, а семьи попавших в плен солдат лишались государственной поддержки[49].
Отдельные военачальники шли еще дальше этого приказа. Так, в шифрограмме № 4976 командующего Ленинградским фронтом Г. К. Жукова (от 28 сентября 1941 г.) указывалось: «Разъяснить всему личному составу, что все семьи сдавшихся врагу будут расстреляны и по возвращении из плена они также будут все расстреляны»[50].
Советская пропаганда с первых дней войны формировала резко негативное отношение ко всем военнослужащим, оказавшимся в плену, невзирая на обстоятельства их пленения. Передовица газеты «Красная звезда» от 6 сентября 1941 г. оканчивалась такими словами: «Сдача в плен немецко-фашистским мерзавцам – позор перед народом, перед своими товарищами, своими женами, детьми, преступление перед родиной»[51].
Все это – вкупе с зачастую нечеловеческими условиями в немецких лагерях – отчасти объясняет тот факт, что внушительная часть военнослужащих РККА, попавших в плен, предпочла поступить на службу к немцам… Немецким вербовщикам из вермахта и спецслужб, а также их помощникам-коллаборационистам не составляло особого труда убедить многих в том, что добровольное присоединение «к борьбе против еврейского большевизма» является единственной альтернативой смерти.
Как уже отмечалось, первоначальные планы германского руководства в отношении советских военнопленных не предусматривали привлечения последних к борьбе с СССР. Более того, в приказах, касавшихся обращения с военнопленными, декларировалось, что «большевистский солдат» крайне опасен и коварен, он «утратил всякое право, чтобы с ним обращаться, как с честным солдатом», и т. д. В приказе ОКВ от 8 сентября 1941 г. говорилось, что применение оружия против советских военнопленных считается, «как правило, законным». Помимо этого, в середине июля 1941 г. было подписано соглашение между ОКВ и РСХА о необходимости с помощью эсэсовских команд выявлять «неприемлемые» в политическом и расовом отношении элементы среди военнопленных[52].
Впрочем, с первых же дней войны среди немецких военных и разведчиков начали проявляться настроения, оппозиционные вышеприведенным установкам. Так, в приказе командующего 47-м (XLVII) танковым корпусом Иоахима Лемельзена от 25 июня 1941 г. констатировалось: «Я обнаружил, что имеют место бессмысленные расстрелы как пленных, так и гражданских лиц. Русский солдат, который храбро сражался и взят в плен в форме, имеет право на пристойное обращение. Мы хотим освободить гражданское население от ига большевизма, и мы нуждаемся в рабочей силе… Эта инструкция ничего не меняет в отношении приказа фюрера об искоренении партизан и большевистских комиссаров»[53].
![](/books/00/16/48/00164839/i_008.jpg)
Барон Владимир Каульбарс на допросе в 1944 г. заявил, что в начале войны в «национальную русскую добровольческую армию… для борьбы против большевизма» можно было привлечь 80 % советских военнопленных[54].
В любом случае разведчики из абвера и СД с первых дней войны включились в работу по вербовке коллаборационистов в лагерях для военнопленных.
И. Дугас и Ф. Черон пишут, что в штатах лагерного персонала имелись офицеры абвера и некоторое время представители СД: «Между офицерами абвера и СД существовало определенное соперничество, но не всегда. Нередко эти два учреждения находились в остро враждебных отношениях»[55].
17 июля 1941 г. Гейдрих подписал оперативный приказ № 8, адресованный командам полиции безопасности и СД «Об отношении к советским военнопленным». Несмотря на то что основной объем документа посвящен механизму экзекуций над политически враждебными категориями советских военнопленных, глава РСХА также требует от своих подчиненных выделять среди русских, находящихся в лагерях, лиц, «заслуживающих доверия… которых поэтому можно будет использовать в операциях по восстановлению оккупированных областей». Здесь же говорится, что «заслуживающих доверия лиц следует вначале привлечь к работе по фильтрации и к исполнению других заданий руководства лагеря… Если они оказываются подходящими для операций по восстановлению в оккупированных областях, то следует отказывать ходатайству об их возвращении на родину только в том случае, если они представляют интерес для контрразведывательной службы». В приложении 2 к этому приказу специально оговаривается, что необходимо находить среди пленных элементы, заслуживающие доверия, «невзирая даже на то, что речь идет о коммунистах»[56].
27 августа и 12 сентября 1941 г. Гейдрих подписал дополнительные директивы, касающиеся основных направлений деятельности команд полиции безопасности и СД в лагерях для военнопленных. В частности, во втором из указанных документов еще раз подчеркивалось, что «задачей оперативных команд полиции безопасности и СД является выявление не только подозрительных элементов, а также и тех надежных элементов вообще, которые могут пригодиться для восстановительной работы в Восточных областях… Я предписываю, чтобы в еженедельных отчетах обращали внимание на пункт “4” (число выявленных лиц, не внушающих подозрения). О военнопленных, не внушающих подозрения, которые перед этим занимали в советско-русском хозяйстве руководящие посты, следует особо указывать на отрасль их работы и последнее место службы»[57].