– Юлька? Наставница? Соплюшка эта? Она что же, и наказывать нас будет за нерадение?
   Подать голос осмелилась только Прасковья, но Анна понимала, что ее настроение разделяют почти все девицы. «Стаю» надо было разбивать.
   «Ну что ж, как говорит Мишаня: «Разделяй и властвуй».
   – А ну-ка встань! – Проська поднялась с видом оскорбленной невинности, а остальные девки уставились на Анну, ожидая продолжения. – С Михайлой, говоришь, поссорилась? А ты вот осмелилась бы с ним поругаться? Не просто поперек что-то вякнуть, а по-настоящему полаяться?
   Удар был неотразимым, ибо большинство девиц не то что пререкаться с Михайлой – даже и заговорить с ним робели. Проська тут же угасла, да и многие из присутствовавших уткнулись носами в миски.
   – Вот так-то! – закрепила успех Анна. – А Юлия перед ним не робеет, да и остальные отроки ей беспрекословно подчиняются, а тех, кто пробовал выкобениваться – мол, девчонка-соплюшка им не указ… рассказать или сами помните, как она их в покорность приводила?
   Напоминать не пришлось – Юлькины «методы убеждения строптивцев» уже стали чем-то вроде местной легенды. Мишке еще ни разу не пришлось выполнять свое обещание самолично разобраться с тем, кто обидит лекарку.
   – Ну? – Анна уперлась взглядом в Прасковью. – По-прежнему не веришь, что лекарка на тебя при нужде управу найдет? Или, может, кто-то из вас сомневается?
   Сомневающихся, при внимательном рассмотрении девичьего десятка, не нашлось, однако Анька-младшая, конечно, не могла упустить случая показать свое превосходство над соученицами.
   – Подумаешь! С Минькой поругаться! Да я…
   – Встать! – хлестнула голосом Анна. – И что же ты? Ну говори, говори.
   – Да я с ним не то что ругалась – граблями по морде охаживала! – Анька победно огляделась по сторонам. – И ничего, только ойкал!
   Анна никак не прокомментировала похвальбы дочери, а подняла из-за стола Марию.
   – А поведай-ка нам, доченька, что с твоей сестрой после того великого деяния случилось?
   – Так чего, матушка… нужники несколько дней мыла да драную задницу почесывала. А драл ее дед на крыльце, при всех, подол вздев…
   – Именно! – Анна и сама не заметила, как, копируя Корнея, подняла к потолку указующий перст. – Нужников в крепости хватает, да и задницы у вас у каждой всегда при себе, разве что за вожжами сходить придется. Ты как, доченька, все еще гордишься той своей дурью? – Анна помолчала, как бы ожидая ответа, и добавила под осторожное хихиканье девиц: – Уже нет? Ну и ладно. Умница. Теперь ты, Млава. Встать!
   – А че я-то?
   Толстуха вполне искренне удивилась, не подозревая за собой никакой вины. Но вина, конечно, имелась, хоть и знала о ней пока одна только боярыня Анна Павловна. Этот воспитательный прием она подсмотрела у наставников-воинов, и поскольку применяли его все, значит, в воинском обучении это дело привычное, проверенное временем, то есть вполне надежное. Если отроки, десяток или даже больше, дружно в чем-то упорствовали, ленились или еще как-то проявляли совместное непослушание, наставники вызывали из строя по одному заводиле или наиболее нерадивых и заставляли их по нескольку раз выполнять приказ в одиночку. Сопровождалось это, естественно, произнесением всяких, отнюдь не ласковых речей, а зачастую и чувствительным телесным наказанием. Продолжалось такое воспитание до тех пор, пока у всех парней начисто не пропадало желание оказаться одному перед строем, после чего занятия шли уже так, как считал нужным наставник.
   Сегодня Анна впервые испробовала этот способ на девицах. Кажется, получалось, но успешное начинание следовало продолжить, и Млава для такого продолжения вполне подходила.
   – Ты! – Боярыня обличительно направила на толстуху указательный палец. – Ты посмела попрекнуть куском лекарку и ее помощниц. Они здоровье и жизни наши берегут, больных и раненых на ноги поднимают, а по-твоему, они своей кормежки не заслужили? Так, что ли?
   Казалось, и без того вытаращенные от удивления глаза Млавы невозможно распахнуть еще шире, но она как-то умудрилась.
   – Ты, ты, ты! – Анна по очереди потыкала указательным пальцем в сторону девиц, сидящих за столом. – Какой от вас в крепости прок? За что вас кормить? Ну можете ответить?
   Вопрос, разумеется, был риторическим – ответа боярыня могла бы ждать до утра, все равно бы не дождалась, но требуемого результата добилась: не только те, на кого она указала, но и другие залились краской и потупились.
   – Юлия может научить вас приносить пользу, хоть как-то оправдать ваше пребывание здесь, а вы, нет бы перенять что-то нужное, злоязычничать принялись? Да еще заранее оговариваетесь, что вас наказывать нельзя? А на что вы тогда нужны?
   Сработал-таки старый воинский способ! Исчезла стая, готовая заклевать юную лекарку, осталось сборище перепуганных, пристыженных, растерянных девчонок – каждая со своим грехом и стыдом за него. Каждая старалась сделаться поменьше и понезаметнее, чтобы боярыне не пришло в голову и ее поднять из-за стола. С такими Юлька сможет творить все, что пожелает, и ни одна пикнуть не посмеет… ну, может, одна-две и посмеют, но остальные их не поддержат.
   «Ох, не зря священники о греховности твердят – с паствой, которая постоянно чувствует себя в чем-то виноватой, куда легче управляться. Тоже, поди, древняя мудрость под стать воинской. Хотя… вон Прошка с Артемием никогда же девок не наказывают – убалтывают как-то, каждый по-своему. Святые отцы, кстати сказать, тоже словесным искусством владеют, да еще как! Ну вот, матушка-боярыня, учись, коли повелевать взялась, а то ведь опять своего добиваюсь силой, страхом… А как по доброму-то?»
 
   Вечером того же дня Анна с Ариной услышали продолжение разговора об Анькином «боевом подвиге с граблями». Девки, собравшись вокруг Машки, чему-то смеялись, поглядывая на стоящую тут же надутую и злую Аньку. Оказывается, Мария поведала им, из-за чего в тот раз Анютка так взъелась на брата, что аж с граблями кинулась. История с измысленным острым на язык Мишаней сватовством Бурея и сейчас доставила всем немало живой радости.
   – Бурей!!! Ха-ха-ха!!! Посватался!!! – доносились до боярыни и ее помощницы восторженные всхлипы девчонок.
   – Ань, а ты и размечталась, поди?
   – А че? Бурей хозяин справный, не абы кто – старшина обозный! И роду, сказывают, знатного, из себя видный, хоть и в годах.
   – Так зато от молодой да горячей гулять не потянет!
   – Вот-вот… И бабы на такого не позарятся, спать спокойно можешь, не отобьет никто. Весь твой будет!
   – Да тебе после Бурея в Турове любой красавцем покажется!
   – Он же из походов привозит поболе иных воинов. Анька-то подарки любит…
   – Ух, он ее бы и одарил! – Девки резвились, как могли, а у Анны-младшей от злости кулаки побелели. Губу закусила и, видно, слов не находила, чтобы сразу всем ответить…
   Анна решила вмешаться: хорошо еще, если дочь словами ограничится, да Арина придержала ее за рукав и указала глазами на Анюту. А та, уже готовая ринуться на обидчиц, вдруг увидела наставниц и как на стену натолкнулась. Остановилась, словно вспомнив что-то, распрямила спину, состроила, пусть не особо убедительно, спокойное лицо, разжала кулачки, скрестила руки на груди и почти невозмутимо взглянула на продолжавших потешаться девок. Анна замерла, с интересом наблюдая, что будет дальше. А Анька еще постояла, послушала и, выбрав момент, когда изнемогающие от смеха подружки замолчали, неожиданно совершенно ровным голосом поинтересовалась:
   – Ну что? Все сказали или еще чего умное поведаете?
   Анна от такого Анькиного выверта оторопела. Да не только она – девки во главе с Машкой уставились на Анютку, выпучив от неожиданности глаза. А та с усмешкой продолжила:
   – И чего смешного-то, что я тогда поверила? Воин же сказал. Да и почему ко мне, боярышне из рода Лисовинов, Бурей посвататься не мог? Али ему с нами породниться не почетно? Не по его рылу крыльцо, конечно, ну так на то я и разозлилась! А дед меня за то проучил, чтобы честь боярскую не роняла да мыслей глупых не смела допускать, что меня, внучку сотника, за обозника, хоть и старшину, отдать позволят!
   Развернулась и пошла прочь с гордо поднятой головой. Машка губу с досады прикусила, глядя ей вслед – это ж надо! Дура Анька ей нос утерла!
   Анна обернулась к едва сдерживающей смех Арине:
   – Ты, что ли, научила ее так ответить?
   – Да бог с тобой! – искренне удивилась та. – Я и не ведаю, что за история у вас там была.
   – Неужто Анюта сама сообразила? – Анна покачала головой, глядя вслед дочери. – Ну чудеса!
   – Так не дура же она у тебя, – пожала плечами Арина. – Просто думать раньше не удосуживалась, а как хоть чуточку попробовала, вон что получилось. То ли еще будет, помяни мое слово!
   «А вот у Арины с Анькой как-то по-доброму получилось. И ведь не указывала она ей, как поступать, что говорить… Да и не научишь на все случаи. Научила думать… интересно, как? Не прикажешь же: думай. Как-то иначе, значит, можно… Не забыть бы расспросить Арину».

Глава 3

   Встречи с ратнинской лекаркой Настеной Арина ожидала с нетерпением и тревогой. Пока в ее жизни не появился Андрей, она старалась не думать о своем бесплодии – казалось, теперь-то, после смерти Фомы, какая ей разница? А вот сейчас извелась: бабкиным словам верить очень хотелось, но ведь так и не родила от мужа! Размечталась, разлетелась со своей любовью, но Андрею же детей надо, зачем обнадеживать, если родить ему не сможет?
   Не только это волновало ее в предстоящей встрече. Про языческих жриц она от бабки, конечно, наслышалась. Про то, что бабка и сама жрица, Арина не то чтобы не задумывалась; потом уже сообразила, что та каким-то образом поворачивала мысли своей ученицы от опасной темы. Но одно дело слышать, а тут, поди, доверься такой. И не то чтобы опасалась, просто понимала: придется заглянуть в тот самый тайный мир, чье присутствие здесь она уже ощутила – знакомство с Аристархом до смерти не забудешь. И то, что мир этот скрыт от посторонних, не делает его менее важным и значимым для жизни всей общины. Отец Михаил, конечно, за умы и души прихожан борется, но у кого тут власти больше – еще очень большой вопрос. В Турове да и в Дубравном сила христианской веры несомненна; бабка-то ото всех таилась, оттого и считали ее у них травницей-шептуньей, но ведь если подумать хорошенько – не так-то все просто. Аринка мала была о таком задумываться, уже потом, вспоминая, поняла: старуха немалую власть над умами односельчан имела, при желании могла повернуть так или эдак. И поворачивала! Недаром дед, а потом батюшка покойный частенько захаживали к ней в пристройку вечерком, когда уже и дел никаких вроде нет – так, посидеть, поговорить о чем-то.
   А тут, в Ратном, не то чтобы старые боги были сильны, как раз наоборот – Ратнинская сотня огнем и мечом стояла на стороне христианства, но именно поэтому ратнинцы могли себе позволить не шарахаться от старой веры в страхе. Как читал из Писания отец Геронтий: «Бог стал в сонме богов; среди богов произнес суд»[4]. Ратнинцы как-то умудрились заставить работать на пользу себе служителей старых богов! Не убивают, не изгоняют, но и воли не дают – наш Бог главный, он судит ваших богов, а мы судим вас[5].
   Но ни Настена, ни тем более староста Аристарх не выглядят живущими в Ратном из милости – как-то они на здешнюю жизнь влияют. Но вот в чем и насколько – неплохо бы разобраться. Коли ей тут жить, то это и ее коснется непременно. После знакомства с вернувшейся наконец в крепость молодой лекаркой Арина в этом не сомневалась. Появления Юльки она ожидала с интересом – еще в дороге немало рассказов Ильи наслушалась. Словоохотливый обозный старшина поведал, что Михайла Юльку с детства из всех прочих выделял. И сейчас ни на кого более не смотрит. Анька тоже лекарку поминала, но сильного восторга не выказывала. Напротив, возмущалась – дескать, приворожила! Ну тут дело понятное – ревнует брата, ей никакая не угодила бы. Тем сильнее разбирало любопытство: что ж это за девка такая? Боярич-то жених завидный: и сам по себе удивительный парень должен привлекать девичьи взоры, и родители девок, надо полагать, за счастье почтут с Лисовинами породниться. Он уже сейчас вон какими делами ворочает! Так что выбрать мог кого угодно – самая первая красавица, только бы мигнул, его была бы.
   А эта оказалась совсем и не красавицей. Впрочем, чего там разберешь в этом возрасте? Девка как девка, с первого взгляда вроде и ничего особенного. Худенькая, но не сказать чтоб костлява; лицо узкое, нос чуть вздернут, вот только коса нездешняя – темная, а в глазах недевичье упрямство читается. Чем-то козу строптивую напоминает. Нравом-то, похоже, совсем неласкова и непокладиста, к тому же лекарка. Все правильно: чтобы такого парня заинтересовать, девка и должна быть непростой. Но простота простоте рознь. Конечно, Юлька в свои невеликие годы уже людей лечит и не от простуды травки собирает, а тяжелые раны да серьезные недуги врачует. Грязь, кровь, боль на себя берет, воинов утешает и обихаживает. Но и другое не след забывать – не просто так она исцеляет, а силой Макоши.
   Знакомство у них с Юлькой получилось интересное. То есть вначале-то Арина издалека ее заметила, когда та с двумя девчонками в крепостной двор въезжала. А потом уже, вечером, довелось и поближе свидеться. И причиной неожиданно стала Красава. Арина так и не сумела переговорить про девчонку с Анной, несколько раз пыталась, но словно на стену натыкалась. Боярыня ее поначалу выслушала, хотя видно было, что не нравятся ей Аринины слова. Сама же говорить не желала, и все тут! А в последний раз оборвала довольно резко:
   – Красава – внучка боярыни Гредиславы![6] Она здесь по моей просьбе. Сама знаешь, какое у Алексея с сыном несчастье, у нас на нее вся надежда. И чем она навредить может? Дите совсем… Мишаня с ней, как с сестренкой младшей с титешных лет нянчится. Оставь ее в покое!
   Но Арина чувствовала – не на нее боярыня сейчас сердится, а на собственную слабость. Возможно, и сама что-то примечала, но гнала от себя такие мысли. Не хочется ей, ох как не хочется вникать! Потому и слушать не желает: ведь тогда уже не отмахнешься. Или тут волхва постаралась? Ведь Анна-то совсем не похожа на тех, кто себя обманывает, откладывая неизбежное.
   Отступать Арина не собиралась, понимала: чем дольше это тянется, тем худшей бедой рано или поздно обернется. А пока следила, чтобы Красава к ее сестренкам близко не подходила, и их самих предупреждала не единожды; да малявки, как и Елька с Любавой, занятые при девичьем десятке, без дела и надзора по крепости не болтались. Вот Красава на них издали поглядывала, и очень это Арине не нравилось. А уж ее-то саму маленькая волхва и вовсе такими злобными взглядами одаривала, что казалось, вот-вот железом острым пырнет, да еще и отравленным. Хорошо, хоть старалась обходить стороной – одного столкновения ей хватило.
   Впрочем, из-за присущих всякой большой стройке тесноты и беспорядка ходить в крепости приходилось, словно по узким улочкам, как уж тут хоть иногда не столкнуться? В таких случаях Красава только что не скалилась и всегда умудрялась шмыгнуть в сторону. И когда она внезапно выскочила из-за угла недостроенного сруба, ничего иного Арина и не ожидала. Но сейчас девчонка, кажется, даже и не видела, кто перед ней: растрепанная, взъерошенная и чем-то не на шутку перепуганная, метнулась к Арине, словно ища спасения. Юркнула за нее, вцепилась в юбку, всхлипывая и дрожа. От неожиданности молодая наставница сначала растерялась, а потом встревожилась – что там еще случилось, если уж Красаву так напугало?
   Долго гадать не пришлось. Из-за того же угла вылетела разъяренная Юлька с зажатой в руке синей лентой – раньше такая, кажется, в косе у маленькой волхвы была. Неужто лекарка ее за косу ухватила, а та вырвалась? У Юльки-то из глаз только что молнии не сыпались!
   Красава, держась за Аринкину юбку и чувствуя себя в безопасности, высунулась из-за нее и выкрикнула:
   – Все равно он моим будет! Моим! Вот! – еще и притопнула, и язык показала.
   «Малявка малявкой, и голосок вроде бы детский, а словно баба норовистая скандалит. Но Юлька-то какова!»
   Лекарка при виде постороннего человека мгновенно успокоилась – куда только девалась разгневанная девчонка! Перед Ариной сейчас стояла благообразная, уверенная в себе отроковица. Вот только кулак со скомканной лентой, да глаза выдавали ее истинное состояние.
   – Что случилось? – Арина на всякий случай заслонила от разгневанной лекарки Красаву. – Что вы не поделили-то?
   Красава подняла глаза и только тогда поняла, кто перед ней. Вот тут-то ее снова и пробрало! Испуганно взвизгнув от неожиданности, девчонка извернулась, словно ящерица, вырываясь из Арининых рук, затравленно шарахнулась в сторону, налетела на кучу каких-то чурбаков, запуталась в юбке, упала, но тут же вскочила и со всех ног ринулась прочь.
   Арина, ничего не понимая, взглянула на Юльку:
   – Это ты ее так?
   Та оторвала глаза от ленты, все еще зажатой в руке, и с отвращением отшвырнула ее в сторону, но не рассчитала, и узкая полоска ткани, подхваченная встречным порывом ветра, медленно опустилась в грязь возле самых Юлькиных ног. Девчонка брезгливо сморщилась и наступила на ленту ногой, будто насекомое какое или слизняка раздавила.
   – Так что тут у вас случилось? – уже строже спросила Арина.
   – Да ничего не случилось, – недовольно дернула плечом Юлька, явно досадуя на расспросы, и вдруг с интересом взглянула на Арину: – А она, никак, и тебя испугалась? Надо же… – и только после этого спохватилась и наконец поздоровалась:
   – Здрава будь… Меня Юлькой зовут. А ты и есть новая наставница Арина?
   Арина кивнула, разглядывая молодую лекарку.
   – Да, я Арина. Завтра вот с девками к тебе приду заниматься. Я и сама хочу поучиться уходу за ранеными. Не лишнее.
   – Ага, я уже знаю.
   Юлька тоже внимательно рассматривала Арину. Не так, как девке на старшую женщину пристало смотреть, не пряча глаз, почти нахально. Не скрывала, что рассматривает и оценивает. Арина ответила – уж что-что, а взглядом окоротить она умела. Девчонка наконец отвела глаза: продолжать такие переглядки с ее стороны было бы откровенной дерзостью – все-таки не ровня перед ней.
   Вот после этой встречи у Арины тревог и добавилось. Было о чем поразмыслить – и не радовали ее эти мысли, совсем не радовали. Не то чтобы Юлька ей не понравилась или вызвала неприязнь, нет, да и не в том дело-то. С самой Юлькой как раз все понятно: лекарка хоть и мала еще, но поставить себя уже сумела и (это Арине особенно бросилось в глаза) совладать с собой способна даже в горячности. Да и помимо присущего любой женщине умения на людях выглядеть совсем не так, как наедине с собой, в Юлькиной выдержанности явственно выделялась именно лекарская привычка являть окружающим уверенность, твердость, убежденность в своей правоте.
   «Она с больными и ранеными должна уверенно управляться, своей воле их подчинять. Коли собой владеть не способна да сильного характера нет, так и не выйдет ничего. Как там она с бояричем или боярич с ней разбирается – их забота, нравится ему – значит, ладят как-то, а вот с Красавой… Они же обе здесь без взрослого пригляда… мало ли что в полную силу пока не вошли.
   …Юлька с бояричем, значит? А не про него ли эта малявка сейчас крикнула: «Все равно ОН моим будет»? Анна говорила, что Михайла с ней возился, как с сестренкой… Влюбилась, что ли? Детская влюбленность может растаять, а может потом в такое вырасти… А если ее бабка на то и рассчитывает? Ох, неужто и волхва, и лекарка через этих девчонок за душу боярича бьются? И за власть в крепости? Расчетливо и осознанно?
   А сами девчонки? Ведь ни одна, ни другая ему женой не станут. Или волхва все-таки надеется? Древний боярский род, Анна сказывала… Окрестят Красаву, дело нехитрое. Неужели так и задумано? И будет у Михайлы жена с такими глазами… брр…
   Господи, Андрей-то при Михайле все время состоит, значит, и его это затронет?! А как?
   А Юлька? Бабка как-то обмолвилась, что любовь лекарки душу выжигает, и мужам от них надо держаться подальше, не то пропасть можно. Вот же, не расспросила тогда, ни к чему было, а бабка и не пояснила. Но пока что не похоже, что у Михайлы душа…
   Не похоже? А разговоры, что душа у него, словно у старца умудренного… Нет! Пустое оно! А вот то, что маленькая волхва с лекаркой его не поделили и чем оно для Андрея обернется – не пустое… Мало было тревог, так еще одна заботушка! Одно хорошо – не новое это, значит, уже давно тянется, бог даст, погодит до возвращения полусотни, тем более что и Андрея, и самого боярича сейчас нету».
   На занятиях в лекарской избе Арина к Юльке потихоньку присматривалась. За обучение девиц молодая лекарка взялась решительно, но наставнице все время приходилось держаться настороже, потому что при Юлькином ершистом характере и обычной девичьей склонности к ехидству их с девками никак не следовало оставлять без присмотра.
   Правда, как по заказу, еще и Вея в первый же день попросила разрешения учиться вместе с девичьим десятком, когда время найдется.
   – С ранами от зверей я уже дело имела, – пояснила жена Стерва. – Они, конечно, и пострашнее воинских бывают, но все равно – иные. А у меня теперь воины в семье появились… мало ли. Не всегда лекарка-то рядом окажется.
   Арина тогда о своем подумала: ухаживать за недужными ей, конечно, уже приходилось, но с Веиным опытом и не сравнить. Так что позволила, не раздумывая, – тут разрешения боярыни не требовалось. А про себя порадовалась: две бабы на пятнадцать девиц – не одна, все легче будет.
   В самый первый день Юлька, хмуро оглядев девок, стоявших кучкой, сообщила:
   – С ранами да перевязками я и сама справлюсь, хотя и вам покажу потом. А вот перенести раненого из телеги сюда да на стол мне положить сможете? Или лежачего накормить-напоить?
   Девки переглянулись, а Проська фыркнула:
   – Тоже мне умение…
   – Ну значит, это и будет вам первое задание! – сразу ощетинилась Юлька. – Вон трое болящих есть, их обихаживайте!
   Отроки, попавшие с разными, в основном нетяжелыми недугами (вроде чирья на заду или вывиха ноги) к Юльке на попечение, откровенно скучали от безделья и поначалу отнеслись к прибытию девичьего десятка как к неожиданному и приятному развлечению, но радость их длилась, увы, совсем недолго. Впрочем, в первый день трое «тяжелораненых» пострадали не сильно, если не считать того, что на пареную репу, огромный горшок с которой выделила для занятий Плава, они уже смотреть не могли. Каждого из отроков ею по очереди попотчевали пятеро девиц, старательно запихивая ложку в рот и требуя, чтобы непременно проглотил. А после еще по указанию Юльки умывали и вытирали лицо. Самим же мальчишкам при этом приказано было лежать не шевелясь и девицам не помогать.
   Девки, надо сказать, справлялись с делом более-менее ловко – почти у всех в семьях росли младшие сестренки-братишки, да и недужные случались, и кормить-поить их приходилось, разве что не так вот – совсем недвижимых. Мелкие недоразумения, вроде соскользнувшего к уху или упавшего за ворот рубахи куска вконец остывшей репы, в счет не шли – наловчились девицы быстро. Одна Млава с такой тоской во взоре провожала каждую ложку, что Терентий, на чью долю выпало стать ее подопечным, в конце концов не выдержал:
   – Да ты сама-то хоть чуть поешь, что ли… – пробухтел он с набитым ртом, силясь проглотить очередной кусок. – Я же все равно видеть эту репу уже не могу, а как на тебя гляну, так и вовсе все назад прет!
   – Не-э… – испуганно замотала головой девка, грустно глядя на остатки еды в миске. – Нельзя мне… – и вздохнула со слезой в голосе, – я же не нарочно… Оно само так смотрится.
   Еще тяжелее пришлось мальчишкам, когда Юлька показала, как надо правильно поить лежачего больного, и потребовала, чтобы каждая из девиц повторила все ее действия – и чтобы непременно правильно! Девчонкам-то что – только хихикали да взвизгивали, когда слишком сильно наклоняли берестяную поилку и вода лилась, мягко говоря, не только в рот, а вот отроки в результате сего действа разве что не плавали на мокрых тюфяках. Но лекарка и из этого умудрилась извлечь урок:
   – Постель перестилать да переодевать раненого тоже уметь надо, чтобы не побеспокоить лишний раз, особенно если он без сознания лежит. Вот, смотрите… – И она снова и снова показывала, объясняла, растолковывала…
   «А говорят, что норовиста да чуть что гонор свой выказывает. Вон терпение какое, сколько раз повторяет да смотрит, чтобы каждая девица ее поняла да все правильно сделала. И с отроками обращается бережно, хоть они раненых только изображают. Повезло Михайле: такую лекарку сумели в крепость залучить, даром что молода еще».
   В следующий раз Юлька попросила дежурного урядника подкатить к крыльцу лекарской избы телегу и уложила в нее парней – пусть изображают привезенных раненых. А девкам вручила носилки. Вот тут-то несчастным отрокам и стало совсем не до смеха…