Вадим натянул свои любимые черные кожаные брюки в обтяжку и новый бежевый джемпер с треугольным вырезом, в котором красиво смотрелся на смуглой коже тусклый латунный амулет. Он его еще ни разу не надевал, потому что мать совсем недавно привезла эту штучку из какой-то поездки. «Это тебе на счастье и удачу, – сказала она, застегивая на шее сына блестящий замочек черного каучукового шнурка. – Баловство, конечно, но вдруг в чем-нибудь поможет!» Вадим, сам не зная зачем, поцеловал амулет и направился в школу объясняться в любви странной Марине Митрофановой.
   Когда он увидел Марину, то решил, что она несколько приболела и пришла в школу, видимо, только из-за контрольной по физике. Она была очень бледной и какой-то взъерошенной. Похоже, что она даже поссорилась со своей подругой Милкой Константиновой, потому что все перемены простаивала одна возле окна напротив того кабинета, в котором должен был проходить следующий урок.
   На последнем уроке, которым была химия, в кабинет заглянула Людмила Ильинична и попросила всех прийти на классный час для новой встречи с Элеонорой Сергеевной. Вадим вырулил с химии вслед за Мариной и увидел, что она почему-то прошла мимо их кабинета и начала быстро спускаться по лестнице в раздевалку. Он понял, что более удобного момента для разговора с ней не стоит и ждать, и решил тоже пренебречь классным часом во благо личной жизни. Он подождал, пока Митрофанова оденется, потом натянул свою крутую, тоже кожаную, куртку на молниях и вышел на крыльцо школы.
   Каково же было его удивление, когда его чуть не сбил с ног Рыбарь с зажатой под мышкой жиденькой своей куртешкой. Он даже не заметил, что чуть не протаранил Орловского насквозь, и помчался вслед за Мариной. Он догнал ее, и они остановились друг против друга на углу школы. Вадим видел, как Митрофанова заставила Рыбаря надеть куртку, и они пошли вдвоем по направлению к скверу за домами их района. Изумленный и рассерженный тем, что срывается обещавшее быть таким удачным мероприятие, Орловский пошел вслед за одноклассниками. Ему даже не пришлось особенно скрываться от них, потому что ни Марина, ни Рыбарь ни разу не обернулись и вообще не обращали на окружающую обстановку ровным счетом никакого внимания. Они о чем-то говорили, искоса посматривая друг на друга, а Вадим никак не мог взять в толк, о чем умненькая девочка Марина Митрофанова может говорить с таким кретином, как Рыбарь. На повороте к следующей аллее они остановились напротив огромного красно-бордового куста барбариса. За его нарядными ветками и спрятался Вадим, оказавшись, таким образом, совсем рядом со странной Мариной и ее странным пристрастием в лице дремучего Рыбаря. Он хорошо их видел и слышал, хотя не сразу понял, о чем между ними идет речь.
   – Ну и что ты мне на это скажешь? – не своим голосом спросил Марину Рыбарь.
   – Ничего… – очень тихо ответила Митрофанова.
   – Мне уйти? – опять спросил Рыбарь.
   – Нет… – еще тише ответила девочка.
   – Так что же тогда? – чувствовалось, что Рыбарь совершенно растерялся.
   А дальше произошло то, чего лучше бы Орловскому не видеть. Марина вдруг уткнулась своим хорошеньким лицом в страшенную куртку Рыбаря, а он обнял ее и даже поцеловал в висок, который находился как раз на уровне его глупых губ. Вадим почувствовал подступившую к горлу дурноту. Ничего себе! Вот так номер! Марина Митрофанова и какой-то занюханный Рыбарь! Да что же это такое! Неужели он, Вадим, опоздал? До чего же глупо! Ждал, ждал удобного момента, и на тебе!
   Он с посеревшим лицом опять взглянул на пару за ярким кустом. А Митрофанова с Рыбарем наконец оторвались друг от друга, взялись за руки и пошли в глубину сквера. Орловский прислонился к соседнему тополю. Его длинные ноги в замечательных кожаных штанах отказывались ему повиноваться, пальцы вцепились в каучуковый шнурок на шее, с силой дернули его, и латунный амулет на счастье и удачу врезался в ладонь. Вадим посмотрел на замысловатый вензель на тускло-желтом диске и, скривившись, забросил его в густоту бордовых веток.
   Да что же с ним такое? Почему так ноет и разрывается что-то внутри, под стильным бежевым джемпером? Он ведь просто хотел осчастливить миленькую, но простоватую Марину, подарить ей себя… на время, а потом, возможно, и отчалить, если она ему вдруг надоест. И что теперь? Не может же быть, чтобы он так смертельно влюбился! Ладно бы в красавицу Ольгу Рогожину из 9-го «А» или хотя бы в одноклассницу – фифу Марго, а тут всего лишь Митрофанова, которую он до этого года видел каждый день, но ничего особенного в ней не замечал. Нет, тут что-то не так. Скорее всего, его вывело из себя, что она обнималась с Рыбарем. Если бы хотя бы с Феликсом, и то не было бы так обидно. Впрочем, если бы с Феликсом, то это было бы гораздо хуже. С Рыбарем, пожалуй, можно побороться и… победить. А вот с Феликсом? Можно и мимо пролететь. От него последнее время девчонки тоже, как мухи, мрут. Они с ним антиподы: Феликс – жгучий темноглазый брюнет, а Вадим – светлый шатен, и поклонницы между ними до сих пор распределялись довольно-таки равномерно, почти не пересекаясь.
   Орловский наконец отлепился от тополя и пошел к дому. Может, забыть про эту странную Марину и дело с концом? Как жил без нее раньше замечательным образом, так и дальше будет жить. Та же Марго или Милка Константинова прямо-таки едят его глазами. Стоит только поманить, и дело в шляпе. А может, и манить никого не надо? Ну их, девчонок! Одна морока и такая боль… такая боль… Никогда еще Вадим такой не испытывал…
 
   А в школе, между тем, шел своим чередом классный час 9-го «Г». Вместо древнегреческих мифов Элечка предложила девятиклассникам поставить праздник по славянской мифологии и русским народным сказкам.
   – К сожалению, славянские мифы почти не сохранились или позднее были переработаны народом в сказки, – заявила она, – поэтому мы можем использовать только мифологических персонажей. Вот, например, кто-нибудь знает, кто такой Полкан?
   Васька Кура, который после представления Стимфалийской птицей считал себя с Элечкой уже на короткой ноге, выкрикнул:
   – Полкан – это неблагодарная рыжая тварь, которая живет на школьном дворе, питается дарами нашей кухни, а после этого еще имеет наглость хватать всех проходящих мимо за ноги!
   – Да-да, так все и говорят, что Полкан – собачье имя, – улыбнулась Элечка, – а на самом деле, Полкан – это полуконь-получеловек, вроде кентавра.
   – И правда, девочки, – обернулась к приятельницам Милка. – Пол-кан – полконя! Здорово!
   – Интересно, и кого же вы планируете нарядить этим полуконем? – опять спросил Элечку Кура.
   – Пока я ничего не планировала. Я вам пока просто предлагаю устроить младшеклассникам путешествие по трем царствам. Помните: Медное царство, Серебряное и Золотое? А в каждом царстве – свои представления, свои условия, задания, загадки. А конечной целью будет клад, который найдет тот из отрядов, который первым преодолеет все придуманные нами препятствия.
   – Клад? Золото, бриллианты? – опять встрял неугомонный Кура.
   – Я думаю, что гораздо лучше, чтобы там было что-нибудь сладкое и вкусное, – заметила Людмила Ильинична.
   – Ну? Как вам такое предложение? – спросила девятиклассников Элечка и опять сделалась розовой и испуганной.
   – Можно, – снисходительно разрешил ей проводить данное мероприятие Кура.
   – Лучше бы, конечно, про любовь, – высказала свое мнение Милка, – но про царства… пожалуй, тоже ничего… Хорошо, что без простыней. Можно я буду царевной какого-нибудь царства? Желательно Золотого!
   – Нашлась тоже Золотая царевна! – усмехнулась Марго, демонстративно коснувшись прядей тяжелых пепельных волос. – Ты же рыжая!
   – Не рыжая, а каштановая, – возмутилась Милка. – В конце концов, я только попросилась в Золотое царство, но вполне согласна и на Медное. А если ты думаешь, что сама вытянешь на Золотую царевну, то это вряд ли. Еще на Серебряную – куда ни шло… да и то…
   – Почему это вы вдруг распоряжаетесь царствами? – вступила в перебранку Лена Слесаренко. – Царств всего три, а девочек у нас целых десять, и всем хочется участвовать! Надо, чтобы все было по справедливости, правда, Лешка? – И она, поскольку стеснялась Феликса, в которого последнее время была влюблена, ткнула в спину сидящего перед ней Пороховщикова.
   – Вот ненормальные! – усмехнулся Алексей. – Вы еще устройте всеобщие равноправные выборы с тайным голосованием!
   – А что? Это мысль! – подхватил Кура. – Давайте-ка устроим девчонкам шоу «Индекс популярности»! Я завтра принесу три больших конверта, напишу на них названия царств, а ребята положат туда скрученные бумажки с фамилиями претенденток на престолы. Как вам идейка?
   Класс одобрительно зашумел, и Элечка еле пробилась через усиливающийся гул:
   – Ну, я вижу, вы уже загорелись! Я тогда, пожалуй, пойду писать сценарий, ладно?
   Элечку, конечно, отпустили с миром, а потом – и Людмилу Ильиничну, пообещав в лучшем виде убрать класс и сдать на вахту ключ. После ухода взрослых к доске выскочила Милка и заверещала:
   – Я считаю, что «Индекс популярности» надо устроить и парням! И царевичи в царствах пригодятся! Я завтра тоже принесу конверты. Больших у меня, правда, нет, но я думаю, что сгодятся и маленькие. Готовьтесь, девчонки, завтра выберем себе царевичей!
   – Ой, да про вас и так все ясно, – встал со своего места Пороховщиков и повесил на плечо рюкзак. – Вы все выберете своего любимчика Орловского.
   – Точно, – согласился Кура, – а в другое царство – Фельку. Интересно только, кого в третье? Милка, выбери меня, умоляю! Я тебе этого никогда не забуду!
   – Нет, Васька, ты уж оставайся лучше Стимфалийской птицей! У тебя здорово получается! – захохотал Пороховщиков и направился к выходу.
   За ним засобирались домой и остальные. Убирать класс остался один Кура, чем совершенно не огорчился. Он помахал для вида шваброй, замел особо крупный мусор под шкаф и тоже побежал домой.
 
   …Кривая Ручка шел домой в самом дурном расположении духа. Конечно, ему не очень-то и хотелось участвовать в этих детских играх в царства, но все-таки обидно, что его никуда не выберут. Одно дело, когда тебя выбирают, а ты – презрительно отказываешься, и совсем другое – когда никому нет до тебя никакого дела. Но и это еще не самое ужасное в сегодняшнем классном часе. Самое ужасное в том, что на нем не было Марины Митрофановой вместе с Рыбарем. Конечно, не было еще и Орловского, но Кривая Ручка гораздо больше боялся Рыбаря.
   Он и сам не заметил, как за размышлениями дал некоторый крюк и вместо собственного дома неожиданно оказался у митрофановского. Около него как раз и стояли Рыбарь с Митрофановой. По их лицам было понятно все. Илья резко повернул назад. Жить дальше жалким Карлсоном и Кривой Ручкой не хотелось. Надо было срочно что-то предпринять, но он не знал, что и каким образом.
 
   В не менее отвратительном настроении шел домой из школы и Феликс Лившиц. Он тоже заметил отсутствие на классном часе Марины Митрофановой и Орловского. О Рыбаре он даже и не подумал, потому что, во-первых, вообще никогда о нем не думал, а во-вторых, видел, как Вадим побежал вслед за Мариной, которая спускалась в гардероб. Он уже давно заметил, как Орловский пялится на Марину, и приходил от этого в бешенство. Зачем ему Марина, когда вокруг него и так вьются толпы других жаждущих его внимания девчонок? Вот ему, Феликсу, нужна только она. Он влюблен в Марину с самого первого класса, когда она одна только и воспринимала его как человека. Конечно, пока он был презираемым Носопырой, то и подумать не мог о том, чтобы предложить ей свою дружбу.
   В этом августе, рассматривая себя в зеркале, он очень удивился, когда понял, что здорово вырос за лето и даже лицом изменился к лучшему. Он, конечно, этому порадовался, но такого интереса к себе со стороны девчонок даже и представить не мог. Он так надеялся, что и Марина посмотрит на него заинтересованно, но она почему-то вдруг взяла и пересела к Милке Константиновой, ничего не объясняя.
   Феликс каждый день собирался подойти к ней и спросить, что случилось, но все откладывал, чтобы получить еще парочку лишних подтверждений нынешней своей привлекательности. Как раз вчера Лена Слесаренко, новая соседка по парте, пригласила его к себе на день рождения. Поскольку раньше Феликс никогда такой чести от девчонок не удостаивался, то решил, что час его пробил и можно наконец подойти со своими предложениями к Митрофановой. И что же теперь получается? Получается, что он опоздал? Вот если бы Слесаренко пригласила его пару дней назад, тогда бы он уже вчера объяснился с Мариной. Или не объяснился? Надо быть честным хотя бы с собой. Он боялся подойти к Марине. Самым вульгарным образом трусил, за что и наказан. С Орловским тягаться трудно. Если бы Феликс был девчонкой, то он сам наверняка бы выбрал Вадима…
 
   Таким образом, странная Марина, сама того не подозревая, оказалась в центре некоего квадратного поля любви, в углах которого находились четверо ее одноклассников. И каждый из них считал, что имеет особенные права на Митрофанову: Феликс – по причине длительности и проверенности временем своего сильного чувства, Орловский – потому что сам выбрал себе Марину из многих претенденток на его благосклонность, Кривая Ручка – по той причине, что Марина сама выбрала своими заботами его. А уж о Рыбаре и говорить не приходится. С ним, с Рыбарем, и так ясно. И если остальные трое еще в чем-то сомневались и соизмеряли свои надежды с возможностями, то Богдан Рыбарев был готов пойти за Марину на любые страдания и самую мученическую смерть.

5. «Индекс популярности» и игра ва-банк

   Марина собиралась в школу, то и дело замирая от сладкого предчувствия новой встречи с Богданом. Богдан! Какое удивительное имя! Богдан! Данный Богом! Кому? Собственной матери, конечно, но и ей, Марине, тоже. Как здорово, что она догадалась переменить свою любовь с ветеринарным уклоном на настоящую. Это же совсем несравнимые вещи: любовь, которая не что иное, как всего лишь жалость и забота, и любовь, которая – ЛЮБОВЬ, такая вот – вся из больших букв!
   – Маринка! Сейчас сыр с бутерброда шлепнется на пол! – уже не первый раз за утро мама вывела дочь из состояния грез наяву. – О чем ты все время думаешь?
   – Так… Ни о чем особенном, – вздрогнула Марина, сыр шлепнулся-таки на пол, его тут же подхватила ловкая Буся и потащила на коврик в прихожей, где любила лакомиться крадеными, а потому особенно сладкими кусочками. Муся жалко пищала на почтительном расстоянии от Буси, но Марина знала, что ей ничего не перепадет. Она отрезала ломтик для Муси и сунула его ей прямо в острые зубки.
   – Кошкам сыр нельзя, – сердито сказала мама, – ты же знаешь.
   – Тебе с твоим больным желудком тоже нельзя есть острое, а ты ела вчера маринованные огурцы, – отбила мамин выпад Марина.
   – Как контрольная по физике? Написала? – спросила мама, поскольку, кроме огурцов, она вчера ела еще и копченую колбасу, и ей захотелось поскорее перевести разговор со скользкой темы на другую.
   – Конечно. Когда проверят, не знаю, но меньше четверки не будет, это точно.
   – А Рыбарев? – опять спросила мама, опасаясь, как бы разговор все-таки не сполз на копченую колбасу.
   – А что Рыбарев? – испугалась Марина. Какой ужас! Зачем мама спрашивает о Богдане? Неужели она их видела?
   – Ты же сама говорила, что ходила готовить его к контрольной по физике. Разве нет?
   – Нет! – быстро ответила Марина. – Я сначала хотела пойти, но потом не пошла…
   – Почему?
   – Так… Расхотелось…
   – Ну и правильно, – согласилась мама. – Почему это ты должна к нему ходить? Надо – сам пусть прибежит, не развалится.
   Мама допила последний глоток кофе, сунула чашку в раковину, бросив дочери: «Сполосни, опаздываю», – и помчалась в комнату одеваться на работу.
   Марина, прислонившись к стене, отходила от испуга. Мама ничего не должна знать про их новые отношения с Богданом. Вообще никто из взрослых ничего не должен знать, потому что они все испортят, как все испортили в прошлом году Маргарите Григорович и Сереге из бывшего 8-го, нынешнего 9-го «Б». Эти гнусные взрослые устроили за ними тотальную слежку. Серегина мамаша чуть ли не поселилась в школе, чтобы оградить сыночка от Марго, а Людмила Ильинична каждый классный час вела со своими учениками такие воспитательные беседы, от которых их всех тошнило. Марина помнит, как униженная Григорович рыдала в туалете оттого, что они с Серегой просто дружили и даже ни разу не поцеловались, а их обвинили во всех грехах. В этом году Марго и Серега обходят друг друга за километр, а кому от этого лучше? Только Серегиной мамаше, которая несколько лет теперь может спать спокойно, поскольку у сыночка выработалась стойкая аллергия на девчонок. А Маргошка стала нервной, злой и заранее подозревающей всех в тех самых грехах, в которых ее несправедливо обвиняли.
   Марина натянула куртку и спустилась в лифте на первый этаж. Там, в полутемном тамбуре между двух дверей, ее поджидал Богдан. Марина попала прямо в его объятья и тут же почувствовала теплые губы на своей щеке.
   – Нет! – испугалась она и отпрянула. – Увидят! Пошли лучше в школу.
   И они пошли по тротуару на почтительном расстоянии друг от друга, но все равно вместе.
 
   У классной доски толпились ребята и оживленно переговаривались. На ее зеленом поле висели прилепленные прозрачным скотчем три больших желтых конверта. На одном из них кривыми синими буквами было написано слово «Золотое», на другом – «Серебряное», на третьем – «Медное». Ребята засовывали внутрь конвертов какие-то маленькие скрученные листочки. Все были так увлечены этим занятием, что Марина с Богданом поняли – на их приход никто не обратил внимания. Ошибались они жестоко. Три пары зорких глаз видели, как в дверях кабинета Рыбарь пожал пальцы Марине Митрофановой, а она вздрогнула и залилась румянцем.
   Богдан прошел к своей последней парте, а Марина, бросив на стул сумку, подскочила к доске и протиснулась поближе к Милке.
   – Людмила, что тут происходит? – спросила она подругу.
   – Как это что? Парни царевен выбирают! Для Элечкиного праздника. Ах да… – вспомнила она, – тебя же не было на классном часе… Поскольку ты мне ничего не хотела вчера рассказать, я даже не стану спрашивать, где ты была. – Милка метнула быстрый взгляд в сторону последней парты и зашипела Марине в ухо: – Хотя, не буду скрывать, я заметила, что и твоего любименького Рыбаря тоже не было на классном часе.
   – Я тебе все расскажу, Милка, только без свидетелей, – и Митрофанова кивнула на одноклассников, – а ты мне про царевен объясни.
   – Ну, так и быть, – согласилась Константинова и с большим удовольствием принялась объяснять Марине суть происходящего.
   – Ну что? Все положили? – оглушительно крикнул Васька Кура и напустился на Пороховщикова. – А ты, я гляжу, уже второй раз подходишь к «Золотому» конверту! Так всякий может!
   – Ну и что же, что второй? Я первый раз не положил, потому что решил переписать понятнее… Хотя, какое твое дело, что я решил?! – не остался в долгу Лешка.
   Кура не удостоил его ответом, оглядел еще раз класс, увидел за последней партой Богдана, спокойно читающего учебник, и гаркнул еще громче:
   – Э! Рыбарь! Греби сюда! Тут у нас мероприятие! Нечего уклоняться!
   Богдан нехотя закрыл книгу, подошел к Куре и спросил:
   – Ну?
   – Шляешься, понимаешь, где-то, когда люди делом занимаются!
   – Ты про что это? – не понял Богдан.
   – Про то! Про классный час, вот про что! Видишь, на доске висят конверты?
   – Ну!
   – Не «ну», а в каждый конверт ты должен положить по записке, где напишешь фамилию девчонки, которая тебе больше всех нравится.
   – Это еще зачем? – Лицо Богдана мгновенно сделалось красным.
   – Затем, что у нас тут разыгрывается шоу под названием «Индекс популярности». А потом девчонки из нас лучших выберут.
   – Я в этом не участвую.
   – Почему?
   – Не хочу.
   – Он просто у нас еще маленький, – расхохоталась повернувшаяся к ним Марго. – Он даже и не знает, как это кто-то кому-то может нравиться!
   – Ты-то мне уж точно не нравишься, – буркнул Богдан.
   – Взаимно, – презрительно усмехнулась Григорович, но по лицу ее было видно, что она сильно уязвлена.
   – Так будешь писать? – Кура оттеснил от Рыбаря взбешенную Марго. – Или я снимаю конверты!
   – Ладно, напишу. Объясни только, почему их три и что означают надписи на них.
   Кура принялся объяснять, а Марина, будто оглушенная, замерев на месте, стояла в толпе. Ей почему-то казалось, что одноклассники специально затеяли все это, чтобы вывести их с Богданом на чистую воду.
   Рыбарь как раз засовывал в последний конверт записку, когда прозвенел звонок на урок. Кура снял конверты с доски и протянул их классной руководительнице.
   – Людмила Ильинична, сохраните, пожалуйста, до конца дня, – попросил он и обратился к классу: – А вы все приходите сюда после последнего урока. Проведем второй гейм под названием «Индекс мужской популярности» и подведем общие итоги голосования по всем номинациям! Константинова, ты конверты приготовила?
   Милка яростно закивала головой.
 
   Весь день прошел под знаком «Индекса популярности». Девчонки без конца строили предположения, кто станет Золотой царевной. Большинство сходилось во мнении, что эта корона достанется Маргарите Григорович.
   – Конечно, у Маргошки самая выигрышная внешность и самые длинные волосы, – сделала свой вывод Милка, взвесила на руке хвост Марининых волос и неудовлетворенно скривилась. – Из ее волос такую косу можно заплести, как у сказочной Царь-девицы! Один твой Рыбарь, наверно, и будет против нее. Кстати, ты обещала мне кое-что рассказать. Я вся – внимание!
   – Да, собственно, и рассказывать-то особенно нечего, – смутилась Марина.
   – Скажешь тоже – нечего! Разве я не угадала, что вы на пару смылись с классного часа?
   – Да, мы ушли вдвоем.
   – И где были?
   – В сквере за домами.
   – И что там делали?
   – Гуляли.
   – Гуляли и все?
   – А что же еще?
   – Кто-нибудь кому-нибудь хоть в любви-то объяснился?
   – Нет…
   – Ну, дураки!!! – Милка закатила вверх глаза, выражая тем самым полное разочарование в умственных способностях подруги и ее Рыбаря. – И о чем же вы тогда говорили?
   – О разном…
   – Знаешь, Маринка, о разном ты могла бы и со мной поговорить, а с парнями надо о другом разговаривать!
   – О чем? – растерялась Марина.
   – О чувствах, вот о чем!
   – Чего о них разговаривать, если и так все понятно?
   Милка задумалась.
   – Ну… не знаю… – наконец проговорила она. – Зачем же тогда гулять с парнем, если вести себя так, будто проводишь время с подругой? Должно же быть какое-то отличие… Вот ты мне скажи, было какое-нибудь отличие или нет?
   У Марины тут же разгорелась щека, которую целых два раза поцеловал Богдан, но рассказывать об этом Милке ей почему-то не хотелось. И о том, как она уткнулась лицом ему в грудь, тоже.
   – Да так… – сказала она, отвернувшись в сторону, чтобы подруга не видела ее одиноко покрасневшей щеки. – Есть, конечно, отличие, но его не объяснишь словами…
   – Ну… ты хотя бы… счастлива? – не отставала Милка.
   – Я не знаю, – честно ответила Марина. – Я очень взволнована и думаю все время только о нем.
   – А что ты думаешь?
   – Я думаю… хорошо, что он есть на свете…
   – И все-е-е? – разочарованно протянула Константинова.
   – А это, между прочим, совсем не мало.
   – А вот скажи, ты его фамилию положишь в «Золотой» конверт?
   – Конечно…
   – Насмешишь народ, честно тебе говорю. Один твой голос и будет за него.
   – Ну и что?
   – Удивляюсь я тебе, Маринка, как ты можешь идти против общественного мнения? Если узнают, что ты втрескалась в Рыбаря, хохотать будут до упаду.
   – Ты-то, надеюсь, не будешь? Ты же сама заметила, что он…
   – Ну, заметила, так что? Больше ведь никто не замечает. Слышала, как Маргошка над ним прикольнулась?
   – Меня это не волнует.
   – Да-а-а… – опять протянула Милка. – Хорошо, что еще хоть в Рыбаря влюбилась… Спасибо, что не в Кривую Ручку.
   – Илья, кстати, тоже очень хороший парень. Скалярий мне подарил. Просто так, представляешь, бескорыстно!
   – Это еще что такое – скалярии? К компьютеру какие-то прибамбасы?
   – При чем здесь компьютер? Скалярии – это аквариумные рыбки, красивые очень.
   – Зачем тебе рыбки, если у тебя и аквариума-то нет?
   – Придется завести, а пока они в трехлитровой банке живут.
   – И ты хочешь сказать, что он тебе за просто так подарил рыбок?
   – Конечно.
   – Я не перестаю удивляться твоей наивности, Маринка! Никто в наше время ничего за просто так не делает!
   – Что ты хочешь сказать?
   – Я хочу сказать, что эта несчастная Кривая Ручка, этот микроскопический Карлсон в тебя влюбился, вот что!