Губ Бранди коснулась ироничная усмешка. Сейчас она стала взрослой, а мнение о Колвертоне у нее такое же.
   В любом случае, несмотря на ее юный возраст и некоторую неосведомленность, ночные бдения под пихтой научили ее даже с расстояния в двадцать футов распознавать первые признаки того, что Квентин увлечен женщиной: хриплые нотки, появлявшиеся в его голосе; осторожные прикосновения к лицу женщины, ее волосам, даже плечам; решительность, с которой он брал ее за подбородок и приподнимал его, чтобы добиться поцелуя; и, правда очень редко, едва заметная потеря самообладания, когда он держал даму в объятиях.
   Тогда ею двигало простое детское любопытство, которое заставляло подглядывать за Квентином, чтобы понять его действия.
   Теперь это было нечто большее.
   Вздохнув, Бранди провела пальцами по тонкому муслину своего пеньюара. Она сравнивала то, что наблюдала много лет назад, с тем, что пережила сама, оказавшись несколько восхитительных раз в объятиях Квентина. Он, конечно, сохранял свое проклятое самообладание, хотя с трудом. Но дрожь в его голосе, когда произносил ее имя, затрудненное дыхание, порывистость движения, когда он привлекал ее к себе, — все это говорило о внутренней борьбе, происходившей в его душе. Такого раньше с ним не случалось, по крайней мере насколько помнила Бранди. И внутренний голос подсказывал ей шепотом, что если мир исчезает каждый раз, когда Квентин оказывается рядом с ней, то это чудо внове не только для нее, но и для него тоже.
   И тем более оно его пугает, потому что их давняя дружба диктует ему роль старшего брата и он вбил себе в голову, что обязан защищать ее.
   Если бы только он позволил чувству взять верх над разумом — лишь разок. Если бы только он отбросил в сторону благородство и мысли о долге и прислушался к собственному сердцу. Тогда, возможно, он понял бы правду.
   Бранди легко коснулась кончиками пальцев своих губ, упиваясь воспоминанием о том, с каким невероятным усилием Квентин оторвался от нее.
   Он считал, что она наивна.
   А на самом деле это он глупец.
   Он считал, ее неопытность не позволяет отличить любовь от страсти.
   Он никогда еще так не ошибался.
   Он считал ее ребенком — маленьким и слабым, нуждающимся в его защите.
   И как он не видит, что, отказывая ей, а заодно и самому себе, он причиняет ей больше боли, чем любая его отлучка. Потому, что Бранди понимала — он принадлежит в первую очередь Англии. Она бы довольствовалась даже самыми краткими встречами, которые судьба могла бы им подарить, и вынесла бы боль каждого расставания, и ей не страшны были-бы бессонные ночи, потому что она молилась бы за него и ждала его скорейшего возвращения.
   А вот чего она не могла вынести, так это мысли, что вообще его не получит.
   «Квентин, — горестно сокрушалась она, вглядываясь в темноту комнаты. — Как мне открыть тебе глаза? Я больше не та непоседливая девчонка, которая лила слезы, когда ты с ней прощался. Хотя, наверное, что-то во мне от нее осталось. Возможно, навсегда. Но я уже выросла, о чем сама не подозревала, пока ты не вернулся. Ну как мне убедить тебя, что я изменилась? Что мы оба изменились? И то, что происходит сейчас между нами, — красиво и правильно? Назад нам уже нет пути. И даже если бы был, то мне этого не нужно. Да и тебе тоже».
   Она поднялась и. выдвинув ящичек трюмо, достала пистолет, который держала под рукой с тех пор, как Квентин подарил его четыре года назад. Она с любовью погладила резную рукоять, вспоминая ту минуту, когда Квентин объявил, что пистолет отныне принадлежит ей. Тогда он собирался в путь. Это была реальность, с которой она, совсем еще ребенок, не могла смириться. А теперь? Теперь, если в министерстве настоят на своем, он снова уедет.
   Прекрасная возможность показать ему, какой сильной она стала. Так она и сделает, после того как лишит его проклятого самоконтроля.
   С новой решимостью Бранди крепче сжала пистолет, вспомнив состязание по стрельбе, которое предшествовало отъезду Квентина, — тогда она одержала победу.
   До сих пор она ни разу не проиграла Квентину. И сейчас не время.

Глава 11

   Квентин вышагивал по номеру лондонской гостиницы, чувствуя себя, как запертый в клетку тигр, которого тычут палками сквозь прутья решетки.
   Что-то было не так. Он знал это. Поход в военное министерство вылился в серию недоуменных вопросов, оставшихся без ответов, и необъяснимых требований. После трехчасового ожидания на Даунинг-стрит в приемной, успевшей стать ему ненавистной, и четырехчасовой ходьбы от одного мелкого чиновника к другому Квентин все еще не представлял, почему он так спешно понадобился в колониях и кто именно приказал отозвать его из страны.
   Но он во что бы то ни стало решил выяснить это у самого лорда Батерста, военного министра Англии.
   Упав на кровать, Квентин положил руки за голову, так и не остыв от злости из-за некомпетентного равнодушия, с каким его принимали. В конце концов он вышел из себя, что случалось с ним довольно редко, и, пылая от гнева, потребовал записать его на прием к Батерсту на следующее же утро. Его требование было немедленно выполнено краснолицым заикающимся служащим, который заверил Квентина, что министр примет его ровно в девять утра на следующий день.
   Это означало, что Квентину нужно было заночевать в Лондоне. Он тут же отправил депешу Бентли, в которой описал ситуацию и попросил вновь навестить Изумрудный домик — и Бранди, конечно. Квентин ни секунды не сомневался, что его просьба будет выполнена просто из чувства лояльности к нему и Бранди. Не говоря уже о том, что дурное самочувствие Дезмонда даст дворецкому прекрасную возможность исчезнуть на несколько часов. Нет, Квентин не сомневался, что за Бранди присмотрят.
   Но, будь оно все проклято, он хотел вернуться домой.
   Домой.
   Подумал и улыбнулся, потому что представил не Колвертон и даже не армию, а Изумрудный домик, и сад, расцвеченный яркими красками лета, и лес в зеленом бархате, и Бранди с перепачканным землей носом.
   Улыбка Квентина померкла.
   Как же ему быть с этим безграничным чувством?
   Ответ напрашивался сам собой. Во-первых, ему нужно прямо признаться самому себе, что он влюбляется в Бранди Таунзенд.
   Бранди — его единственное солнышко: непочтительная шалунья, которую он баловал с самого рождения, потакал всем ее прихотям вопреки благоразумию, подшучивал, учил и лелеял. Именно с ней он поделился своими понятиями о чести, надежности, открытости, именно с ней он делил веселье так, как ни с кем другим.
   Влюбляется в нее? Да он уже любит ее! Сознание этого пришло неожиданно, словно открылись запертые шлюзы. Резко вскочив, Квентин уставился невидящим взором в пустоту, пытаясь примириться с неоспоримой правдой.
   Каким же слепым глупцом нужно быть, чтобы отрицать очевидное! Он всю жизнь заботился о Бранди: ему доставляло радость наблюдать за ее первыми шагами, чудесными открытиями детства и даже болезненным взрослением. Покидая Англию, он увозил с собой нежные воспоминания о редкой, непритязательной юной девушке. А когда он возвратился, то нашел взрослую женщину.
   У Квентина сжалось сердце, когда он вспомнил странное чувство, не оставлявшее его в Европе, — сознание, что все, что он любит, как-то изменится.
   Он не ошибся.
   Не стало родителей.
   И его маленькой проказницы тоже.
   Только в последнем случае место Бранди заняла красивая желанная женщина, в которую он влюбился в первую же секунду, когда увидел ее преклонившей колени у могилы его родителей со слезами горя на лице вперемешку с каплями моросящего дождя. Она потянулась к нему, чтобы разделить его боль, отдать свое тепло, воплощая собой все, что было дорогого и хорошего в его жизни.
   И что же ему теперь делать?
   Она любит его.
   Он знал это так же верно, как то, что она отдаст ему свою душу с радостью и не задавая вопросов.
   И так же верно он знал, что никогда не сможет принять ее. Как и не сможет уйти.
   Квентин пробормотал ругательство и крепко зажмурился.
   Все, чего он добился этим, — тут же представив Бранди: мокрое платье облепило ее фигуру, карие бархатистые глаза мягко лучились, а улыбка, казалось, сама освещает весь мир. А еще он вспомнил, как держал Бранди в объятиях. Словно никогда и не отпускал ее, словно разделился надвое, когда разомкнул кольцо рук, словно вот-вот взорвался бы, если бы не прижал ее крепче.
   Страсть — неприкрытая, неотвратимая — охватила его существо, и Квентин громко застонал, хотя самому хотелось закричать во все горло. Проклятие, он вожделел ее. Жажда обладать ею почти затмевала разум.
   А ведь она заслуживает гораздо больше — мужчину, который сможет сделать ее центром своей вселенной, предложить ей вечность, не говоря уже обо всем остальном. Кто бы ни был этот вымышленный мужчина, Квентину захотелось убить его.
   Квентин резко вскочил и возобновил хождение. Еще месяц назад в его жизни был полный порядок: он принадлежал армии, а все, кого он любил, благополучно обитали в Котсуолде. Теперь же родители мертвы, их убийца на свободе, министерское начальство ведет себя непонятным образом, а сам он не представляет, кто он такой и где его место.
   И не к кому обратиться, потому что единственный человек, который его понимает, как раз и сводит его с ума.
   Бранди.
   Квентин понял, что, признав свое чувство, он так и не получил ответа, которого искал. Ему стало даже хуже, чем прежде, он сам загнал себя в тупик, из которого не было выхода.
   Необходим отдых. Нельзя себе позволить провести еще одну бессонную ночь, ведь завтра утром предстоит важная встреча. Ему нужно быть бодрым, готовым ясно изложить свое дело военному министру. Потому что, чего бы это ни стоило, он обязан убедить чиновников военного министерства задержать приказ, после того как разберется в причинах их неприветливого приема.
   Квентин устало опустился в кресло и запрокинул голову на подушку. Видимо, все его проблемы — чувство к Бранди, беспокойство о ее безопасности, будущая карьера в армии — целиком зависели от одного: удастся ли раскрыть убийство родителей.
   А потому было возможно только одно решение: он не покинет английской земли до тех пор» пока не арестован убийца.
 
   — Почему, Бентли? Почему Квентин сегодня не вернется? Чего ты не договариваешь?
   Услышав от дворецкого новость, Бранди вскочила и схватилась за столбик беседки, испытывая разочарование и беспокойство.
   — Я ничего от вас не скрываю, мисс Бранди.
   Бентли, преисполненный чувства долга, стоял перед беседкой; не прошло и десяти минут, как он прибыл в Изумрудный домик. Он в точности следовал маршруту вчерашнего дня: обогнул дом и сразу направился к беседке, зная, что найдет Бранди в ее излюбленном месте, где она, как всегда, будет любоваться садом и мечтать.
   Он терпеливо повторил известие:
   — В послании мастера Квентина сказано только, что ему необходимо переговорить с самим министром и что встреча назначена на раннее утро. Он надеется вернуться в Котсуолд не позже сегодняшнего вечера или в крайнем случае завтра утром. — Очевидно, в военном министерстве были недовольны просьбой Квентина. — Бранди нахмурилась, спускаясь в сад. — Наверное, они настаивают на своем, чтобы он немедленно выехал в колонии. — Она наклонила голову, глядя на Бентли. — Квентин хочет отложить отъезд главным образом из-за меня?
   Дворецкий смешался.
   — Так из-за меня, Бентли?
   — Помимо прочих обстоятельств, да.
   — Этого я и боялась. — Бранди выпятила маленький подбородок. — Ну так вот, я этого не потерплю.
   — Прошу прощения? — Дворецкий вопросительно поднял бровь.
   — Бентли, присядь со мной на минутку. — Бранди указала? на скамейку рядом с беседкой. — Думаю, нам пора поговорить по душам.
   — Как пожелаете, мисс Бранди. — Бентли подождал, пока Бранди усядется, а потом опустился на скамью рядом с ней. Бранди, не теряя ни секунды, выпалила самое главное:
   — Я люблю Квентина. Полагаю, тебе это известно?
   — Вы полагаете правильно. — Бентли чуть дернул краем рта. — Только болван мог бы не заметить вашего явного расположения к мастеру Квентину.
   — Так вот, этот самый болван сейчас находится на улице Уайт-Холл, в министерстве.
   Бентли зашелся кашлем, в котором скорее можно было заподозрить подавленный смех.
   — Не стану спорить. Однако в его защиту скажу: я не сомневаюсь в том, что мастер Квентин догадывается о ваших чувствах. Правда, в своих собственных он еще не разобрался.
   — Не скрыт ли в твоих словах тонкий намек, будто, по-твоему, Квентин отвечает на мою любовь?
   — Прошу простить меня за дерзость, миледи, но только другой болван не смог бы заметить столь очевидную реальность.
   Бранди весело сверкнула глазами.
   — В таком случае, Бентли, я с радостью буду болваном, о котором ты говоришь. — Она сцепила пальцы на коленях. — Теперь, когда мы раскрыли наши карты, буду говорить прямо.
   — Я не подозревал, что вы умеете говорить как-то иначе.
   — Твоя правда, — усмехнулась Бранди. — Тогда ладно, я и дальше буду говорить прямо. Единственный способ выбить из головы Квентина дурацкое убеждение, будто мне от него нужна только защита и ничего больше, — это продемонстрировать ему, насколько я самостоятельна.
   — Вот как, миледи? — спокойно заметил Бентли. — И, зная вас, я могу предположить, что вы уже подготовили план, как этого достигнуть?
   — Да. И если мой план окажется удачным, то он не просто убедит Квентина, что я сильный человек, но, возможно, поможет нам ближе подойти к раскрытию убийства наших родителей. — Бранди наклонилась к дворецкому с видом заговорщика. — Хочешь послушать?
   — Я весь внимание.
   — Пока Квентин задерживается на день или два в Лондоне, я задумала выполнить то, что обещала сделать, узнав об убийстве, — взять дело в свои руки. Сразу после завтрака я поеду в Таунзбурн и тщательно обыщу кабинет отца. Он действительно держал самые важные документы дома. Возможно, какой-то из них подскажет нам мотив убийства. Если такая подсказка существует в Таунзбурне, я найду ее.
   Бентли не на шутку испугался.
   — Я ясно слышал, как вы заверяли мастера Квентина, что дождетесь его возвращения, прежде чем предпримете какие-либо опрометчивые шаги — как то: понесетесь во весь опор в Таунзбурн и тем самым, возможно, подвергнете свою жизнь опасности.
   — Каким образом поездка в наш с папой дом навлечет на меня опасность? — Тонкие брови Бранди взметнулись вверх. — Это смешно, Бентли. Квентин, как всегда, излишне опекает меня. В конце концов, вряд ли убийца разгуливает вокруг дома или сидит в засаде в ожидании, что кто-нибудь приедет и обнаружит его присутствие. Но даже если и так, я там живу, и, думаю, мой приезд не должен вызвать у него подозрений, ты согласен? Только мы с тобой знаем истинную цель моей поездки, и точно так же только мы с тобой узнаем, даст ли она удачный результат, то есть обнаружу ли я что-нибудь подозрительное. Кроме того, Квентин просил меня только о том, чтобы я дала ему один день, прежде чем начну действовать. Что ж, один день я ему дала. Не моя вина, что он задержался в министерстве. К тому же я дала ему слово, что не поеду в Таунзбурн одна. Слово я сдержу. Со мной будешь ты. — Она затаила дыхание, дожидаясь, что скажет дворецкий.
   — Я, миледи?
   — Ну конечно. — Она искоса бросила на него многозначительный взгляд. — Ты ведь все равно планировал провести почти весь день где-то поблизости от меня, разве не так? Вот и вчера ты ходил за мной хвостом, как гувернантка за маленькой подопечной. Выполняя просьбу Квентина, разумеется. — Она улыбнулась. — Может, я и болван, Бентли, но вовсе не глупа. Я понимаю, Квентин отослал тебя в Изумрудный домик вместо себя. Он хотел удостовериться, что я не совершу ничего опрометчивого под воздействием минуты. Ну так вот, мне не нужна гувернантка. Мне нужен друг. Друг, который верит в мою способность самой защитить свое будущее. — Бранди умоляюще опустила руку на рукав Бентли. — Прошу, помоги мне. Я не нарушу своих обещаний. И Квентин не рассердится из-за моего решения, ведь со мной поедешь ты.
   — Ладно, я провожу вас в Таунзбурн, — объявил Бентли, одергивая жилет. — Но не благодаря вашим малоубедительным доводам, которые мне только что пришлось выслушать.
   Бранди заморгала:
   — Тогда почему? Бентли решительно поднялся.
   — Потому что, соглашусь ли я сопровождать вас дли нет, вы все равно улизнете туда. Поэтому, поставленный перед таким выбором, я предпочту быть, как вы изволили выразиться, вашей гувернанткой и заботиться о вашем благополучии. Это все-таки лучше, чем позволить вам умчаться сломя голову, как неразумному сорванцу.
   — Спасибо, Бентли. — Бранди вскочила со скамьи и порывисто обняла дворецкого. — Ты даже не можешь представить, как этот неразумный сорванец благодарен тебе.
   Бентли остался, как всегда, со сцепленными за спиной руками, но на его губах промелькнула улыбка.
   — Я рад, что мы нашли с вами взаимопонимание, миледи. Особенно если вы осуществите все задуманное. Мастеру Квентину наверняка придется часто уезжать за границу по делам министерства, а дома он будет оставлять невозможно трудную женщину, которую любит, и, следовательно, для меня откроется пожизненная перспектива служить гувернанткой. — Бентли сокрушенно вздохнул. — Хорошо сознавать, что работа у тебя постоянная.
   — На всю жизнь, Бентли, — пообещала Бранди, кокетливо улыбнувшись. — Не сомневайся, на всю жизнь.
   — Батерст, давай прекратим эту игру. — Сидя на стуле, Квентин наклонился вперед и внимательно посмотрел на военного министра из-за горы документов, возвышавшейся на столе. — Мы давно знаем друг друга. Я один расшифровал больше французских кодов, чем вся британская армия вместе взятая. Я всегда был честен. И по отношению к себе то же хочу честности.
   — И я хочу того же. — Батерст нахмурился, пробегая глазами депешу, которую Квентин сердито положил перед ним. — Я издал этот приказ потому, что мои советники сошлись на одном: ты нужен в колонии, а именно в районе близ озера Эри. Это единственное место, где у американцев решительное преимущество над нами. Для того чтобы отразить их атаки и вновь завладеть инициативой, мы должны сначала расшифровать их закодированные донесения. И, откровенно говоря, никто не сделает это лучше тебя. — Батерст задумчиво потер подбородок. — В то же время у меня пока нет сведений, что американское вторжение неминуемо. Поэтому в свете того, что ты мне только что рассказал о результатах следствия, проведенного чиновниками с Боу-стрит, я не вижу причин, почему наши войска не могут обойтись без тебя еще несколько недель. Считай, что твоя просьба удовлетворена. Докопайся до причины безвременной смерти своих родителей. В колонии поедешь сразу же после расследования.
   — Я благодарен тебе, Батерст. — Квентин нервно обхватил колени. — Но мне интересно другое. Почему все твои подчиненные вели себя вчера так чертовски уклончиво?
   — Уклончиво? — Министр еще больше нахмурился. — Если ты спрашиваешь, почему твоя просьба не была удовлетворена сразу же, то ты уже знаешь ответ. Приказ подписан мною, и никто, кроме меня, не имеет права изменить его. И я уверен, тебе сказали, вчера меня здесь не было: почти весь день я провел в парламенте.
   — Мне так и сказали. Конечно, я не предполагал, что кто-то решится действовать вопреки приказу. Но я смел надеяться, что мою просьбу выслушает хотя бы кто-нибудь из адъютантов. А вместо этого от меня отделывались какими-то отговорками и заставляли дожидаться людей, которые так и не снизошли до встречи со мной. Видимо, никому не хотелось разбираться в моем затруднении.
   — На это ничего не могу тебе ответить, Стил. Но согласен, все это очень странно. — Батерст поднялся из-за стола. — Если ты дашь мне имена всех помощников, с которыми ты говорил или пытался поговорить, я займусь этим делом.
   Но ощущение, будто все-таки здесь что-то не так, не прошло.
   — Тем самым ты снимешь огромную тяжесть с моей души, — ответил Квентин, беря в руки перо. — Дай мне еще минуту, и я представлю тебе список.
   Он тут же написал пять имен. Но прошел целый день, а от Батерста — ни слова. В шесть вечера Квентин вновь принялся вышагивать по комнате, его злило, что он по-прежнему ничего не знает. Четверть часа спустя в гостиницу прибыл посыльный, который доставил Квентину прямо в номер официальную депешу из военного министерства. Видя дурное расположение духа получателя депеши, посыльный сунул в карман мелочь, которую Квентин протянул ему, и поспешно удалился.
   Квентин нетерпеливо вскрыл конверт и тихо выругался, ознакомившись с письмом, которое не могло не вызвать его раздражения:
   «Дела не позволили мне немедленно выполнить то, о чем мы с тобой говорили. Побеседовав со всеми пятью помощниками, я не узнал ничего важного. Можешь поговорить с ними сам. Решение оставляю за тобой. Батерст».
   — Проклятие! — Квентин скомкал письмо и отшвырнул в угол.
   День прошел впустую — ему следовало уехать домой сразу после встречи с министром: в конце концов он ведь получил то, за чем приехал, — разрешение Батерста отложить отъезд. Так почему же он просто не отмахнулся от вчерашних проволочек, как от обыкновенной неприятности, и не вернулся в Котсуолд? Им двигала отнюдь не гордость. Он давно уже создал себе репутацию и не нуждался в чьих-либо оценках, тем более каких-то там гражданских чиновников министерства. Так почему же тогда его обеспокоило, что они обращались с ним беспрецедентным и странным образом?
   И почему это все еще его беспокоит?
   Квентин медленно прошелся по комнате, затем поднял письмо. Ладно, решил он, разглаживая смятый лист. Он уже зря потратил один день. Потратит и второй.
   — Вот оно, Бентли.
   Бранди выдвинула ящик отцовского стола и принялась ощупывать заднюю стенку, пока не нашла то, что искала.
   — Кажется, здесь.
   Бентли изумленно следил за действиями Бранди. Она щелкнула замком и обнаружила потайное отделение, потом наклонилась и заглянула внутрь, прежде чем засунуть туда руку и вытащить тонкую папку.
   — Папа всегда хранил здесь самые важные бумаги, — с торжествующим видом объяснила она. — Зная папу, могу предположить, он делал это для того, чтобы никто из слуг не имел доступа к документам. Уверена, ты помнишь, папа всегда был очень скрытен насчет своих дел.
   — Вообще-то я не подозревал об этом, мисс. Когда виконт приезжал к покойному герцогу, он не скрытничал, как мне казалось.
   Губ Бранди коснулась улыбка воспоминаний.
   — Это потому, что он общался с Кентоном. Я искренне считаю, что папа полностью доверял только Кентону и его сыновьям. — Она задумалась. — К тому же папа завещал Дезмонду присматривать за делами, значит, наверняка когда-то поведал ему о существовании этого ящика. Меня удивляет, почему Дезмонд до сих пор не забрал документы. — Она пожала плечами. — Возможно, у него просто не было времени из-за всех этих новых обязанностей.
   — Да, мастер Дезмонд с трудом теперь сохраняет ясную голову, — сухо прокомментировал Бентли.
   Бранди вздохнула, сразу поняв намек дворецкого.
   — Я заметила, что он в последнее время много пьет. Недавно, покидая Изумрудный домик, он уже как следует набрался.
   — Я тоже это заметил.
   — Надеюсь, он скоро сумеет взять себя в руки. Ради себя самого и ради Кентона. В конце концов, титул герцога перешел к Дезмонду, и на его плечи легло множество обязанностей, которые нельзя выполнять, не имея острого и ясного ума.
   Сказав это, Бранди вновь уселась в кресло перед письменным столом и начала просматривать документы из отцовской папки.
   — Прошу меня простить, мисс Бранди, но откуда вы узнали об этом тайнике?
   Бранди хмыкнула.
   — Папа мне ничего не рассказывал, если ты об этом спрашиваешь. Он ни за что бы не стал обсуждать дела с ребенком, тем более женского пола. — На ее лице появилась озорная улыбка. — Но я была чрезвычайно любопытна и изобретательна. Когда мне не спалось, я тихонько спускалась по лестнице и подглядывала в замочную скважину кабинета, как папа работает. Скоро я заметила, куда он прячет бумаги.
   — Вот как. Видимо, когда вы были ребенком, любопытство было не единственным вашим несчастьем. Очевидно, вы также страдали от постоянной и невыносимой бессонницы. — Бранди вопросительно вскинула брови. — В Таунзбурне вы проводили бессонные ночи, высматривая, что там творится, и точно так же бдительно наблюдали за всем происходящим с верхушек деревьев, когда гостили в Изумрудном домике, — да у вас просто не было времени сомкнуть глаза.
   Лицо Бранди покрылось румянцем.
   — Так ты знал?
   — Кто-то ведь должен был присматривать за вами. Очень часто, наблюдая за прогулками мастера Квентина, вы чуть не теряли равновесия. Кто лучше меня мог побеспокоиться о вашей безопасности?
   — Но ты жил в Колвертоне… — слабо запротестовала Бранди.
   — Только не во время загородных приемов герцога. В те дни я уезжал с ним в Изумрудный домик, чтобы руководить слугами. — Бентли чуть заметно улыбнулся. — Не волнуйтесь, миледи. Я хорошо охранял ваш секрет. Никто не знал о ваших приключениях, кроме меня.