Елена Кондаурова
 
Там, за синими морями…

Пролог.

   На закате, когда последние лучи солнца покрасили изысканный кружевной фасад белого Храма в нежно-розовый цвет, по его открытой веранде, украшенной множеством резных колонн из белого камня, торопливо шла девушка. Зябко кутаясь от влажного прохладного ветра в белый плащ, она низко надвинула на лицо капюшон, как будто опасалась быть узнанной, и ее быстрые шаги раздавались в тишине четким ритмичным перестуком. Дома ее звали Ирина, Ирка, Иринка, но здесь ее имя плохо согласовывалось с местными традициями и еще хуже с произношением, и ее называли то Ир-рха, то Ир-рхинэй, к чему она уже давно привыкла и не пыталась изменить. За пять лет еще и не к такому привыкнешь, а сегодня исполнялось ровно пять лет с тех пор, как она появилась в этом храме.
   Юбилей! - Горько усмехнулась она про себя. - Надо будет зайти к Айе, что ли… отметить как-нибудь! Хотя отмечать не слишком хотелось. Ее учитель Кибук выжал из нее сегодня все, что было, отпустив только тогда, когда понял, что она уже ни на что не годна. Впрочем, вчера он сделал то же самое. И позавчера тоже. Ир-рха решила, что не позволит никому испортить себе праздник, и повернула налево, туда, где за поворотом среди многих других была келья Айи.
   Уже подходя к нужному коридору, она поняла, что никакого праздника сегодня не получится. Дверь в келью Айи была распахнута, а вокруг толпились жрецы и рыцари-храмовники. Ир-рха проскользнула между ними, награждая недовольных ее вторжением испепеляющими взглядами. От нее привычно шарахнулись, не желая связываться, и она застала как раз тот момент, когда учитель Айи поднялся над ее распростертым на полу окровавленным телом и сказал:
   – Все.
   Все - это значило все.Нет больше веселой хохотушки Айи, лучшей подруги за последние пять лет. Это значило, что не с кем будет праздновать этот дурацкий юбилей, не к кому будет прийти пожаловаться на последнюю сволочь Кибука.
   Ир-рха мертвым, остановившимся взглядом смотрела, как то, что осталось от ее подруги, небрежно укладывают на носилки и стыдливо прикрывают белой простыней.
   Это - все.
   Она оторвала глаза от простыни и тупо обвела ими комнату Айи. О, боже, крови-то сколько!
   Способность слышать она обрела только через несколько минут, и в ее уши сразу влился начальственный голос учителя Айи, отчитывавший заляпанного кровью рыцаря-храмовника, с высокомерным видом прислонившегося к стене.
   – А вам за эту выходку я назначаю две недели карцера и месяц внеочередных дежурств! Чтобы в другой раз неповадно было! Чем вы компенсируете мне потерю ученицы, жалкий солдафон?!
   Что?!!
   За жизнь Айи - две недели карцера???
   Наверное, в другой ситуации, она расхохоталась бы над ее абсурдностью. Но только не теперь. Не теперь, когда не стало Айи, не теперь, когда за ее жизнь назначили смехотворно малую цену, не теперь, когда самой Ир-рхе вспомнились все обиды и унижения, пережитые ею за последние пять лет. Не вполне осознавая, что она делает, Ир-рха открыла рот и закричала. Закричала так, что от звуковой волны попадали стоявшие вокруг люди, зажимая ладонями свои несчастные уши. А потом здание храма вздрогнуло, и стена, на которую опирался окровавленный убийца Айи, съехала со своего места и с треском впечаталась в противоположную стенку, всей своей тяжестью придавив несчастного рыцаря. Крик Ир-рхи не замолкал, и по храму пробежала дрожь, в которой все, кто в нем находился, ощутили агонию умирающего живого существа. Страх подстегнул кого-то из жрецов, стоявших позади кричащей девчонки, и ей попросту отключили сознание, прекращая все это безумие.
   А где-то через час, на совете мудрейших и светлейших разразился грандиозный скандал. Козлом отпущения на нем выступал никто иной, как учитель вышедшей из-под контроля ученицы Кибук. Которому все мудрейшие и светлейшие казались сейчас похожими на взбесившихся и окруживших его со всех сторон собак.
   – Как вы могли такое допустить? - Нападали они на него. - Вы же не могли забыть пророчество! Между прочим, его написала ваша собственная сестра!
   Он защищался изо всех сил.
   – Но откуда я мог знать?
   – Вы должны были предполагать такую возможность! Почему вы не проверили ее?
   – Я ее проверял!! Не было никаких намеков на то, что это - она!
   – Да-а?!! А вы вообще читали пророчество? Белая дева, прекрасная видом…
   – Да не была она прекрасной видом, когда я ее сюда приволок! Она была обычной замухрышкой, я сам ее сделал "белой девой"!
   – Ах, вы еще и сами это сделали!! Да как вы могли!!!…
   После этого Кибук подумал, что его разорвут на куски. В принципе, он их не осуждал. Кому охота становиться обычным смертным? Ему и самому неохота. Наконец, кто-то из сохранивших остатки здравомыслия сказал:
   – А что, если?… - И, когда все замолчали, продолжил: - А что, если мы сотрем у нее память? И отправим на материк? А?
   Все задумались.
   – Да, пожалуй, ведь договориться с ней нереально, думаю, с этим никто не будет спорить, а убить ее мы не можем…
   – Для нас спокойнее было бы, если бы она жила, а то, мало ли…
   – А если на материке ее убьют, мы здесь будем не при чем, и ни храм, ни источник не пострадают…
   – Главное, чтобы она не колдовала…
   – Господин Кибук!!! - Ну, этого следовало ожидать! - Мы поручаем это дело вам! Вы заварили эту кашу, вы ее и расхлебывайте!
   Кибук поклонился, вышел из зала совета и отправился к себе. Вот так и происходит крушение всех надежд! Мало того, что он теряет свою самую лучшую, самую способную ученицу, так она еще и оказывается тем самым кошмаром для его родного храма, пришествие которого предсказала еще полторы тысячи лет назад его родная сестра Селия. Вот стерва, не могла выдумать предсказание попроще! Нет, она, как в насмешку, сделала в нем вилку! Либо эта белая дева разрушит храм, либо, если ее убьют, храм рухнет сам. Вместе с источником. Широко шагая по той самой веранде, где недавно прошла его ученица, Кибук с самым издевательским выражением, на которое был способен, сквозь зубы бормотал самому себе вслух строчки, известные в храме даже последнему послушнику:
   Белая дева, прекрасная видом, (Замухрышка, и больше никто!)
   Рожденная звездами чуждого мира, (Грязная пародия на мир!)
   Силу получит от нашей богини -
   Пусть светлый источник трепещет отныне! (Да как у Селии язык повернулся, сказать такое про светлый источник!)
   Богиня судила ей путь - разрушенье!
   Но, если кому не по нраву решенье,
   То смерть белой девы им не поможет!
   Вернее в сто раз она храм уничтожит! (И что с ней теперь прикажете делать?)
   Все зло и порок она смоет с земли
   Где, волей богини, жизнь сохранит! (Хранительница нашлась, тоже мне!)

Глава 1.

   В то раннее утро, совершенно обычное солнечное утро ранней осени, Таш собрался идти на рынок. Он хотел присмотреть себе новую лошадь. Его старый конь - верный товарищ на протяжении нескольких лет, и так уже основательно сдавший за последние полгода, недавно захромал. Знахарь по всем лошадиным болезням, старый Аскел, сказал, что может вылечить коня от всех болезней, кроме старости. А от старости, как известно, даже боги вылечить не смогут. И Таш, полгода старательно закрывавший на это глаза, с тяжелым сердцем признал, что его конь, столько раз спасавший ему жизнь, служить ему более не сможет. Он понимал, что подобная сентиментальность не для изгоя, что тупому извергу не должно быть даже известно такое заумное слово, но на сердце от этого понимания легче не становилось.
   С возрастом начинаешь ценить прелесть простых радостей жизни: запах свежего воздуха, вкус чистой воды, верность любимого коня.
   Народа на центральном рынке Олгена, как всегда, было много. Огромная площадь, которую он занимал, была битком забита теми, кто желал что-нибудь продать или купить. Где-то в толпе наверняка работали Франины пацаны, собирая свой урожай в виде кошельков, срезанных с поясов законопослушных граждан, и уж точно оттачивали свое мастерство ученики рыжего мошенника Бадана. Их специальность была, конечно, более доходной, но и неизмеримо более опасной, чем у Франиных карманников, потому что любой из тех простофиль, которых они надували, мог, в качестве последнего аргумента, потребовать показать правую руку. А на правой руке у всех без исключения ребят Бадана, так же, как и у Франиных пацанов, так же, как и у самого Таша стояло клеймо.
   Таш прошелся по рядам барышников, но быстро понял, что нужного коня он сегодня не купит. Еще со времен своих скитаний по степи он отдавал предпочтение коням степняков - серым, как его Дымок, выносливым и умным. А здесь были только гнедые и черные, привезенные с побережья, которых так ценят в здешней армии. Даже у самого князя такой конь: черный, как небо в безлунную ночь, огромный, как скала, и выхоленный, как любимая наложница саварнийского царя. Это было завораживающе красивым зрелищем: наблюдать, как под лоснящейся, как мокрый шелк, шкурой прекрасного зверя зримо перекатываются тугие мышцы.
   Когда князь выезжал на нем в город, народ с ума сходил от верноподданнических чувств. Наверное, на это и рассчитывал молодой правитель. Пусть права на престол у него и птичьи, зато конь - всем на зависть. Только вот был у этого коня один маленький, но серьезный недостаток - навязчивое желание сбросить своего хозяина, как мальчишку, и желательно при всем честном народе. И то, что он все еще этого не сделал, объясняется, скорее всего, тем, что он просто пока не выбрал подходящую канаву.
   Конечно, скрыть непокорный нрав княжеского коня от зорких глаз лошадников было невозможно, по столице вовсю гуляли шутки и анекдоты, но Таша во всей этой истории удивляло не это. Его удивляло упорное нежелание князя заменить упрямую скотину, которая доставляла ему столько неприятностей на более покладистую. Это означало только одно: либо молодой князь непроходимо глуп, и просто не понимает, что делает, либо у него жесткий характер и стальные нервы. И упрямства больше, чем у его коня.
   Уже возвращаясь, Таш решил заглянуть к Мерку, без которого на этом рынке не делалось ни одного серьезного дела, поздороваться. Мерк был мужик деловой, ответственный и в меру жесткий, что и позволило ему продержаться на этой "должности" столько времени, сколько до него не удавалось никому. Таш свернул за ряды работорговцев и с понятным отвращением прошел мимо телег с клетками, в которых они возили свой товар. Там было безлюдно, лошади мерно хрустели сеном и лениво помахивали хвостами. Он прошел почти весь ряд, как у предпоследней телеги его взгляд невольно упал на сидящее около нее существо - грязное, оборванное и лохматое. Несмотря на это, оно было приковано за ногу к тяжелому тележному колесу. Таш удивленно приподнял брови. За свою долгую жизнь он видел немало грязных людей, но это было нечто - оно как будто месяц провалялось по всем помойкам города, и запах от него шел такой, что шибал в нос за десять шагов. Странно, что это сокровище настолько кому-то нужно, что его приковали, чтобы не убежало. Но еще более странно то, что оно, не поднимая головы, усердно, с каким-то отчаянным упорством, пыталось перепилить маленьким обломком железа деревянную спицу в руку толщиной, за которую было приковано. Однако, характер!
   Таш невольно замедлил шаг, желая его разглядеть. Сначала он даже не понял, мужчина это или женщина. Потом заметил тонкие запястья и лодыжки и решил, что это женщина, хотя не мог себе представить, как женщина могла довести себя до такого состояния. В этот момент она подняла голову и посмотрела на него.
   О, боги, бывают же на свете такие глаза!
   Укорив себя за неуместное восхищение, Таш отвернулся и прошел дальше к небольшому деревянному домику, зажатому между двух высоких каменных магазинов, которые, само собой, тоже находились под контролем Мерка.
   В доме Мерка не оказалось, но его помощники, едва увидев, кто изволил их навестить, мигом отправились на его поиски. Остался всего один, так сказать, для порядка, совсем еще молодой парень, почти мальчишка. Сидя за письменным столом, он пытался делать вид, что пишет, но только сажал на бумагу кляксы, поглядывая при этом на гостя с почти потусторонним ужасом. Ташу стало смешно и противно.
   Ну, вот, дожил, скоро твоим именем будут пугать детей! - Сказал он себе, выходя на улицу. - А они будут плакать и делать в штаны, как этот…
   Впрочем, этого Таш не жалел. Трусы, как правило, среди изгоев не задерживались. Если и не прокалывались на чем-нибудь, то с ними быстро разбирались свои. Ненадежный друг намного, намного опаснее врага, а в жизни изгоев опасности и так превышали все разумные пределы.
   Таш уселся на завалинку и принялся от нечего делать разглядывать щекочущую колесную спицу рабыню. Солнце светило почти по-летнему, и он с удовольствием подставил лицо его ласковым теплым лучам. Прямо, старик! - Усмехнувшись, подумал он. Что ж, в какой-то степени так оно и было. Сорок лет - это, при его образе жизни, приличный и даже почтенный возраст. Таш часто в последнее время думал, что зажился на этом свете просто до безобразия, иногда даже становилось стыдно перед погибшими намного раньше друзьями.
   Интересно, что бы они подумали, если бы увидели его на завалинке, греющим свои старые кости? Наверное, тыкали ли бы пальцами и умирали со смеху! - Размышлял он, покусывая по старой привычке ус. Впрочем, насчет старых костей он пока преувеличивал. Он сам знал, что ему еще сам змей не брат, и дело тут не в силе, которой богиня тоже не обидела. Опыт - его со счетов не сбросишь, даже если захочется. Если уж прошел все то, через что довелось пройти немолодому изгою, то поневоле научишься выживать.
   Чутье заставило Таша открыть глаза и повернуться в сторону рынка. Оттуда к нему направлялся Мерк с одним из помощников. Проходя мимо рабыни, он что-то негромко бросил ей, отчего помощник расхохотался, а она так сверкнула на него глазищами, что чуть искры не посыпались.
   – День добрый, уважаемый! - Сказал Мерк, подходя к Ташу. - Пройдем в дом?
   Тот покачал головой. Опять смотреть, как трясутся руки у писаря?
   – Нет. Садись. Тут поговорим.
   Мерк сел. Ненавязчиво поинтересовался причиной визита, пытаясь окольными путями выяснить, не проявляет ли недовольство его деятельностью Самконг. Услышав, что Ташу всего лишь нужен конь, заметно обрадовался, пообещал сразу дать знать, если появятся такие, какие ему нужны. Поделился кое-какими своими проблемами, не решаясь, однако, прямо попросить о помощи, на что Таш только усмехнулся в усы. Заставлять работать своих парней за просто так он не собирался. Или пусть просит помощи как положено, или нечего давить на жалость.
   Солнце медленно поднималось к зениту, становилось жарко.
   Грязная рабыня в десяти шагах от них продолжала пилить свою деревянную спицу.
   – Что ты ей сказал? - Неожиданно для самого себя спросил Таш.
   – Кому? - Не понял Мерк.
   – Ей. - Он кивнул на грязнулю.
   – А это она? - Удивился тот. Присмотрелся. - Да, действительно. Я спросил: что, портим хозяйское имущество? - И осклабился в улыбке, в которой не хватало половины передних зубов.
   Таш тоже улыбнулся, хотя шутка и не показалась ему смешной. Рабыня не могла не понимать, что скрыть то, что она делала, ей не удастся, и она нарвется на побои или плеть. Но… Змей ее побери, характер, однако!
   – Таш, ну так что?… Ну, насчет того… - Мерк опять заюлил, пытаясь поторговаться, и Таш на некоторое время отвлекся от рабыни.
   Когда он, четко определив условия и назвав свою цену, снова повернулся в ту сторону, оставив Мерка в глубоких раздумьях, то к ней уже подходил хозяин - дюжий детина, сопровождаемый надсмотрщиками и вереницей непроданных рабов. А дальше события стали развиваться в точности так, как он и предполагал: разъяренный хозяин сначала двинул ее по лицу, а, когда она упала в пыль, стал пинать ногами. Надсмотрщики тоже подтянулись, поигрывая плетками. Она сжалась, прикрывая руками голову, а Ташевы глаза вдруг красной волной заволокла самая настоящая ярость. Твою мать, всякие жалкие ублюдки останутся тут коптить небо, а эта безрассудно храбрая тетка уже сегодня будет прислуживать змею в аду?!!
   Задумавшийся Мерк не заметил, как его гость оказался рядом с не на шутку разошедшимся хозяином грязной рабыни. Сорвался следом за Ташем, не понимая толком, что происходит, и, надеясь, по возможности, погасить конфликт в самом начале. Ему совсем не нужны были ни лишний шум, ни лишнее внимание.
   К счастью, Таш, проявив редкое благоразумие, не стал сразу убивать не угодившего ему торговца, а всего лишь заломил ему руку. Надсмотрщики бросились было на выручку своему хозяину, но наткнулись на предупреждающий взгляд Мерка. Его худую и постную физиономию на рынке знали все, и потому надсмотрщики предпочли не вмешиваться.
   – Тебя как зовут? - Спокойно спросил Таш.
   – Какон! - Сквозь зубы простонал торговец.
   – Сколько ты хочешь за нее, Какон?
   Какон имел неосторожность дернуться.
   – Она не продается! - И тут же едва ли не ткнулся носом в землю.
   – Я не спрашиваю, продается она, или нет, я спрашиваю, сколько ты за нее хочешь?
   – Да зачем она тебе, она же… - Тут он вывернул шею, чтобы посмотреть на своего мучителя и увидел стоящего рядом Мерка. Этого оказалось достаточно.
   – Тридцать, тридцать, твою мать! - Сдался Какон и тут же почувствовал, что свободен.
   Отскочил от Таша подальше, нервно растирая саднящую руку.
   – Ты совесть-то имей, Какон! - Недобро глядя на него заметил Мерк. - Ты что, еще не понял, на кого лапу поднял, щенок? Она стоит всего пару монет, да и то, неизвестно, что там под грязью! Может, прибить проще.
   – Да ладно, Мерк! - Усмехнулся Таш, доставая кошель и высыпая деньги. - Она у него, похоже, любимая! Вон как он ее… ласкает! - Он протянул торговцу тридцать монет. - Держи, Какон. Когда-нибудь еще гордиться будешь, что у тебя сам Таш рабыню купил!
   Какон, как видно, был в курсе, кто такой Таш, потому что немного спал с лица и послушно протянул руку за деньгами. Тот высыпал монеты в его ладонь, больше похожую на лопату, и спросил:
   – Ну, что, в расчете?
   Какон нехотя кивнул и зажал золото в кулаке
   Таш, в глазах которого бесновались Свигрики, повернулся к Мерку.
   – Мерк, друг мой, - от такого обращения упомянутый друг чуть не свалился в обморок, хотя никогда не отличался повышенной чувствительностью - не одолжишь мне какую-нибудь клячу?
   Таш жил не очень далеко от рынка, в тихом районе с романтичным названием Закорючка. Это неказистое название вовсе не означало презрительного отношения к своему району живущих в нем горожан. Просто формой он, ограниченный с двух сторон обрывистыми берегами речки Быстринки, а с третьей - заливными лугами, чрезвычайно напоминал именно закорючку. Место же это в целом было хорошее, недалеко от рынка, и старый центр рядом, и храмовый комплекс неподалеку. Ну, положим, Таша при выборе места жительства меньше всего интересовала близость храмового комплекса, потому как изгоям боги ни к чему. Гораздо важнее для него было то, что поместье его старого друга и почти брата Самконга находилось всего в нескольких минутах ходьбы от купленного им дома.
   Никто из "семьи", включая Самконга, с которым они дружили уже больше двадцати лет, не понимали странного желания Таша обзавестись собственным домом, да еще в таком добропорядочном районе, как Закорючка, но требовать у него объяснений желающих как-то не находилось. Да, честно сказать, он и сам не знал, зачем ему этот дом. Жить он мог бы и у Самконга, в крайнем случае, если бы потребовалось уединение, можно было бы занять квартиру в одном из принадлежащих им домов, да и дела в поместье требовали его постоянного присутствия. Все оставшееся от дел время забирали ученики, и он часто уходил домой поздно вечером, что давало Фране повод сострить, что, наверное, Ташу в его новом доме хорошо спится, раз он уходит туда только на ночь.
   А Ташу действительно там хорошо спалось, и он был уже в том возрасте, когда мог себе позволить не обращать внимания на мнение окружающих. Ему нравилось там, в тихой уютной Закорючке, под крышей небольшого деревянного домика, окруженного запущенным садом. Это немного напоминало времена его детства, когда он еще жил с матерью, хотя между Ольрией и Грандаром было не слишком много общего.
   Таш неторопливо шагал по улочкам Олгена, ведя в поводу лучшую лошадь Мерка, на которой ехала его новая рабыня. Из носа у нее постоянно капала кровь, пачкая дорогое седло, но она не вытирала ее, потому что обе руки у нее были заняты. Одной она держалась за луку седла, а другой - за левый бок. Таш иногда поглядывал на нее, опасаясь, как бы не упала, но она, сжав зубы, держалась, стараясь не слишком наклоняться вперед.
   Они отъехали от рынка и свернули в старый центр. Когда-то давно, в незапамятные времена, этот район, вмещающий в себя сейчас только дворцовый комплекс, да несколько старых храмов, и был весь Олген. Народу тогда здесь проживало намного меньше, и все помещались за каменными городскими стенами, окруженными глубоким рвом. Тогда, в незапамятные времена, Ольрии еще случалось защищаться от врагов. Сейчас бревенчатая крепостная стена вокруг нового города давала возможность защититься только от тех, кто не желал платить пошлины, проезжая через городские ворота. Размышляя о том, как тяжело пришлось бы Олгену, окажись он вдруг в осаде, Таш вел свою нестерпимо воняющую рабыню по утопающей в зелени улочке, в которую с годами превратился ров, а справа от них возвышался небольшой холм, на котором еще валялись кое-где обломки кирпичей от старых крепостных стен.
   – Как тебя зовут? - Спросил Таш сидящую на лошади женщину. У нее был такой вид, как будто она сейчас с нее свалится.
   Она подняла голову, и, оторвав руку от левого бока, попыталась вытереть текущую из носа кровь.
   – У меня нет имени.
   – Потеряла? - Хмыкнул Таш.
   – Забыла.
   – Вот как? - Он никогда не слышал о таком, но лезть в душу не собирался. Не хочет говорить, не надо. - А родня у тебя есть?
   – Родню я тоже забыла. - Устало ответила она. - Я вообще ничего не помню.
   Вот как?! Таш обернулся и еще раз внимательно посмотрел на свое приобретение. И что теперь прикажете с ней делать?
   – А откуда ты родом, тоже не знаешь?
   Она едва заметно качнула головой.
   – Нет.
   Таш отвернулся. Ладно, потом поговорим.
   Когда они подошли к дому, солнце уже давно перевалило за полдень. Около самых ворот, когда Таш уже вошел во двор, рабыня побелела так, что даже сквозь грязь было заметно, и начала медленно сползать с лошади. Выругавшись сквозь зубы, Таш подхватил ее на руки и занес в дом. Дорминда, его пожилая служанка из местных, которая обычно приходила убираться по утрам, уже ушла домой, и Таш понял, что ему самому придется приводить рабыню в божеский вид. Он положил ее на лавку возле печки, а сам начал наливать воду из бочки, стоящей в углу, в чан для купания. Наверное, надо было дождаться, когда она придет в себя и вымоется сама или позвать Дорминду, но вонь от нее была такой невыносимой, что даже Таш, которого жизнь давно отучила от излишней брезгливости, недовольно морщил нос. Наскоро согрев воду, он принялся стаскивать лохмотья со своего неожиданного приобретения.
   И сразу начал материться. Сначала про себя, а потом и во весь голос. Потому что вся спина у нее представляла собой одну большую рану. Над ней поработали кнутом, и Таш даже догадывался, кто именно. И это не считая сегодняшних хозяйских "ласк". Все еще матерясь, он поднял ее, положил в чан с водой и осторожно начал смывать с нее грязь, по мере смывания которой становилось ясно, что лет рабыне намного меньше, чем ему показалось вначале. Что-то между семнадцатью и двадцатью, не старше. Совсем еще ребенок. Таш удивился, никогда раньше он не ошибался настолько. Он почему-то был уверен, что она намного взрослее.
   Ее неопрятные, висевшие космами, неопределенного цвета волосы после мытья оказались совсем светлыми, что было редкостью здесь, в Ольрии, населенной сплошь черноволосыми и смуглыми людьми. Кожа тоже была белой, но от болезненной худобы казалась почти прозрачной, и Ташу было видно, как бьется голубая жилка у нее на виске. Черты лица, не особенно красивого по местным меркам, были тонкими, руки - нежными, а, посмотрев на ее пятки, Таш мог бы поклясться в том, что она никогда в жизни не ходила босиком. Все ее тело, несмотря на раны и худобу, было прекрасным, как статуя. Таш, усмехнувшись, подумал, что никогда не держал в руках ничего подобного.
   Пресветлые боги, кого вы привели в мой дом? - Сквозь зубы поинтересовался он, вытаскивая свою покупку из чана. - И как это чудо из хорошей семьи ухитрилось оказаться в таком положении? Боги, разумеется, промолчали, с какой стати им разговаривать с изгоем?
   Таш отнес ее на кровать в одну из нежилых комнат, которую прежние хозяева использовали как спальню. Она не приходила в себя, и это начало его беспокоить. Надо было сходить за лекарем, но он не хотел оставлять ее одну. Мало ли что взбредет ей в голову с таким-то характером? Потом все-таки вышел на улицу и позвал соседского мальчишку. Приказным тоном, пока тот не сообразил, кто и куда его посылает, Таш отправил его к Загену, в утешение сунув пару медяков. Заген был лекарь, который приехал с ними из Вандеи. Он жил неподалеку и лечил их всех вот уже лет десять.
   Тот, к счастью, оказался дома, и пришел к Ташу довольно быстро.
   – Ну, что тут у тебя стряслось? - Спросил он Таша, пожимая ему руку. Тот молча провел его в комнату и показал на кровать. Лекарь несколько секунд удивленно смотрел на Таша, раньше он ничего подобного не выкидывал, а потом решительно выставил его за дверь.