Людмилла ощутила, как внутри нее разгорается священный гнев. Подобное чувство она испытывала, слушая легенды проповедника о врагах Императора. Оно вело ее во время первых миссий, когда Людмилла была боевой сестрой; оно же помогло ей подняться до ранга канонессы.
   Ненависть помогала ей двигаться вперед даже после того, как луч лазружья прожег бедро, а приклад болтера едва не пробил череп. Людмилла продолжала идти, несмотря на то, что глаза наполнились кровью, а вопли сестер и балурианцев перекрывали грохот стрельбы. Канонесса слышала призывы комиссара к атаке; эти призывы подгоняли ее, напоминая о том, что и балурианцы были преданы Валиновым.
   Теперь Людмилла отчетливо видела Валинова. Он освободил вокруг себя пространство, достаточное для размаха меча, и теснил отделение сестер, заставляя их подниматься вверх по ступеням. Вокруг не переставали гибнуть солдаты.
   Людмилла сделала последний бросок, оттолкнула и растоптала тяжелыми сапогами окружавших пехотинцев. Наконец она освободилась и рванулась вперед, держа перед собой инферно-пистолет.
   Людмилла была отличным стрелком. Она не должна промахнуться! Только не сейчас… Через ее гнев Император направит ее руку. Канонесса ощутила, как ее наполняет Его сила: ведь Он слышал все молитвы, прочитанные ею в течение жизни. Теперь Он наградит преданного слугу, выбрав инструментом Его отмщения…
   Мелта-спираль активизировалась. Дуло полыхнуло огнем, и заряд энергии, вырвавшись наружу, понесся в центр груди Валинова.
   Внезапно сверкнула ослепительно белая вспышка, и канонессу окатило жаром. Облик Валинова в белом сиянии словно выжгло на сетчатке глаз Людмиллы — это конверсионное поле рассеяло энергию снаряда и превратило ее в пелену белого огня.
   Энергетические доспехи. Дорогие, редкие, предмет желаний любого воина. Вероятно, предатель взял их в Центральном Улье, на оружейном складе губернатора — так же, как и энергетический меч. Людмилла должна была догадаться. А теперь холодная волна отчаяния, подобная удару в живот, чуть не сбила ее с ног.
   Канонесса тяжело опустилась на мраморный пол. Едва вспышка погасла, Валинов широко размахнулся и отсек ее руку с пистолетом по локоть, затем перехватил меч и нанес колющий удар в живот. Людмилла ощутила, как лезвие вышло из спины. Ослепительный разряд боли лишил ее возможности дышать, заставил забыть даже об отрубленной руке. Леденящая агония, холодная и острая, как лезвие в теле, подхватила канонессу мощной волной. Снаряды замерли в воздухе. Крики отодвинулись далеко за непроницаемую стену. Император, ее сестры, Галактика, которую она клялась защищать,— все исчезло, осталась только агония.
   А потом Валинов повернул меч, и в мозгу Людмиллы разверзлась зияющая чернота. Жизнь стала вытекать из рассеченного тела на мраморные ступени.
   Валинов выдернул меч и вновь переключил внимание на сестер, защищавших вход в храм. Отступник даже не позаботился убедиться в смерти Людмиллы.
   Ему это не требовалось. Людмилла упала навзничь на ступени, уже понимая, что мертва. Только ее чувства этого пока не осознали. Она еще видела рвущихся вперед солдат, видела наступавшие на нее ноги и теплую кровь, растекающуюся вокруг.
   Вместо крови в ней появлялась холодная пустота. Постепенно она разлилась по всему телу и поглотила канонессу. Гробница святого Эвиссера исчезла, и Людмилла умерла.

20.
АКРОПОЛЬ

   Город кишел культистами — последователями Гаргатулота в одной из множества его форм. Когда-то давно они были унижены, растерзаны и отравлены грязью озера Рапакс. Затем воля Тысячеликого Принца их оживила. Сам город, как и культисты, служил Гаргатулоту. Стены были деформированы и превращены в раздутые, уродливые живые тела; некоторые из них приняли вид демонических личин. Улицы представляли собой бесконечные ловушки из качающихся обломков мрамора. Сияние саркофага окружало город ослепительным светом, но внутри стояла глубокая тьма.
   Щупальца тянулись из-под упавших обломков зданий. Культисты семидесяти семи масок выскакивали из распахнутых окон, бросались с провисших крыш, брызгали ядовитой слюной, размахивали щупальцами, пытались утащить под землю и задушить.
   Танкред возглавлял отряд, и меч Мандулиса не останавливался, рассекая культистов надвое при каждом взмахе. Рядом с командиром отделения пробивались сквозь осыпающиеся стены его могучие братья-терминаторы. Следом шли воины Аларика: они отгоняли культистов, которые пытались зайти сбоку или сзади, разделить отряд и окружить Серых Рыцарей поодиночке. Аларик неустанно рассекал алебардой Немезиды мускулистые тела, покрытые слизью, и сбивал злобно бормочущие головы. Молот Дворна крушил стены, а десантники Генхайна поливали пламенем огнеметов притаившихся за ними культистов.
   В какой-то момент этой бесконечной битвы погиб брат Вьен. Тянувшиеся из земли лапы сумели стащить его вниз по склону, а затем, растворив броню на ноге, проникли к телу. Вьен состоял в отделении Аларика с тех пор, как того выбрали правосудором. Аларик знал Вьена как превосходного Серого Рыцаря, чьи личные молитвы отличались краткостью и сосредоточенностью. Это был вдумчивый и прилежный воин, который за трудами по философии и истории Империума проводил не меньше времени, чем на тренировках по стрельбе и рукопашному бою. Возможно, в скором времени он и сам бы стал правосудором, но погиб в зловещей тьме с последней молитвой на устах.
   Серые Рыцари продолжали идти вверх по склону, а город становился все теснее. За каждым углом воинов поджидали культисты. Из стен стали проступать ухмыляющиеся лица. Мраморное небо над головами морщилось и колыхалось, словно сама реальность с трудом удерживалась над акрополем. В мозг Аларика пробивались чьи-то голоса, но психическая защита глушила постороннее влияние, пока слова уже невозможно было разобрать.
   Встроенные в доспехи обереги, реагируя на пропитавшее гробницу зло, едва не примерзали к коже. Ледяной воздух запирал горло. Даже с усиленным метаболизмом космодесантника каждый вдох давался с трудом. Это место высасывало из него жизнь, здесь находилось настоящее средоточие смерти.
   Акрополь уже нависал над Серыми Рыцарями: между ними и вершиной оставалась последняя линия зданий-паразитов. Их крыши обрамлял золотистый свет, но воины все еще оставались в глубокой тени. Между накренившимися домами не было проходов: Серым Рыцарям предстояло самим пробивать путь.
   Еще один ряд домов — и они будут у цели. Еще одно укрытие — и достигнут открытой вершины.
   Аларик направил отряд к сильно обветшавшей базилике — строению под купольной крышей, которое, казалось, вытекло из ставшего почти отвесным склона. Ступени трещали и осыпались под ногами. Внутри царила кромешная тьма; но перед глазами космодесантников все выглядело темно-серым. Где-то наверху виднелись вырезанные в куполе фигуры: при взгляде на них казалось, что они движутся. На полу и стенах были выложены слова на незнакомом Аларику наречии, и буквы в них беспрестанно извивались. Все здание оказалось пустой оболочкой, лишенной жизни. Только пропитавшая камни ненависть удерживала их от разрушения. Едва Аларик ступил на пол базилики, как мрамор содрогнулся, обереги холодной спиралью обвили все тело, а резные фигуры неодобрительно отвернулись от благочестивого воина.
   Отряд вошел в здание следом за Алариком. Терминаторские доспехи Танкреда сильно пострадали в боях, из-под наплечников сочилась кровь, и дыхание с трудом вырывалось из груди, как у загнанного зверя. Он и его воины взяли на себя основную тяжесть атаки: они пробивали стены и первыми врывались в гнезда культистов. Из всего отделения остались в живых только сам Танкред, Локат и Карлин, несущий огнемет. Применение холокоста истощило их силы, и это оружие не удастся призвать на помощь еще раз.
   — Мы уже близко, — сказал Танкред. — Я это чувствую. И меч тоже это знает.
   Невероятно, но, даже покрытый ядовитой слизью и кровью, клинок Мандулиса сиял по-прежнему ярко. Отполированное до зеркального блеска лезвие даже в полной темноте отражало или само рождало свет.
   — Еще один, — произнес Генхайн, поднявшийся со своими братьями на ступени базилики. — Еще один шаг.
   В базилике врагам было негде спрятаться. Культисты ненадолго отступили; они перегруппировывались где-то неподалеку. У Серых Рыцарей появилось несколько секунд передышки.
   — Если бы я был настоящим братом-капитаном, — заговорил Аларик, едва восстановив дыхание, — я бы знал, какую молитву мы должны прочитать в этом случае. Но я думаю, вы и сами знаете, что нам предстоит сделать. Мы не знаем, каковы у нас шансы выжить, — значит, будем сражаться так, словно они равны нулю. Неизвестно, с чем мы столкнемся, — значит, будем драться так, словно против нас выступят сами боги тьмы. Никто нас не вспомнит, и вряд ли нас когда-нибудь похоронят на Титане, — значит, мы здесь создадим собственный мемориал. Орден может нас потерять, и Империум никогда не узнает даже о нашем существовании, но Враг — Враг о нас узнает.
   Враг запомнит нас навсегда. Мы нанесем такой удар, что он не сможет забыть нас до тех пор, пока не догорят звезды, пока Император не победит его в конце всех времен. Даже умирая, Хаос в свою последнюю минуту будет думать о нас. Таким будет наш мемориал — шрамом на сердце Хаоса. Мы не можем проиграть, Серые Рыцари. Мы уже победили.
   На мгновение наступила тишина, нарушаемая только дыханием Серых Рыцарей да угрожающим бормотанием самой базилики.
   Дворн поднял молот Немезиды и шагнул к дальней стене, где резные безликие фигуры испуганно корчились, стараясь убраться подальше. Танкред, Локат и Карлин пошли следом, готовясь к последней атаке. После короткой безмолвной молитвы Дворн размахнулся молотом.
   От мощного удара стена развалилась, и в отверстие хлынул ослепительный свет, обрисовав силуэты Дворна и Танкреда.
   — Ты уже стал настоящим капитаном, Аларик! — крикнул Танкред и ринулся в проем.
   Аларик и Генхайн последовали его примеру. Их авточувствам пришлось напрячься, чтобы уберечь зрение от внезапной перегрузки.
   Сквозь пролом в стене Аларик выбежал на крутой мраморный склон, а затем поднялся к самому акрополю.
   Психологическое воздействие свелось к одной резкой ноте — словно где-то запел в унисон огромный невидимый хор. Сверху струился яркий свет. Над прямоугольником белого мрамора, сиявшим ярче звезд, Аларик заметил херувима вроде тех, что были изображены рядом с имперскими святыми.
   Здесь не было никаких культистов. Свет бы их мгновенно уничтожил.
   Танкред прошел к центру гладкой каменной площадки, Генхайн и Аларик прикрывали его сзади. Саркофаг оказался таким огромным, что рядом с ним даже Танкред выглядел ребенком.
   Танкред махнул рукой терминаторам, и Карлин с Локатом подбежали вплотную к саркофагу. Высоко подняв руки над головой, они всунули пальцы в щель между корпусом саркофага и крышкой.
   Усиленная мускулатура и сервоузлы терминаторских доспехов придавали им силу, намного превосходящую мощь обыкновенного космодесантника. Два воина медленно налегли, и крышка сдвинулась. Танкред помог братьям приподнять каменную пластину, и все вместе они отбросили ее в сторону. Крышка с грохотом рухнула на камни акрополя и разлетелась на мелкие осколки.
   Свет внезапно погас. Пение далекого хора превратилось в вопль. Внутри открытого саркофага что-то зашевелилось. Десантники Танкреда открыли стрельбу из штурмболтеров, к ним сразу же присоединился Генхайн. Но грохот стрельбы потонул в раздавшемся сверху реве. Аларик уже поднял оружие, чтобы прицелиться, но внезапно понял, что это бессмысленно.
   Из саркофага медленно поднялась рука скелета, в которой каждый палец был длиной с руку десантника. Затем во тьме что-то шевельнулось, и появилась голова святого Эвиссера — огромная, полусгнившая; с почерневших костей лица свисали лохмотья разорванной кожи; остатки погребального савана, запятнанные гноем, прилипли к голове. Из опустевших глазниц сочилась зловонная жидкость. Рот оскалился кривыми зубами. Костлявая рука уперлась в землю, и из саркофага поднялся святой Эвиссер — громадный, искривленный монстр, полностью утративший человеческий вид.
   Святой Эвиссер повторно взревел, широко открыв рот. От оглушительного звука по саркофагу пошли трещины. Болтерный залп ударил Эвиссеру в лицо, раздробив зубы, выбив осколки черепа, но скелет поднял вторую руку, схватил брата Локата за шею и с визгом бросил его на каменный пол. От удара в мраморе образовалась воронка, а терминаторские доспехи треснули. Святой Эвиссер поднял останки воина и вновь ударил его о пол. На этот раз мрамор окрасился кровью.
   Танкред бросился в атаку. Аларик ничего другого от него и не ожидал, но святой Эвиссер взмахнул рукой, и Танкред взлетел в воздух. Аларик увидел, как правосудор вылетел за пределы акрополя и ударился в стену стоящей внизу базилики. Карлин, последний из отделения Танкреда, окатил чудовище струей пламени из огнемета, но падший святой даже не обратил на это внимания.
   Святой Эвиссер выбрался из саркофага. Теперь, когда он выпрямился во весь рост, стало ясно, что монстр в несколько раз выше любого из Серых Рыцарей. Его нога ударила в пол, и по всему акрополю пробежала трещина, в которую посыпались обломки камней. Воины Аларика и Генхайна с трудом удержались на ногах, но им пришлось вцепиться в мраморные камни, чтобы не соскользнуть под ноги чудовищу. Монстр подобрал кусок мрамора величиной с человека, пронзительно взвизгнул и метнул снаряд в воинов Генхайна. На глазах Аларика край осколка разорвал пополам брата Гренна, а оторванная рука брата Салкина, кувыркаясь, полетела в сторону.
   Аларик не слышал отчаянных предсмертных криков. Не слышал он и приказа Генхайна открыть огонь, не слышал даже собственного голоса, когда, уповая на священную ярость братьев, призывал к отмщению. Аларик выпрямился и, несмотря на грозящую его авточувствам перегрузку, ринулся по наклонному полу на святого Эвиссера. Чудовище взмахнуло рукой, но Аларик увернулся, подскочил и нанес удар лезвием алебарды. Клинок угодил между подгнившими ребрами, пронзил высохшие внутренние органы и мертвую плоть. Аларик выдернул оружие и вновь нанес колющий удар. Теперь алебарда пронзила тело насквозь — так, что острый конец вышел из другого бока святого Эвиссера.
   Аларик повернул оружие Немезиды, чтобы выдернуть его из тела, но в этот момент огромная рука святого Эвиссера обхватила его голову. Аларик почувствовал, что его ноги оторвались от земли. Он яростно размахивал алебардой, надеясь отсечь руку скелета, но между костями пальцев мог видеть лишь отвратительные мокрые глаза — бледные озера ненависти, полные безумия и Хаоса.
   Обереги в доспехах едва выдерживали перегрузку; они жгли тело холодным огнем и вплавлялись в кожу. Только боль напоминала Аларику о том, что он пока жив. Он изогнулся и нажал пусковую кнопку болтера. Зная, что залп вряд ли спасет его, капитан Серых Рыцарей даже перед неминуемой смертью продолжал бороться любыми способами.
   Где-то позади сверкнула вспышка, и голова святого Эвиссера дернулась в сторону, полетели костяные осколки. Рука скелета разжалась. Аларик грохнулся на землю и тотчас увидел, как святой Эвиссер, принявший мощный удар палицы Немезиды, стряхивает со спины правосудора Санторо. Одна сторона черепа чудовища раскололась, и внутри показалась красноватая мешанина тканей, когда-то бывшая мозгом имперского святого.
   Внезапно в мощи святого Эвиссера ударил залп болтерных снарядов. Сестра Лакрима, с окровавленным лицом и разбитой челюстью, карабкалась через завалившие акрополь камни. Следом шли ее сестры. Одна из серафимов, вооруженная двуручным огнеметом, окатывала святого струями пламени, отвлекая его внимание, пока вторая сестра палила в него из болт-пистолета.
   Аларик отполз от ног святого Эвиссера. Брат Микрос, носивший огнемет в отделении Санторо, стукнулся рядом с ним о землю, и правая сторона его доспехов раскололась при падении. Аларик откатился в сторону, и в то же мгновение неподалеку грохнулся Санторо. Ему крепко досталось, но правосудор был жив. Его доспехи помялись, палица дымилась от прилипшей нечестивой плоти.
   Аларик обхватил Санторо, и оба они, помогая друг другу, встали на ноги и заковыляли вверх по наклонному полу акрополя. Святой Эвиссер рванулся вперед, стараясь разбросать Серых Рыцарей и боевых сестер в разные стороны. Сестра Лакрима едва успела уклониться от удара, который раздробил руку одной из ее серафимов, а брат Марл со сломанной ногой отчаянно пытался отползти в сторону.
   И вдруг на краю кратера, пробитого святым Эвиссером, появилась массивная фигура Танкреда. Его доспехи были почти полностью разбиты, керамитовые пластины искорежены до неузнаваемости, от неисправных сервоузлов летели искры, и кровь текла из дюжины пробоин. Лишь белки глаз сверкали яростью на окровавленном лице. Штурмболтер, встроенный в запястье доспехов, разбился при падении на стену базилики, но в другой руке Танкред сжимал меч Мандулиса.
   Святой Эвиссер взмахнул ногой, и еще одна сестра взлетела в воздух, разбрасывая горящее топливо из разбитого прыжкового ранца. Падший святой, несмотря на непрекращающийся огонь болтеров со стороны отделения Генхайна, повернулся в сторону Аларика и Санторо.
   Аларик знал, что должен делать. Санторо тоже.
   Забыв о боли и голосах, звучащих в голове, Аларик вновь бросился в атаку. Святой Эвиссер отвел удар алебарды, и капитан едва устоял на ногах, но Санторо был уже рядом и ударом палицы отбил руку чудовища. Аларик размахнулся заново, ударил снизу вверх и почувствовал, что клинок уперся в ребра Эвиссера. Но теперь Аларик не ставил целью убить святого Эвиссера.
   Огромный монстр наклонился, и Аларику пришлось откатиться в сторону, чтобы увернуться от удара гигантского кулака, раздробившего камень за спиной Серого Рыцаря. Он услышал удар палицы Санторо по грудной клетке святого и понял, что чудовище должно покачнуться. Тогда Аларик попытался подрубить одну ногу святого Эвиссера и был вознагражден дождем каменных осколков.
   — Я — молот, — затянул Танкред, и его голос, как ни странно, пробился сквозь шум. — Я — меч в Его руке, я — наконечник Его копья…
   Танкред осторожно подходил к святому Эвиссеру, следя за каждым его движением. Аларику и Санторо было необходимо отвлечь внимание чудовища. Им надо было остаться в живых еще несколько мгновений, поскольку святой Эвиссер и был тем сосудом, через который должен был возродиться Гаргатулот. И убить его должен был только Танкред.
   Святой Эвиссер вырвал из пола узкую и заостренную, словно лезвие, пластину мрамора. Он замахнулся, держа ее наподобие двуручного меча, но Аларик успел отскочить. Санторо встретил удар палицей Немезиды, и мрамор взорвался тысячами мелких осколков.
   Эвиссер нагнулся к Санторо, намереваясь разорвать его пополам, однако Аларик оказался проворнее — он перехватил алебарду обеими руками и прыгнул навстречу павшему святому. Клинок вонзился точно в мокрую глазницу чудовища.
   Раздался такой чудовищный вопль, что Аларик испугался за свои авточувства: мощная шумовая стена могла вызвать короткое замыкание. Эвиссер резко дернул головой — так что Аларика отбросило на разбитый мраморный склон и перед глазами Рыцаря завертелось темное небо гробницы. Ударом ноги Санторо был подброшен в воздух; тело правосудора неестественно выгнулось и пропало из виду за краем впадины в полу акрополя.
   — Я — латная рукавица на Его длани! — взревел Танкред. — Я несу смерть Его врагам и проклятие предателям.
   Из всех, с кем приходилось сражаться Аларику, Танкред был лучшим мастером боя на мечах. Его смог победить в поединке только брат-капитан Стерн. Святого Эвиссера поддерживали силы Хаоса, зато Танкред атаковал искусно и беспощадно. Меч Мандулиса сверкнул в воздухе, и огромная рука скелета, отсеченная по плечо, грохнулась на пол. Она рассыпалась на куски, а из раны вылетела молния. Танкред раз за разом наносил удары по туловищу монстра, меч звонко ударялся в ребра, фрагменты костей сыпались дождем, и позвонки пулями разлетались в стороны.
   Святой Эвиссер упал на колени, а правосудор все продолжал наносить удары. Эвиссер поднял голову, но не успел он испустить вопль, как Танкред описал мечом широкую дугу и клинок рассек шею падшего святого.
   Голова святого Эвиссера с искаженным от второй смерти лицом упала на пол. Из основания шеи вырвался луч чистейшего света и вонзился в темное небо.
   Ноющий звук в голове возвысился до пронзительного крика. Он проникал в самую душу Аларика.
   А затем акрополь взорвался вспышкой ослепительного света.
 
   Голик Рен-Сар Валинов успел ворваться внутрь гробницы, чтобы присутствовать при возрождении своего повелителя.
   За его спиной, при виде разваливающегося, прогнившего мира, выстроенного Хаосом над телом святого Эвиссера, замерли остолбеневшие балурианцы. Перед ними открылась пораженная гнилью оболочка города, кишевшего исчадиями семидесяти семи масок. Тяжелое каменное небо дымилось; кругом валялись мраморные осколки, зияющие пропасти стерегли под ногами. Над сверкающим акрополем кружили огромные разноцветные демонические существа.
   Многие балурианцы лишились разума в тот же миг, еще до взрыва акрополя. Валинов довел их до критического состояния, когда своими коварными словами и поступками привел в ярость и направил в усыпальницу. Теперь они сделали свое дело, и необходимость в них отпала — так что Валинов оставил их в когтях безумия. Для защиты от неосторожных и любопытных людей, которые могли нечаянно найти дорогу к гробнице, Гаргатулот воздвиг вокруг усыпальницы щит, воздействующий на чувства. Тысячеликий Принц защитил свою святыню барьером безумия, и многие балурианцы стали его жертвами. Но Валинов был не настолько слаб.
   Некоторые балурианцы, лишившись всех понятий о морали, увидели перед собой красоту и свет. Перед ними предстал мир величия и славы, и солдаты радостно побежали ему навстречу, но лишь для того, чтобы провалиться в глубокие трещины или попасть в лапы немногочисленных культистов, не замеченных Серыми Рыцарями. Другие при виде открывшейся картины полностью лишились сил, их подсознание заблокировало все чувства, чтобы не подвергать разум риску полного безумия. Многим пришла в голову мысль, что все вокруг поражены разложением. Пехотинцы бросились на своих друзей: раздались громкие проклятия, загрохотали лазружья, засвистели боевые ножи.
   Комиссар Танатал до последнего мгновения оставался верным долгу: он обвинял воинов в ереси и пособничестве демонам и одновременно пытался объяснить происхождение всей этой нечисти. Он напропалую палил по балурианцам, и те, кто еще был в состоянии что-то предпринять, бросились на него и свалили на землю. Комиссар исчез в толпе обезумевших солдат. Из свалки еще доносились выстрелы болт-пистолета: Танатал вершил правосудие Императора до тех пор, пока не был забит до смерти на треснувших мраморных плитах.
   Валинова ничто не трогало. Та часть разума, которая могла поддаться безумию, давно исчезла из его мозга. Исчезла слабость духа, делающая человека доступным для псайкеров. Океан отчаяния, в котором утонул бы менее закаленный человек, казался отступнику теплой и приятной ванной.
   Когда-то Валинов молился любому, кто мог его услышать, чтобы эти части разума зачахли и погибли. Они причиняли невыносимые страдания в те времена, когда Голику Рен-Сару Валинову приходилось выполнять жестокие и страшные задания Инквизиции под началом Барбиллуса. Гаргатулот услышал мольбы и лишил Валинова человеческих слабостей, освободил его от сомнений и морали. Это был величайший из даров, полученных человеком. Теперь Валинов без затруднений убивал и отправлял людей на гибель. Он отплатил Гаргатулоту преданной службой и теперь собирался навеки воссоединиться с господином.
   Прогремел невероятной силы взрыв. Белый смерч разорвал акрополь на куски. Родовые муки Гаргатулота сотрясли камни, стерли с лица земли цеплявшийся за них город и в одно мгновение стряхнули все семьдесят семь масок. Ударная волна прокатилась по мраморным развалинам, словно круги от брошенного камня — по воде. Вся усыпальница вздулась от удара психической энергии, балурианцев отбросило назад: некоторые из них врезались в колонны, а другие вылетели обратно в сад статуй. Валинов был уверен, что мимо него пулей пронеслось и ударилось в дальнюю стену гробницы тело Серого Рыцаря.
   Валинова ничто не трогало. Гаргатулот его защитит.
   На месте города осталась только зияющая пасть обширного кратера.
   И вот, наконец, свершилось возрождение Тысячеликого Принца. В полном сиянии своего могущества он появился в реальном мире.
 
   Берег озера Рапакс покрылся рябью, словно вода. Это было единственным предупреждением, а затем крышу химического завода пробил столб мерцающей радужной плоти шириной в несколько сотен метров и высотой в целый километр. Подобно извержению вулкана, он вознесся к темному небу Вулканис Ультора.
   Наружные конусы Центрального Улья словно съежились по сравнению с колонной, поднявшейся из гробницы святого Эвиссера. Она переливалась цветами, которые могли существовать только в варпе. Реальность скручивалась и извивалась вокруг столба, как будто ее загоняли в такие измерения, которых не могло выдержать реальное пространство. По мере роста вокруг столба образовывались грозовые тучи колдовства; сверкающие туманы выстреливали разноцветными молниями. От тела колонны отделились огромные извивающиеся щупальца. Радуясь вновь обретенной свободе, они хлестали во все стороны, вдребезги разбивая и сам завод, и оборонные укрепления вокруг него.