- Волк и медведь, не умываючись, здорово живут... Не так ли, Андрейка?
   Бородатый сошник, что в соседстве поил коней, почесал затылок.
   - К стуже можно привыкнуть, а к бабе... Какая попадется... Моя ни днем, ни ночью не дает мне покоя. Ой и злая!
   Парни громко расхохотались.
   Пушкари достали с воза хлеб, рыбу. Помолились. Пожевали.
   Над лесом - словно лужа красного вина. От людей, от коней идет пар. На месте костров тлеют головешки. Пахнет гарью. Снежные бугры, снежные кустарники порозовели. Громкие голоса воинов, гортанные окрики татарских наездников, пение, голоса сотников и десятских ворвались в лесную тишь пестрым, властным шумом. Впереди, там где-то далеко, тоскливо мычали быки, тявкали собаки возбужденно, грохотали удары молотов по наковальням.
   Татары вскочили на коней. Вдали поднялись воеводские хоругви, лес копий снова вырос над толпами воинов. Заскрипели полозья.
   Войско двинулось дальше.
   Много было смеха, когда Кречет, забавно отчеканивая слова, спел про то, как один чернец сотворил с черничкой грех, жалобно припевая: "ма-а-атушка!"
   Его пение прервал какой-то шум, неистовые крики. За спиной что-то неладное. Андрейка с товарищами побежали на подмогу. Завязли в сугробах два тура - этакие дылды, как их народ прозвал - "турусы на колесах". Туры бывают на земле, а то, вишь ты, посадили на колеса. Один смех. Кони шестерней тащат эти бревенчатые башни, да еще пушки в них - ишь, рыла выставили - да пищали затинные... А тут, как на грех, опять горы да овраги.
   - Эй, вы, бояре, вылезайте! Ишь ты, забились в свои колокольни!.. закричал Андрейка на "гулейных", сидевших внутри туров.
   Началась работа. Прискакали татары. Привязали к саням своих коней, налегли всей массой. Общими силами вывезли туры одну за другой из ямины.
   Уже совсем рассвело, когда пушкари вернулись к своему обозу. От лошадей исходила густая испарина, гривы их и шерсть покрылись белыми завитушками.
   Наступило утро.
   IV
   После ухода войска в Ливонию Иван Васильевич стал еще более сближаться с иноземцами; часто собирал их у себя во дворце, осведомляясь об интересах в Московской земле, богатстве их стран, о государях. Расспрашивал и о книгопечатании, о диковинах науки.
   Сильно обрадовался он, когда узнал, что из Англии, через Архангельск, прибыл в Москву ученый физик Стандиш. Подолгу просиживали оба они в кремлевских покоях, беседуя о морях, о воде, о звездах, об огненных составах для стреляния (о чем бы ни шла речь, царь всегда переводил разговор на ядра, порох, селитру).
   Стандиш был сторонником Москвы, с большим уважением он относился к царю Ивану.
   Царь любил играть с ним в шахматы, приходя в восхищение от его искусства в игре.
   Стандиш получил от царя, среди многих подарков, богатую бархатную одежду с рисунками, с золотом, на собольем меху, опушенную черным бобром.
   Иван Васильевич в заботах о государстве старался доказать свое расположение к иноземцам, особенно к англичанам. Некоторым из них были выданы царские грамоты, освобождавшие их от явки на суд по тяжбам с русскими. Каждому иностранцу отводился отдельный двор. Они могли жаловаться на русских, если их кто обижал. Ни в чем не было помехи иноземцам. В вере тоже. Как хотели, так и веровали, хотя бы даже находясь на государевой службе.
   Однако, при всем том, царь Иван Васильевич был очень разборчив в иноземных гостях и слугах и всегда держал их от себя на известном расстоянии. Бывали случаи, что он и высылал из России неугодных ему иноземцев.
   Настойчиво льнули к царю Ивану Васильевичу подданные римского кесаря. Они добивались выгодной торговли для себя. Стараясь угодить царю, они лицемерно осуждали ливонского магистра, архиепископа и ливонских командоров за то, что те заключили союз с Польшей и ездят "пьянствовать и развратничать к королю Сигизмунду". При царском дворе опять появился выходец из Саксонии - Шлитте. Опять началась таинственная беготня его вокруг царя.
   Ганс Пеннедос, Георг Либенгауер из Аугсбурга, Герман Биспинг из Мюнстера, Вейт-Сенг из Нюрнберга, Герман Штальбрудер, Николай Пахер и многие другие немецкие купцы и мастера стали постоянными гостями на царских обедах.
   Покровительствуя немцам, царь старался противопоставить им англичан и голландцев, а голландцев, англичанам, зная, что между всеми ними ведется борьба за первенство в торговле с Москвою.
   Иван Васильевич не раз говаривал: хорошо, что англичане пробились в Москву через льды Студеного моря. Говорил при немцах, испытующе поглядывая в их сторону. Немцы хранили бесстрастное молчание. Тогда царь начинал говорить о том, что он добивается Западного моря для торговых людей, - ему угодно завести сношения со всеми государствами Европы. Немецкие купцы приветствовали намерения царя Ивана добыть удобный торговый порт на Балтийском море. Лучше Нарвы ничего не придумаешь.
   - Нам земли не надо, - махнув рукой, говорил Иван Васильевич. - Земли у нас много. О западной водичке тоскует наше чрево... Захиреет оно без оной водицы.
   После беседы с иноземцами царь нередко созывал на тайное совещание дьяков Посольского приказа. Все приметили большое беспокойство у царя после ухода войска.
   Однажды, созвав дьяков в Набережной горнице, где он, вдали от двора и бояр, любил беседовать со своими людьми о тайных делах, царь, обратившись к Висковатому, сказал:
   - А ну-ка, Иван Михайлович, рассуди, как нам в мире с Фердинандом жить, чтоб войне нашей помехи не учинилось и чтоб порухи нашей дружбе с ним не было? Не ради Фердинанда, а ради нашего царства нам с ним в дружбе жить надобно.
   Вопреки обычаю, царь велел дьякам в его присутствии сесть.
   Висковатый, широкий, коренастый бородач, с косыми монгольскими глазами, пожевал губами, вскинул очи вверх, как будто что-то увидел на потолке, и тихо ответил:
   - Держать в страхе немцев надобно... и дацкого королуса. Они почитают только силу.
   Иван, обрадовавшись, вскочил с своего кресла, а когда и все дьяки поднялись с своих мест, он приказал им спокойно сидеть и слушать.
   - Мысли у нас с тобою, Иванушко, сходятся... Я так думаю: немного ума понадобилось магистру, чтоб надеяться на Фердинанда. Немного ума и у архиепископа, благословившего сию войну. А Дания страшится за свою провинцию Норвегию... Под боком она у нас... Там я тоже войско держу... Сказывали мне, будто и в самой Дании неспокойно... Вельможи восстают на короля. Власть отбивают. А в затылке у них - Германская империя...
   - Оно тако, государь, а приказу Посольскому притом же ведомо, что в Данию ливонские немцы то и дело ездят, и королус Христиан надеждою их обольщает...
   - Головы им туманит и нас пытает... Да и Фердинанду угодить старается. Король тот не страшен нам, и дружба его не столь дорога нам, как дружба императора.
   Приподнялся, поклонился царю дьяк Иван Языков, знавший латинский, польский, французский и немецкий языки.
   Он был низок ростом, курнос и веснушчат, но вместе с тем уже кое-что позаимствовал за границей в манерах и одежде: носил короткие кафтаны, крепко душился заморскими духами и хитро вел в королевствах посольские дела. Иван Васильевич, хотя и считал грехом его подражание иностранцам, но легко мирился с этим, ибо это было нужно, и божие наказание за это должно пасть только на самого Языкова. Царь тут не при чем.
   - Великий государь! - сказал Языков, поклонившись и прижав руку к груди. - Где в ином месте гнушаются ливонцами так, как то видим мы в немецких государствах? Трусами, еретиками, питухами их прозывают. Аломанские князья и города жалеют их жалостию христианскою, как погибающих, но не разумом политики. Ливония якшается с католиками, в Дерпте епископ - католик, да и само дворянство крепко держится за ту веру, а в немецких землях родилась иная вера, противная папе, противная польской. Императору нужна дружба с нами для борьбы с Турцией...
   А о Дании Иван Языков сказал, что королевские канцлеры в Дании Иоган Фриз и Андерс Барба по-разному думают о войне Москвы с Ливонией. Немец Андерс Барба против вмешательства в эту войну, ссылаясь на могущество московского царя; датчанин Фриз - за немедленное вмешательство. А король Христиан сбит с толку - ни туда, ни сюда, - да и недомогает он хворью тяжкою.
   - Разумею... - задумчиво произнес царь. - Добро!
   - Дозволь, государь, и мне молвить слово... - с низким поклоном поднялся со своего места бывалый человек, знавший шесть иноземных языков, дьяк Федор Писемский. Белокурый, розовощекий, с дерзкими глазами, приводившими в смущение иностранных послов.
   - Говори... - кивнул ему Иван.
   - Великий государь, отец наш! Давно ли поляки отняли Данциг и Пруссию у немцев? Давно ли польские мечи перестали бряцать на аломанских полях? Немецкая страна устала от войн, она разорена своими же алчными князьями и богатинами...
   Иван Васильевич несколько минут сидел в кресле, глубоко задумавшись: кому верить? Не лукавят ли, не подучены ли кем к таким суждениям его дьяки? Иноземцы, коих подарками склонил на свою сторону он, царь, не раз обманывали своих королей. Не грешат ли этим и московские послы?
   - Слышал, Иван Михайлович? - спросил он Висковатого.
   - Молвлю я, государь... - заворочался, грузно вставая, Висковатый. Сам господь бог указал нам путь. На кого надеются рыцари? Пущай немецкий император о том поразмыслит. Худа от того ему не будет.
   - А Крым? - пытливо посмотрел в лицо Висковатому царь.
   - Есть у тебя, государь, и там верные слуги... Образумят малоумного Девлета, подстрекаемого Западом супротив нас. Посол наш Афанасий Нагой не дремлет и всуе падарками хана не тешит, да и Василий Сергеевич Левашев не скудоумен.
   - Ловок он, знаю, однако и у крымского царя есть мудрецы. Хорош Афанасий, но соблюдает ли он меру? Горяч он. Не гоже с татарами горячиться. На засеках нелишне стражу усилить гораздо... Да гонцов надо поболе завести в Крыму. А Фердинанда следует еще того более восстановить против ливонских рыцарей...
   Царь и посольские дьяки остались при одной и той же мысли: на полдороге не останавливаться.
   - Море нам надобно... - задумчиво произнес царь. - Пошлите в Ливонию еще грамоту, а в ней отпишите:
   "Необузданные ливонцы, противящиеся богу и законному правительству! Вы переменили веру, свергнули иго императора и папы римского: коли они могут сносить от вас посрамление и спокойно видеть храмы свои разграбленными, то я не могу и не хочу терпеть обиду, учиненную мне и моему народу. Бог посылает во мне вам наказание, дабы привести вас к послушанию".
   Царь говорил, а дьяки записывали.
   При этом письме Иван Васильевич, усмехнувшись, велел отправить магистру бич:
   - Подарочек от меня лифляндским владыкам.
   Перед тем как удалиться, он сказал:
   - Послов ливонских, кои к нам едут, наказал я принять Адашеву да дьяку Михайлову... Беды навалились - за ум хватились! Недостойно трусам и бражникам лицезреть московского царя... Недостойно и царю, ради их спокойствия, идти вспять! Немедля шлите мою грамоту магистру. Не боюсь я никого!
   В царицыной опочивальне было тихо, когда туда пришел царь. Анастасия спала, крепко обняв рукой ребенка. Иван тихо приподнял одеяло и с нежною улыбкой залюбовался сыном. Хворь Феодора прошла. Спасибо лекарям! Помогли. Анастасия, как всегда, была бледна. Лежала на подушках, словно неживая.
   Иван откинулся в кресле, с грустью подумав: "А бедняжке моей, дорогой Настеньке, и лекари не помогают! И молитва недуг не изгоняет! В чем провинились мы перед всевышним? Коли я виновен - покарай меня, господь! Но в чем же могла провиниться перед тобой она, чистая, непогрешимая, яко голубица, раба твоя?"
   Хмурый, полный недоумения и укоризны взгляд царя остановился на иконах. Долго царь вглядывался в красновато-золотистые лики икон. В эту минуту он думал о своей великой власти, о своем божественном назначении: все он может похотеть и сделать; нет такого человека на российской земле, который бы не чувствовал себя его рабом, и, однако...
   Лицо царя бледнеет, губы дрожат, грудь его тяжело дышит, в глазах молнии.
   - Тяжко!.. Ужели умрет? - едва слышно шевелит он высохшими губами, с недоумением вглядываясь в лицо спящей жены.
   В опочивальне тихо-тихо, слышно, как где-то в подполье скребется мышь.
   В изнеможении опускается Иван на пол и, встав на колени, кладет перед иконами глубокий поклон. Из тайного кармана у него выпал небольшой черкесский кинжал, наделав шуму.
   Анастасия проснулась, приподнялась, взглянула на царя.
   - Никак плачешь? Не надо! Утри слезы... Я боюсь...
   В последнее время она не раз замечала слезы у мужа. Ее это пугало. В ее глазах он был сильный, твердый владыка, на которого все ее надежды, и вдруг...
   Иван, большой, страшный в своем горе, быстро поднялся с пола, отвернулся. Заплакал царевич. Анастасия невольно дала ему свою пустую, худую грудь... Плач ребенка только усилился.
   В палате тихо и холодно. Трехсвечник озаряет часть стола, за которым чинно сидят ливонские послы Таубе и Крузе со свитою. Всего пять человек. Рядом с ними Адашев и Михайлов. На стенах тусклая живопись. Из сумрака, сквозь облака, смотрят демоны. Тут же множество нагих костлявых старцев с седыми бородами до земли, жмутся друг к другу, словно от стужи. У их ног извиваются зеленые драконы.
   Переговоры закончились ничем. Послы долго не соглашались уплатить поголовную дань, как того требовала государева казна. Сошлись на том, что Дерпт будет ежегодно присылать в Москву одну тысячу венгерских золотых, а Ливония заплатит за воинские издержки сорок пять тысяч ефимков. И когда был написан договор, послы в страшном смущении заявили, что у них с собой денег нет.
   Царь Иван, которому о том донесли, зло усмехнулся:
   - Чего иного ждать от ярыжников? Пускай с тем же ускакивают в Ливонию, с чем прискакали. А на дорогу угостить их, чтоб на всю жизнь запомнили.
   И вот теперь перед притихнувшими, смущенными послами и их товарищами наставили золотые блюда, драгоценные сулеи, чаши и кубки. Кушаний и вин никаких!
   Таубе шепнул Крузе на ухо:
   - Долго нам еще ждать?
   Крузе ответил Таубе:
   - Вероятно, таков обычай.
   Прошло много времени: свечи стали отекать; вот-вот погаснут, а кушаний все нет и нет.
   Красивый, дородный Алексей Адашев с усмешкой переглядывался с дьяком Михайловым.
   Смущение немцев возросло. Одна свеча уже догорела.
   Старцы на стене побледнели, ушли куда-то вглубь. Мрак в этой большой холодной палате казался липким, неприятным. Демоны в облаках почти совсем скрылись, только их противные рожи с какими-то ехидными улыбками из мрака в упор смотрели на послов... Каменные своды давили, - казалось, воздуха мало.
   - Огонь гаснет, гер Адашев! - наконец решился подать голос Таубе.
   - Когда станет темно, мы уйдем... - отозвался Адашев.
   - Правители ваши обманывают нас, - продолжал он. - Не канцлер ли учил договор о дани подписать, а денег не платить... Вы думаете - мы не знаем? Вероломство и воровство во всех делах ваших! "Московский царь ведь мужик! Он не поймет, что мы передадим это императору, и договор отменят..." Не канцлер ли так говорил? Видать, вы забыли, а мы помним... У мужиков память надежнее рыцарской.
   Немцы стали тихо советоваться между собой, продолжая сидеть за пустыми блюдами.
   Скрипнула дверь, послышался смех.
   Адашев и Михайлов насторожились: "царь!"
   Другая свеча - погасла. Тогда Адашев встал, громко провозгласил:
   - Поблагодарите государя и великого князя Ивана Васильевича за прием и возвращайтесь к себе домой с чем приехали... Да не судите строго нас, мужиков! Чем богаты, тем и рады!
   Растерянные, обозленные, поднялись из-за стола немцы и, опустив головы, последовали за Адашевым и Михайловым.
   После их ухода в палату вошел Иван Васильевич с Анастасией Романовной в сопровождении дьяка Висковатого и двух телохранителей - кавказских князей, державших в руках светильники.
   Иван Васильевич остался очень доволен приемом послов.
   - Будут помнить наше угощение гордецы, - усмехнулся он, взглянув на Анастасию. - Вознеслась неметчина не по разуму.
   Царица слабо улыбнулась. Через силу, чтобы доставить царю удовольствие, пошла она посмотреть его выдумку. Одетая в темно-синюю с серебристым отливом душегрею, обшитую бобровой оторочкой, слегка нарумяненная, с подкрашенными губами, она была прекрасна.
   Висковатый и тот исподтишка залюбовался ею: "Стройна и нежна. Эх, господи!"
   - Горе созидающим дружбу на красноречии и лжи! - медленно, в раздумьи произнес Иван. - Обладать землей, не возделывая ее, худо, но еще горше, обладая царством, думать только о своем благополучии и не иметь сил, чтобы оборонить свою землю. А долги надо платить. Ливонцы забыли, что долг корень лжи, обмана, забот, посрамления. Я никому никогда не должал. Я ношу на своей шее золотой крест, а ливонские правители - тяжелые жернова... Могут ли люди почитать таких правителей?
   Висковатый хорошо знал Ливонию, ее обычаи и всех правителей, а потому и счел нужным сказать при расставании с царем:
   - В оной немецкой стране есть владыки и нищие. Между ними - яма... Черный люд: эсты, латыши и ливы проклинают своих господ. Кто там хозяин? Кто отец? Нет правды, нет любви к своей земле... нет и силы! И я так думаю, милостивый батюшка, Иван Васильевич: наши воеводы неслыханными подвигами прославят имя твое вовек.
   Иван Васильевич с горячностью сказал:
   - Дай бог! Так надо.
   Ливонских послов велено было везти не прямой ржевской дорогой, а окружным путем - "петлями", - чтобы не видели они приготовлений к войне и попутных станов.
   Сидя в возке, Таубе и Крузе желчно злословили про "московского варвара", издевающегося "над самыми святыми, христианскими чувствами". Оба дали клятву друг другу: очернить перед всей Европой "врага христианского мира". "О, если бы император принял сторону магистра! Ведь он же обещал! Неужели он не защитит своих единокровных братьев? Не мы ли разрушали в угоду немецкому протестантизму в своих городах не токмо римско-католические церкви, но и русские православные? Не мы ли мешали русским купцам вести торговлю с Ганзой и прочими? Не было случая, чтобы мы выказывали дружелюбие к России. Император должен оценить это! Он желал этого!"
   Мороз, однако, давал себя знать. Ливонские послы, прижавшись один к другому, дрожали от холода, мерзли носы, щеки. Мысли путались, приходили в полный беспорядок. И, осуждая будто бы Ивана, послы вдруг, неожиданно для самих себя, переходили к осуждению магистра Фюрстенберга: "слаб", "недалек умом", "нерешителен", "не горд", "близорук"... Недостатков у магистра оказалось больше, нежели у "восточного варвара"... Плоха на него надежда, плоха надежда и на императора, все плохо!..
   Затерянные в снегах деревушки сверкали алмазами, словно в сказке. Сосновые и еловые чащи вытянулись по сторонам дороги мощными, уходящими под самые облака, темными массивами, говоря о могуществе и богатстве ненавистной ливонскому сердцу страны. Ночью леденил душу тоскливый волчий вой. Хищники не боялись человека: лезли на коней, и только огневой выстрел сопровождавших посольский обоз конников спасал ливонцев от опасности оказаться в волчьих зубах.
   После всего пережитого пугала не на шутку мысль о войне с этой богатырской, громадной, загадочной страной... Представлялось безумием вступать в эту войну. На кого надеялся магистр, затевая споры с Москвой? "Найдешь ли более опасного, более коварного, более кровожадного и сильного врага, нежели этот?"
   Волки мчались по пятам посольских возков, иногда забегали вперед и садились, замирая в ожидании, по бокам дороги. Казалось, что и мороз и звери подучены царем преследовать "честных лифляндских дворян".
   Послы молились про себя о том, чтобы хотя живыми добраться до дому. Господь с ними - и с царем, и с магистром! Только бы вернуться подобру-поздорову к своим семьям! Да там и сообразить, что делать дальше, как поудобнее поступить, чью сторону принять.
   Жуткая тревога, боязнь "лукавого умышления" не покидали царя. Продолжали сниться страшные сны: кто-то наваливался ночью на него и душил, чего-то требовал... А вчера после отъезда ливонских послов царь перестал есть и пить. Во всем чудилась отрава... Только из рук одной Анастасии мог принять он пищу, приготовленную ею самой. Больше никому веры не было.
   Царь сел "в осаду" - затворился в своих хоромах, как в крепости. Царица убрала от него кинжалы, сабли, пистоли. Она ходила за ним по пятам, хотя он чуть не с кулаками накидывался на нее, чтобы оставила его одного.
   - Нечисть кругом, волшебство, волхование!.. В открытом поле ратоборствовать с царем, иуды, боятся! Все у моих ног, яко гады, ползают, а на худое - сильны! В волховании и порче они сильнее царя!.. Где же ему бороться со всею чародейской нечистью? На яствах, на питье, так и знай лихо. А за что? За войну? Слепцы! Несчастные!
   Иван Васильевич оборачивался к окну и кричал:
   - Не послушаю вас! Не послушаю! Я - царь! Моя государева воля воевать!.. Ослушникам голову с плеч. Бог на небе - царь на земле!
   Он сегодня не умывался, не расчесывал, как всегда, свои волосы на пробор. Не смотрелся в зеркало.
   - Анастасия! - крикнул он. - А Висковатый? Како мыслишь?
   - Добрый... хороший... Верь ему!
   Царь вопросительно смотрел на жену.
   - Я... верю, но не ошибусь ли?
   У Ивана дрожала нижняя губа. Видно стало ровный ряд белых, сильных зубов.
   - Тела ради душу погубить захотели? - подойдя к окну, снова закричал Иван. - Недолог путь к падению! Будто не знаете?
   - Да ты побереги себя, родимый мой батюшка! Бог с тобой!
   Иван сел в кресло. Бледное, в слезах, лицо жены отрезвило его.
   - Солимана... Крым... Ногай... Литву... Угры... Людишек лифляндских... и свейских... гордостью дымящихся... хотящих истребить нас и православие... Все! Все забыли!
   Анастасия подошла к нему, обвила его шею своими тонкими теплыми руками и, целуя его голову, стала тихо успокаивать:
   - Милый мой Иванушка, дружок мой, государь, ну кто тебя отравит? Кто тебя изведет чародейством? Клюшник берет яства и сам их пробует, после него дворецкий вкушает, и потом стольник тож пригубит, а кравчий ест больше тебя, да на твоих глазах... Касатик, солнышко ты наше, пожалей деток малых... не убивайся попусту!
   Лицо Ивана оживилось. Он вскинул глаза на царицу, взял ее руку, прижал к губам:
   - Слово царское сбылось! Идут они полями, лесами, бором дремучим... Идут! Москва в походе!.. На ворогов проклятых! На злодеев! Почему же ты меня-то не пустила? И почему советники отсоветовали? На бранном поле я ничего не боюсь! Народ там! Огонь! Потеха! В келье помышляешь, на поле и помышляешь и храбростью дышишь, железом правду добываешь... В казанском походе обрел я воинское мужество и познал твердость меча...
   Анастасия, продолжая ласкать мужа, тихо говорила.
   - Обожди... Не торопись... Бог укажет...
   - Знахари-шептуны поведали: любят меня воинники! Еще поведали они, сказал царь шепотом, - будто обо мне и в деревнях богу молятся... Так ли?
   Он вздохнул:
   - Правда ли? Не врут ли? За что обо мне молиться? Ну да ладно! Позови-ка Тетерина, библию буду слушать. Звездочет-болтун надоел! Лекарь батюшки моего, Николка Немчин, морочил голову ему, великому князю Василию, а оный фрязин-звездочет дерзает обманывать и меня... Гоните их! Счастье царств не от звезд исходит, а от всемогущего бога! Зови, зови Тетерина!
   Анастасия вышла и вскоре вернулась в сопровождении человека малого роста, одетого в чернецкую рясу.
   - Эк ты, Яша, раздобрел! - с улыбкой сказал царь. - Али каши наелся?
   Анастасия в угоду царю рассмеялась.
   Тетерин низко поклонился.
   - Милостивый батюшка государь! На твоем дворе всякая тварь отолстевает и сытой бывает.
   Иван улыбнулся.
   - Отравы не боишься?
   - Пошто отравы? - в испуге спросил Тетерин.
   - Вот возьмут твои враги да и намешают тебе либо отравы, либо приворотного зелья, а ты и не узнаешь...
   - Никому-то, батюшка-царь, я не нужен, - простодушно вздохнул Тетерин. - Самый последний человек я. Богомолец, сирота - и все тут.
   Иван насупился: "молчи!". И, оглянувшись, кивнул Анастасии со значением.
   - Читай Иова!.. Царица, слушай!
   Тетерин раскрыл библию, помолился. Помолились и царь с царицею. Откашлявшись, стал читать.
   - "...И отвечал Иов и сказал: о, если б верно взвешены были вопли мои и вместе с ними положили на весы страдание мое! Оно, верно бы, перетянуло песок морей! Оттого слова мои неистовы. Ибо стрелы вседержителя во мне; яд их пьет дух мой; ужасы божии ополчилися против меня... О, когда бы сбылось желание мое, и чаяние мое исполнил бог мой!.."
   Царь поднялся с места, бледный, взволнованный.
   - И боюсь я Иова и не могу оторваться, - задыхаясь от волнения, произнес Иван. - Читай!.. Больно мне! А все же читай!
   Тетерин, стоя перед аналоем, рыдающим голосом продолжал - сначала читать по-латыни, а затем переводить прочитанное:
   - "...Твердость ли камней - твердость моя? И медь ли плоть моя? Есть ли во мне помощь для меня? И есть ли для меня какая опора? Но братья мои неверны, как поток, как быстро текущие ручьи, которые черны ото льда и в которых скрывается снег..."
   - Довольно! - стукнул ладонью по столу царь. - Раскрой Книгу Царств. Про Давида... Как отсек голову...
   Голос Тетерина звучал с торжественной медлительностью, бодро, восторженно:
   - "...И опустил Давид руку свою в сумку и взял оттуда камень и бросил из пращи и поразил филистимлянина Голиафа в лоб, так что камень вонзился в лоб его, и он упал лицом на землю..."
   Царь выпрямился, глаза его оживились, на губах мелькнула улыбка.
   - "...Так одолел Давид Голиафа пращею и камнем, и поразил филистимлянина и убил его; меча же не было в руках Давида. Тогда Давид подбежал и, наступив на филистимлянина, взял меч его и, вынув из ножен, ударил его и... отсек ему голову его. Филистимляне, увидев, что Голиаф убит, испугались и побежали..."