Глядя на нищих в подземных переходах, она думала, что такая судьба ждет и её. С ужасом она начинала понимать, что ей некуда деться. Скоро кончатся деньги, надо будет искать покупателей на золотые коронки, но и те деньги кончатся тоже, хозяин квартиры её выставит - и конец. Возвращаться с позором в деревню? Можно, конечно, но на что жить в деревне? Колхоз развален, стадо вырезано, техника вся разграблена, люди сидят без работы, получая иногда тысяч по пять за месяц, а то и не получая вообще ничего.
   "Нет, - думала она, - только не в деревню". Она чувствовала, что, помимо здравого расчета, какая-то неведомая сила препятствует её возвращению; Москва, словно магнит, не отпускала её.
   И тогда она решилась дать телеграмму Сергею Сергеичу: "Я погибаю", написала она и указала свой адрес. Прошло больше недели, и тогда она поняла, что ответа не будет.
   В очередную субботу она бродила по Москве с утра до вечера, заходила в кафе, общалась с московскими парнями, но заводить знакомства желания не было. Наоборот, у неё появился новый вид страха: страх перед незнакомыми людьми. Все мужчины казались ей лгунами и подлецами.
   Утром в воскресенье она выпила два стакана портвейна с соседом, сунула ракетницу под куртку и пошла пешком на Смоленскую набережную.
   По дороге купила бутылку сухого вина и потом, стоя у парапета, глядя на свинцовую воду, она пила вино из горлышка, курила и ловила себя на мысли, что эта тяжелая вода тоже имеет какую-то притягательную страшную силу. "Интересно, - думала она, - какая здесь глубина?" Казалось, у этой темной реки нет дна.
   Глава 9
   И остались Афонин с Марией на всю округу одни. Если не считать овцы Машки. Соседка же, старушканевидимка, малоразговорчивая, кроткая, действительно жила так, словно её в деревне и не было. Появится иногда у колодца и опять исчезнет надолго, и только тусклый огонек керосиновой лампы, мерцающий час или два в её окне с наступлением темноты, подтверждал, что старуха, слава Богу, жива.
   Конечно, жить в деревне вдвоем легче, чем одному. Разделение труда великая вещь. Мария быстро научилась топить русскую печь, научилась готовить. Сам же Афонин целыми днями пропадал на озере или в лесу. Ставил сети, пытался охотиться на тетеревов, собирал ягоды и грибы, и всегда при нем были два фотоаппарата с негативной и позитивной пленками. И когда он возвращался усталым, даже измученным, с красным от ветра лицом и опухшими от холодной воды руками, то радостью светились его голубые глаза, когда он входил в свой протопленный дом, где его ждал вкусный обед, горячий чай. Где его ждали...
   Вечерами он, покуривая, рассказывал о том, что видел сегодня, что и как он снимал. Он рассказывал, как ловил кадр, ждал освещения, как искал ту единственную точку, откуда надо было снимать. Он говорил:
   - Тут удача нужна. Сто раз бывал на этой горе, но именно сегодня я увидел такие краски! Такие облака отражались в воде!
   - Сводил бы меня, - просила Мария. - Неужели я в твоих сапогах туда не дойду?
   - Нет, в моих не дойдешь.
   - И без сапог не дойду?
   - Без них тем более.
   - А помнишь, как я ходила в твоих валенках?
   Афонин отмалчивался, ворошил в печи угли, Он избегал разговора о тех нескольких днях, что перевернули всю его жизнь.
   Мария, наоборот, то и дело вспоминала прошлое, ей хотелось выговориться, рассказать о своей незадавшейся жизни, о своей глупой ошибке.
   Ей хотелось довести разговор до той точки, когда с чистым сердцем она попросит прощения и тем самым как бы очистится. Но Афонин молчал, и она меняла тему.
   - Я не знаю, как дальше жить, чем мне теперь заниматься. Не знаю, кому и во что верить. Боюсь возвращаться в Москву, боюсь Муравьева с его бешеной страстью забрать у Блинова все, что можно забрать. Посоветуй что-нибудь, Игорь. Может быть, мне лучше спрятаться ото всех? На какое-то время? И от Блинова, и от Муравьева?
   Ты только не смейся, но я всерьез подумываю о монастыре.
   - Мне ли смеяться. Но, увы, ты для монастыря не готова. Думаю, тебе просто нужен хороший мужик. Вроде Малкова.
   - У меня ощущение, что я уже лишние годы живу, - серьезно говорила она. И не мужик мне нужен, а человек.
   - А что, хороший мужик не может быть человеком?
   Шли дни, выпал первый неуютный снежок и вскоре растаял. В холод и серую мглу погрузилась округа. Сделав несколько снимков первого снега на ещё зеленой траве, Афонин перестал ходить по окрестностям. Днем они заготовляли на зиму дрова, подпирали на чердаке гнилую стропилину, вечерами у печки гоняли чаи, вслух читали Аксакова-старшего, разговаривали, а иногда просто молчали.
   Однажды, когда день угасал и стало смеркаться, Афонин вдруг вынес треногу на улицу и начал фотографировать темную деревню, где всего в двух домах светились окошки. Мария, кутаясь в ватную куртку, что ей оставил Малков, тоже вышла из дома.
   - Вот, - грустно сказал Афонин. - Сердцевина России. Последний оплот... Ночь, мрак, слабый след человеческой жизни.
   Вдруг Мария, не понимая, что с ней происходит, обняла его и начала целовать.
   И только теперь, в эти ненастные ночи, когда ветер, не переставая, шумит в трубе, они стали жить вместе.
   Постепенно Мария оставила свои монастырские думы, Афонин же стал вспоминать дачу Блинова, где они через форточку изучали звездное небо.
   - Потрясающие у жизни витки, - говорил он. - Человек как бы возвращается в свое прошлое, но на другом уровне.
   - Что же нам все-таки делать? - спрашивала Мария. - Как дальше жить?
   Афонин прижимал её голову к своей груди, гладил грубой ладонью её шеку и утешал:
   - Все образуется.
   Сам он, уже посвященный в планы шефа сыскного агентства, с тревогой думал о затее Муравьева. Там, где делят большие деньги, там жди беды.
   Но он понимал, что другого такого случая обеспечить себя материально ни у Марии, ни тем более у него не будет. Однако давать какие-либо советы он не спешил, ждал, когда чтонибудь прояснится в Москве.
   Но в Москве о них, оставшихся здесь, в глуши, словно все позабыли.
   Шли дни, никто не приезжал, не писал, не давал телеграммы. И это тоже беспокоило Афонина. Он не выдержал, сходил за десять километров на почтовое отделение, дал телеграмму Малкову. В сельмаге купил Марии резиновые сапоги. Ее радость по поводу такого подарка была столь велика, что Афонин поначалу усомнился в её искренности. "Ведь ей, - думал он, - бриллианты дарили, а это..."
   Потом до него дошло, что подарки у нормальных людей оцениваются вовсе не по цене.
   - А что, если я в них поеду в Москву? - по-детски спросила она.
   - Одну я тебя не пущу, - твердо ответил он. - Возьму двустволку и поеду с тобой. - Мария рассмеялась, но Афонин был серьезен: - Разрешение на оружие у меня есть, никто не придерется. А в случае чего...
   - Хорошо-хорошо, - перебила она. - Мне с тобой будет спокойнее.
   Тем более, - многозначительно добавила она, - у меня появились коекакие мысли по поводу нашего будущего. Помнишь, ты когда-то мечтал жить так: зимой в городе, летом в деревне. Как ты сейчас на это смотришь?
   - Так же. Как на несбыточную мечту.
   - Что-то ты, Игорь, совсем скис.
   Ничего, я тебя растормошу.
   Наконец пришла телеграмма: "Воскресенье будьте дома".
   Глава 10
   Сергей Сергеевич шел по Большой Ордынке, всматривался в номера домов и вспоминал слова Максимова:
   - Сергей Сергеич, дорогой вы наш, не ездите к ней, умоляю! Нутром чую, не к добру это.
   - Что ж, - отвечал, укладывая вещи, начальник, - вот мы и проверим, насколько ты настоящий провидец.
   - Не шутите, лучше подумайте, что она может вам дать кроме неприятностей? Я же чую, я вижу какую-то черную карту.
   "Черная карта", - усмехнулся начальник партии, входя во двор большого серого дома. Но уже найдя нужный подъезд, он вдруг остановился в нерешительности. Действительно, что может дать сумасбродная девчонка ему, взрослому человеку? Он отошел к детской площадке и присел на лавочку. Закурил. Вспомнилось, как Наталья разрушила свадьбу, вспомнилось, что она украла ракетницу.
   Подумалось: "В ней же нет верности ни на грош, а я как дурак лечу её спасать! От кого, от очередного её любовника?" И следом подумалось: "А зачем тогда мчался сюда, старый осел?"
   День был ветреным и сырым, двор был пуст, и потому Сергей Сергеевич, прикуривая новую сигарету, сразу увидел её. Открылась подъездная дверь, вышла Наталья, посмотрела на серое небо, натянула на голову капюшон куртки и с деловым видом куда-то направилась. "Это уже интересно", - подумал Сергей Сергеевич и пошел следом за ней. Он видел, как она покупала вино, как потом прикладывалась к бутылке, с горечью думал: "Алкоголичка, стыдно к ней подходить".
   Дойдя до Смоленской набережной, он не стал переходить дорогу, а присел к двум старушкам на лавочку.
   Неподалеку от Натальи остановился джип, точно такой же, как тот, что Блинов присылал в экспедицию. У Натальи екнуло сердце: "За мной!" Но машина стояла в стороне, в ней сидели какие-то люди, из приоткрытых окон тянулся сигаретный дым. Люди явно ждали кого-то.
   Наталья повернулась к дому. У второго подъезда стояла блиновская машина. "Допью и зайду", - подумала она и сделала пару глотков. - "Допью и зайду". Она прикурила очередную сигарету.
   Тут её словно в спину толкнули.
   Она вновь повернулась и увидела, как Блинов с Соловьевым садятся в машину. "Опоздала!" - с тоской подумала она. Блинов, выехав на дорогу, резко развернулся и поставил свою машину метрах в двадцати от джипа, в котором уже распахивались двери.
   Вышла яркая блондинка (в норковой шубе!), за ней вышел какой-то мужчина, они направились к машине Блинова, сели в неё и стали о чем-то беседовать. Отчего-то Наталья подумала, что мужчина из джипа привез эту блондинку для Блинова. Тем более, что они так и расположились в салоне "девятки": женщина подсела к Блинову, а её спутник сел сзади, рядом с Соловьевым.
   От волнения Наталья почувствовала себя плохо: в области сердца образовалась угрожающая пустота, и стало казаться, что сейчас она рухнет на мокрый асфальт и на этом все кончится.
   Дрожащей рукой она достала из бокового кармана флакон с капельками, отлила "эликсира" в бутылку с остатками вина. Залпом допила эти остатки.
   Через пару минут стало заметно легче. Даже подумалось, что не так уж все плохо в её жизни, что будет найден выход, обязательно будет найден какой-нибудь выход, и не придется ей больше дрогнуть на открытой всем ветрам набережной, а будет она, как та женщина в шубе, сидеть в теплом автомобильном салоне, курить дорогие сигареты и вести деловые разговоры с деловыми людьми...
   Но спустя ещё пару минут она поняла, что никогда в её жизни таких перемен не произойдет, что она обречена на бесконечные скитания, потому что она никому на этой земле не нужна. Даже подонку Блинову. Есть ли она, нет ли её, всем наплевать...
   Это конец. Хоть в реку вниз головой!
   А этот сидит, развалился, покуривает... Сытая рожа.
   Наталья дернула на курточке молнию, положила холодную ладонь на ещё более холодную рукоятку ракетницы и не спеша направилась к машине. Она шептала: "Прощай, моя бабушка, прощай, мой Сережа..."
   Не доходя нескольких метров, она взвела под курткой курок и, подойдя с той стороны, где сидел депутат, заглянула в приоткрытое окно. Блинов повернулся, их глаза встретились. Он испугался её безумного взгляда, крутанул ручку, ещё больше открывая окно, и уже собирался что-то сказать, какую-то резкую фразу, но в этот момент полыхнуло пламя.
   Он откинулся на спинку сиденья, женщина завизжала, салон осветился неестественно ярким светом. Из черной раны на лбу Блинова обильно, толчками лилась такая же черная кровь.
   И больше Наталья не видела и не слышала ничего. И не думала ни о чем.
   Слезы мешали ей видеть, и полное отупение не позволяло о чем-либо думать. Она размахнулась, забросила ракетницу в реку и пошла по проезжей части вдоль набережной.
   Сергей Сергеич вскочил с лавочки, старушки тоже испуганно повернулись. Они видели, как из машины выскочили мужчина и женщина и, пригнувшись, побежали в сторону метромоста. Другой мужчина, в светлом плаще, в два прыжка настиг девушку, обхватил её за шею, но она вывернулась и побежала обратно к машине.
   Он снова догнал её, ударом повалил на капот. Наталья сопротивлялась, пыталась кусаться, мужчина нещадно бил кулаком её по лицу.
   И Сергей Сергеич, который только что про себя повторял "пора уходить, пора уходить", вдруг бросился к ним.
   - Не бей! - кричал он. - Да постой же, ты, идиот, не бей!
   Он повис на руках Соловьева, Наталья вырвалась и, спотыкаясь, закрывая разбитое лицо, побежала вдоль набережной. И в этот момент сзади неё раздался оглушительный взрыв.
   Сидящие в джипе обернулись и увидели на месте машины Блинова клуб черно-серого дыма, взлетевший, а затем упавший на дорогу капот. Послышался звон выбитых в доме стекол. Невдалеке от машины лежали на асфальте два безжизненных тела.
   - Ничего не понимаю! - воскликнул Муравьев. - На бензобак не похоже!
   - Совсем не похоже, - сказал Важин.
   В этот момент у блиновской машины вспыхнул моторный отсек.
   - Ясно! - сказал Муравьев и неожиданно выскочил из машины. Он перехватил пробегавшую мимо Наталью, профессионально завернул ей за спину руку и затолкал в джип. - Саша, погнали! - крикнул он. - А ты! - Он с силой рванул Наталью за волосы. - Ты зачем это сделала?! Сумасшедшая дура!
   Наталья всхлипывала и размазывала по лицу кровь. Мария молча протянула ей носовой платок. Малков, не поворачиваясь, сказал:
   - Там, в кармане, у меня бутылка с чистой водой. - И спокойно спросил: Куда едем?
   Ему никто не ответил. Мария вздыхала и покачивала головой, Важин и Афонин словно окаменели на задних откидных сиденьях. Афонин все ещё сжимал в руках охотничью двустволку.
   - Убери ружье в чехол, - сказал Муравьев, - сейчас с милицией будем дело иметь.
   - Не надо в милицию, - жалобно попросила Наталья. - У меня нет прописки.
   - Идиотка, - сказал Муравьев. - Человека угрохала - и нет прописки...
   Мария повернулась к Наталье:
   - Ты кто такая?
   Наталья вдруг подалась вперед и шумно втянула разбитым носом воздух.
   - Кто я такая? Наверное, такая же, как и ты. Я даже твои платья носила... - Наталья закрыла лицо ладонями. Ее плечи тряслись, раздавались нечленораздельные звуки, и трудно было понять, то ли она смеется, то ли рыдает.
   - Ничего, - сказал Муравьев, - сейчас в милиции успокоишься.
   Девуша подняла лицо. Ее серые с огромными зрачками глаза были безумны.
   - Не надо в милицию.
   - Надо! Ты же убийца, дура. - Сыщик вгляделся в её глаза. - И наркоманка к тому же!
   - Это не я, это он убийца. Вы просто не в курсе.
   - Откуда ты его знаешь? - спросила Мария.
   - Я жила у него, и он меня выгнал на улицу. Он хотел жениться на мне шесть лет назад, но обманул. Недавно снова пообещал и опять обманул. Отвезите меня в экспедицию... - И тут она запнулась, словно вспомнила нечто ужасное, и закричала: - Там был мой Сережа... Сережа там был!
   Мой Сережа! Мне надо вернуться туда! Он приехал за мной... Бедный Сережа!
   - Прекрати орать! - крикнул Муравьев. - Что за Сережа?
   - Наш начальник партии... Но откуда он появился? Может, это не он?
   - Да, там действительно был ктото посторонний, - сказал Важин и уточнил: В синей летной куртке.
   - Это он! Сережу убили, моего Сережу... К кому мне теперь идти, кому я нужна? Что же будет со мной?
   - Сидеть будешь, - сказал Муравьев. - Долго, лет восемь-десять.
   Наталья вытерла слезы, всхлипнула и неожиданно сказала:
   - Хорошо, если вы такие же звери, как ваш Блинов, то везите в милицию.
   Мне все равно. Сережи нет, золота тоже нет, деньги кончаются... Ничего у меня больше нет... Везите в милицию. Только... купите мне водки.
   - Ремня тебе хорошего, а не водки, - сказал сыщик, наливая ей коньяку.
   Она жадно выпила и затихла, прикрыв глаза. Малков остановил джип, взял пластмассовую бутылку с водой, пошел отмывать замазанные грязью номера. Остальные по очереди выпили коньяку, и все, кроме Афонина, вышли из машины.
   - Не знаю, что делать, - сказал Муравьев. - Получается, что и без неё Блинова убили бы... И нас заодно.
   - Получается, знаете, как? - заметила Мария. - Получается, что она нас спасла.
   - Похоже... Но за укрывательство... Статью вам назвать, господа?
   - А разве мы преступника укрываем? - спросил Важин. - Она просто хотела попугать того мерзавца, выстрелила в салон из ракетницы, вот и все.
   А Блинова взорвали. И все... И пусть кто-нибудь мне докажет, что это не так. Я все видел. Я свидетель.
   Сыщик чертыхнулся, взял фляжку, стакан, отошел к парапету и стал молча смотреть, как злой ветер полосует по темной воде. Подошла Мария, положила руку ему на плечо.
   - Я какое-то время ещё поживу у Афонина. С этим цветочком, - она кивнула в сторону машины. - Там видно будет, что с ней... А ты, Виктор, найди пока толкового адвоката.
   Очень толкового. Ты понимаешь? Теперь, когда его не стало, нам предстоит большая работа. Боюсь, что очень большая, я ведь даже не знаю, что у него в завещании.
   - Так, - невесело промолвил Муравьев, сразу оценив перемены в Марии, её переход с ним на "ты". - Ну, что ж, будем работать. Адвокат такой есть. Надежная охрана тоже найдется.
   И все же... Вы хорошо все взвесили?
   Вы представляете, что вас ждет, если вы займетесь его завещанием?
   - Теперь я все представляю. - Мария направилась к джипу. - Уверена, мы сработаемся, - бросила она на ходу. В машине она сказала, обращаясь к Афонину: - Очнись, Игорь, очнись же.
   - Да я ничего, - негромко ответил Афонин. - Но какая мерзость, эти большие города.
   Подошел Муравьев, открыл дверь и протянул Наталье фляжку с остатками конька:
   - Допей. И давай-ка твой паспорт.
   Ага, - обрадованно сказал он, полистав документ. - Никак я не мог понять, при чем тут эта Зубова Поляна!
   Ну-ка, снимай свою рвань. - Он скомкал грязную Натальину курточку и выбросил её в реку. Паспорт Натальи он передал Марии. - Теперь она ваша. Затем добавил: - Собственно, отныне мы все ваши.
   - А почему так трагично? - спросила Мария. - Хватит кукситься, мужики. Давайте жить! Жить и работать.
   Давайте, наконец, богатеть все вместе!
   Мужчины в ответ промолчали, лишь один Малков весело хмыкнул, включил передачу и тронулся так, что завизжали колеса. Затем Наталья сказала:
   - Я не хочу быть богатой. Насмотрелась...
   - А что же ты хочешь? - спросила Мария, не поворачиваясь. - На панель?
   - Нет, на панель не хочу. Я не знаю, чего я хочу. Спать, наверное...
   Вскоре она крепко уснула и спала всю дорогу, даже не заметив, что её накрыли норковой шубой Марии.
   Когда въезжали в деревню, было совсем темно, и лишь два окна в избе одинокой старухи тускло и далеко светились в мире сплошного осеннего мрака и тревожного ветра.
   ОБ АВТОРЕ
   Валерий Козлов родился в 1947 году в Воронеже. Служил в Военно-Морском Флоте, окончил МГУ им. Ломоносова.
   Автор многочисленных рассказов и повестей, опубликованных в центральных журналах, а также двух книг - "Непогода" и "Аритмия".
   Имеет литературные премии.
   Член Союза писателей России.