«Мы должны сломать стену безвестности, – говорил он своим товарищам 1 января 1927 года. – Пусть берлинцы оскорбляют нас, пусть дерутся с нами, пусть порочат и избивают нас, но они должны о нас говорить. Сейчас нас шестьсот человек. Через шесть лет нас должно быть шестьсот тысяч!»
   Он сдержал слово.

2

   Исключив четыре сотни человек из партии, Геббельс поступил согласно указанию Гитлера, которое тот сформулировал во втором томе «Майн кампф».
   «Задачей пропаганды является привлечение сторонников. Задача организации – привлечь в свои ряды новых членов. Сторонник движения тот, кто согласен с его целями. Член движения тот, кто за эти цели борется… И пусть на одного, от силы двух членов движения приходится десять сторонников… От члена движения требуется активное мышление, следовательно, их будет меньшинство. Поэтому пропаганда должна неустанно работать, чтобы идея завоевала как можно больше сторонников, а организация должна тщательнейшим образом отобрать среди них самых ценных и принять их в свои ряды… Когда масса через пропаганду проникнется идеей, настанет время организации при участии немногих избранных пожинать плоды».
   Самые ценные… Немногие избранные…
   Гитлер также писал: «Пропаганда должна расчищать путь организации и поставлять ей необходимый человеческий материал».
   Пропагандировать. Привлечь внимание. Как Геббельс собирался справиться со своей задачей в Берлине? В городе, где есть миллион развлечений, с дюжиной ежедневных газет и где типографии едва успевают печатать важные новости? Кто здесь проявит интерес к партии в шестьсот человек?
   Всеядный Берлин того времени интересовался всякой всячиной. Шестидневные велогонки в «Шпортпаласте». Итальянские фашисты проводят антифранцузские манифестации. Семимесячная забастовка горняков в Берлине, которая препятствовала экспорту угля из Германии, близится к концу. Депутат рейхстага проводит закон против непристойности – своего рода литературную цензуру. Румыния бурлит в поисках преемника покойного короля Фердинанда. Во Франции скончался Клод Моне. Густав Штреземанн, Аристид Бриан и Остин Чемберлен, министры иностранных дел крупнейших государств Европы, получают Нобелевскую премию мира вместе с вице-президентом США Чарльзом Г. Дауэсом. Ведущая немецкая кинокомпания УФА в беспрецедентном финансовом кризисе. Наконец, арестован некто Гарри Домела, выдававший себя за кронпринца Гогенцоллерна и выманивший у владельцев отелей и магазинов по всей Германии крупные суммы денег. В мире происходило так много событий, и Берлин интересовало все. Что было у Геббельса, чем он мог привлечь внимание столицы?
   У него был план. На 11 февраля 1927 года он арендовал так называемый «Фарус-Зеле» в районе Веддинга, где обычно выступали коммунисты. Были изготовлены темно-красные плакаты. «Государству буржуазии приходит конец!» – провозглашали они. «Мы должны построить новое государство! Рабочие, судьба германской нации в ваших руках!» Выглядели они точь-в-точь как коммунистические.
   Ему бы не составило труда получить другой зал для первого массового митинга. Но он хотел раздразнить берлинских рабочих. Мало того, перед митингом он устроил шествие. Шесть сотен нацистов – участвовать обязали каждого – с украшенными свастикой знаменами прошли маршем по северному району Берлина. Шесть сотен молодчиков с дубинками в карманах.
   «Фарус-Зеле» был безусловной вотчиной коммунистов. Мы бросили им открытый вызов, – признался позже Геббельс. – Это понимали и мы, и наши противники. Коммунистическая печать изощрялась в проклятиях. Они обещали нам столь теплый прием, что мы и не уйдем оттуда. Но мы даже не отдавали себе отчет в том, какая опасность нам грозит»[21].
   Хотя Далюге выделил для охраны лучших своих бойцов, все же положение у нацистов было не самое приятное. В зал проникло не так уж много коммунистов и социалистов, но снаружи, на прилегающих улицах, их были тысячи. Едва председательствовавший Далюге начал говорить, как в конце зала поднялся рабочий и закричал: «Требую уточнить повестку дня!»
   Далюге продолжал, словно ничего не слышал. Тогда человек снова закричал, и в тот же миг рядом с ним появились шесть штурмовиков и набросились на него. Друзья поспешили к нему на помощь. Далюге схватил со стола пивную кружку и запустил ее в них. Кружка попала кому-то в голову, и человек упал.
   В долю секунды все повскакивали с мест, дико заорали, и в этом дьявольском шуме уже не осталось места для разумных аргументов. В воздухе замелькали сотни пивных кружек.
   Рабочие не сразу поняли, что потасовка была заранее и тщательно отрежиссированным маневром. Внезапно боковые двери распахнулись, и в зал ворвалась толпа штурмовиков – все, кто в тот день был в Берлине. Началось форменное побоище.
   Подоспевшая наконец полиция насчитала дюжину раненых штурмовиков и семьдесят пять их противников. Все это время Геббельс спокойно стоял на трибуне со скрещенными на груди руками. Штурмовики имели возможность наблюдать его вблизи. Он не пытался укрыться, не изменился в лице, у него не задрожали колени. На штурмовиков это произвело впечатление, и они отдали ему должное: тихому и маленькому уродцу нельзя было отказать в мужестве. Он завоевал их уважение, и с тех пор ему дали прозвище Доктор. «Доктор что надо», – будут говорить они.
   Постепенно порядок был восстановлен. По требованию Геббельса носилки с пострадавшими людьми из СА были поставлены у трибуны, чтобы публика могла лицезреть их страдания.
   Внезапно Геббельс наклонился, взял их за руки и обратился к аудитории. «Я должен пожать руки этим храбрецам, – начал он. Затем дрожащим от волнения голосом продолжил: – Поймите меня, сейчас я не в состоянии говорить на тему, которую мы планировали (то есть о крахе буржуазного государства). Я буду говорить о неизвестном бойце СА».
   И он заговорил. Через несколько минут первого раненого штурмовика унесли. С десятиминутным интервалом одного за другим убрали и всех остальных. Тем временем слушатели воодушевлялись все больше и больше, переходя от праведного гнева к глубокому сочувствию – в зависимости от того, куда их направлял Геббельс.
   А Геббельс все говорил. Его речь звучала в темпе стаккато. Он прошел хорошую школу и за годы почти ежедневных выступлений стал мастером ораторского искусства. Он далеко ушел от неловкого новичка, в его репертуаре появился запас эффектных приемов. Слова лились ровным потоком, а голос, некогда ломкий и лишенный теплоты, обрел новые оттенки и мог выразить любые чувства: презрение, негодование, ярость, боль, горечь.
   Геббельс говорил. Его речь отличалась от речей Гитлера и других нацистов. Она была рациональной. Он пользовался рублеными фразами. То, что Гитлер выражал сотней слов, он укладывал в десяток. Он становился бесподобным, когда прибегал к иронии и пренебрежению, тогда он хлестал слушателей словами словно бичом. Может быть, ему и не удавалось доводить людей до экстаза, как это делал Гитлер, может быть, они приходили в исступление, но сохраняли толику здравого смысла, но Геббельс убеждал их по-настоящему.
   В ту ночь в «Фарус-Зеле» Геббельс импровизировал или заготовил речь заранее? Много позже в учебнике для нацистских ораторов он учил: «Всякая речь должна быть вначале написана, но производить впечатление импровизации… В противном случае она не вызовет особого доверия у слушателей».
   На следующий день вышли газеты с далеко не лестными комментариями. Но репортаж о «схватке» фигурировал на первых полосах, что и требовалось Геббельсу.
   Через три дня в штаб-квартиру нацистов поступило 2600 заявлений о приеме в партию, и еще 500 человек желали вступить в СА. Геббельс уверился, что не ошибся в тактике, и продолжал ей следовать.

3

   Геббельс организовывал и другие митинги в рабочих кварталах Берлина. Возьмем, к примеру, 4 мая. Тысячи плакатов вопрошали: «Народ нищает! Кто нас спасет? Якоб Гольдшмидт?»
   Еврей Якоб Гольдшмидт был крупнейшим немецким банкиром и занимал пост главы Дармштадтского и Национального банков. Он собирался лично послушать посвященную ему речь. Но спешно созванный совет директоров счел это слишком рискованным, и вместо него послали секретаршу.
   Преисполненный иронией Геббельс приветствовал собрание словами: «Добро пожаловать, рабочие Берлина. Добро пожаловать и вам, милая фрейлейн, секретарь Якоба Гольдшмидта. Прошу вас, не утруждайте себя и не записывайте каждое мое слово. Завтра ваш хозяин все прочитает в газетах».
   Речь была выдержана исключительно в ироническом ключе. Геббельс демонстративно выпячивал свое желание избежать скандала. Но в толпе нашелся один человек, пожилой пастор, который прерывал Геббельса до тех пор, пока штурмовики не вытолкали его взашей. В больнице засвидетельствовали его травмы.
   Геббельс опять попал на первые полосы. На сей раз он зашел слишком далеко – или кому-то так показалось. Сорок восемь часов спустя полицейский комиссар приостановил деятельность национал-социалистической партии в Берлине.
   Аршинные заголовки. Наутро в комиссариат ворвался человек, запрыгнул на стол, сорвал висевший на стене указ, прокричал: «Мы национал-социалисты, мы не признаем ваш запрет!» – и исчез.
   Заголовков стало еще больше.
   Через несколько дней стало известно, что пастор уже давненько не отправляет службу. Его лишили прихода по причине частых запоев. Весь Берлин хохотал.
   Опять заголовки. А вот что сталось с пылавшим от негодования священником после прихода к власти Гитлера: в 1934 году он стал руководителем бюро по найму рабочей силы в маленьком провинциальном городке, где до того занимал должность амтляйтера – мелкого нацистского чиновника.

4

   Геббельс слишком хорошо знал, почему деятельность его партии временно запрещена. Со времени его приезда не проходило и дня без происшествий. Штурмовики приставали к ни в чем не повинным запоздалым прохожим и избивали их, каждый митинг заканчивался кулачными боями, не говоря уж о ряде политических убийств, в расследовании которых полиция безнадежно запуталась.
   Оснований для запрета было предостаточно, но читателям Геббельса преподносили совершенно иную историю. Им внушали мысль, что запрет вызван резким ростом их влияния и страхом их противников. В статье «Мы не сдадимся!» Геббельс вот как трактует недавние события: «Скоро они перестали насмехаться. Они попытались опорочить нас и втоптать в грязь. А когда ни преследования, ни клевета не помогли им, они объявили против нас красный террор. Мы встретили их во всеоружии, и теперь они беснуются с пеной у рта. Теперь они прибегают к беззаконию и самоуправству. Запретив нас, они попрали свои собственные убеждения. Мы больше не существуем. Простым росчерком пера нас вычеркнули из жизни. Мы стали никем. Одного нашего имени и вида свастики оказалось достаточно, чтобы потрясти основы республики. Кто из нас думал, что мы настолько сильны?»
   Финансовые благодетели Гитлера не приняли всерьез запретительные меры берлинской полиции. Одним из главных среди них был принц Август Вильгельм фон Гогенцоллерн, брат бывшего кронпринца. Он мог позволить себе быть щедрым: один только кайзер получил сто восемьдесят миллионов золотых марок – около сорока трех миллионов долларов – в возмещение взятых в казну имений. Другими «даятелями» были принц Кристиан фон Шаумбург-Липпе, великий герцог Мекленбургский и Гессенский, герцог Эрнст Август Брунсвик и некоторые потентаты помельче, да еще дюжина могущественных промышленников. Все они, казалось, верили в будущее нацистской партии.
   В мае 1927-го, когда организация Геббельса якобы не существовала, на берлинской фондовой бирже, равно как и на других биржах Германии, разразилась «черная пятница». Познания Геббельса в экономике были ничтожны. Если Гитлер, знавший немногим больше, брал уроки и занимался самообразованием, то Геббельса нисколько не волновали хитросплетения международных финансов. Но он отдавал себе отчет в том, что рост популярности партий экстремистского толка возможен только в атмосфере постоянной неуверенности. Поэтому он, не теряя времени, протрубил на всю Германию, что положение угрожающее: «Поверьте, гибель у порога!»
   Партия ушла в подполье, и Геббельс приступил к созданию подставных организаций. Он открывал безобидные на вид спортивные клубы под названиями «У тихого озера», «Чудесный желудь» или «Перелетные птицы 27-го года». Они были созданы единственно для того, чтобы послужить ему трибуной в активной политической деятельности. Но департамент полиции известил его, что по отношению к нему применен Redeverbot – запрет на публичные выступления, – поскольку властям они казались подстрекательскими. Под новое распоряжение полностью подпадала территория Пруссии, то есть большая часть Германии. Для Геббельса это был ощутимый удар, у него выбили из рук самое сильное и, пожалуй, единственное оружие – пропаганду.

5

   В одном из выпусков мюнхенской «Фелькишер беобахтер» появился рисунок: Геббельс в наручниках. Рисунок сопровождала подпись: «Наш Доктор в кандалах».
   Геббельса и в самом деле вызывали на допрос в департамент полиции, но его никогда не сажали под арест и не заковывали в наручники. Рисунок должен был послужить как бы прелюдией к новой главе в карьере Геббельса: он избрал себе ореол мученика.
   Вскоре читатели национал-социалистических газет узнали, что жизнь гауляйтера Берлина «в опасности». Геббельс сам написал несколько прочувствованных статей, где рассказывал о себе от третьего лица.
   «Внезапно доктор Геббельс спрыгнул с сиденья. «Стой, товарищ водитель, останови!» Машина остановилась. «В чем дело, Доктор?» – «Не знаю, но опасность рядом». Мы достали оружие и вышли из машины. Вокруг стояла тишина, не было видно ни души. Мы осмотрели машину. Колеса вроде в порядке. А это что такое? На заднем колесе не хватало четырех крепежных болтов из пяти. Ни стыда, ни совести! Вот на какие подлости идут евреи и их наймиты».
   Берлин, как внушали читателям Геббельса, был «коммунистическим» городом, осиным гнездом подрывных элементов. Как-то раз он якобы навестил товарища в больнице и столкнулся там с коммунистами, которые грозились побить его камнями. И это в самом центре Берлина!
   Это было прямое продолжение тех времен, когда юный Геббельс мечтал предстать в образе ветерана войны, затем диверсанта, рисковавшего жизнью в оккупированном Руре, и, наконец, пропагандиста нацизма, которому грозила смерть в мерзком Берлине. Геббельс опять лепил из себя героя. Возможно, это производило впечатление на его штурмовиков, но совершенно не трогало берлинцев. Его геройская поза казалась им шутовством, и они откровенно смеялись над ним.
   Геббельс сознавал, насколько прагматичен средний берлинец, и знал, что его не растрогать нелепыми россказнями. «Берлин – это город, где люди тверды сердцем, как нигде в Германии. Стремительный ритм бетонного монстра закаляет их, делает бездушными и бесчувственными. Борьба за хлеб насущный здесь более жестока, чем в провинции»[22].
   Эти слова выдавали его провинциальное происхождение и страхи маленького мальчика перед большим городом. Однако сильнее страха было в нем желание завоевать Берлин, он мог его оскорблять и презирать, но не мог не восхищаться. «Лишь прожив здесь годы, вы начинаете чувствовать, что он загадочен, как сфинкс. У Берлина и берлинцев репутация хуже, чем они того заслуживают… Берлин обладает несравненной интеллектуальной гибкостью. Он живой и деятельный, трудолюбивый и храбрый, несколько сентиментальный и полный здравого смысла, слегка насмешливый и очень разумный. Берлинцу по душе работа и по душе игра… Сотни различных сил раздирают его на части, и очень трудно найти надежную опору, чтобы не потерять рассудительность… Берлинец судит о политике единственно разумом, а не сердцем… Но разум подвержен тысячам соблазнов, в то время как сердце продолжает биться в едином ритме».

6

   «Как-то раз ближайшие соратники гауляйтера собрались в его апартаментах, – вспоминал друг Геббельса Юлиус Липперт. – Мы рассуждали о том о сем, а после скромного ужина Геббельс сел за рояль и стал наигрывать нам несколько новых песен, еще не слышанных в Берлине. Вдруг гауляйтер оборвал музыку, вскочил и произнес: «Мне пришла в голову отличная мысль. Нам надо выпускать еженедельник, он позволит нам сказать на бумаге то, что нам запрещают говорить с трибуны». Мы все прекрасно знали, что не готовы пускаться в подобное предприятие. Как можно соперничать с берлинской прессой без дорогостоящих анонсов, газетных киосков, без заказов на рекламные объявления?»
   Особой необходимости в газете не было. Основным печатным органом нацистского движения была «Фелькишер беобахтер», выходившая ежедневно в Мюнхене и доставлявшаяся подписчикам всего лишь с двенадцатичасовым опозданием. Братья Штрассер выпускали свою ежедневную газету «Берлинер абендцайтунг». Но Геббельс упрямо твердил, что ему нужен собственный рупор – независимая газета, где он мог бы писать все, что вздумается.
   Первым же вечером Юлиус Липперт стал главным редактором нового издания. «До сего дня я помню, как мы искали подходящее название, – писал позже Геббельс. – И вдруг меня осенило. Название могло быть только одно: Angriff («Штурм»). Само по себе название уже звучало как пропаганда и достигало своей цели».
   Был еще и подзаголовок: «За угнетаемых против угнетателей!»
   Как и предполагал Липперт, не было ни денег, ни типографии, ни бумаги, ни редакции. За исключением Геббельса, единственным человеком, мало-мальски соображавшим в газетном деле, был сам Липперт. Он договорился с типографией (в кредит), раздобыл бумагу (в кредит), проделал еще уйму организационной работы и был арестован. Его обвинили в нападении и оскорблении действием.
   Предварительные анонсы составил сам Геббельс. 1 июля тысячи плакатов кричали изумленным берлинцам: «Ангрифф!» На другой день новые плакаты возвестили: «Der Angriff erfolgt am 4 Juli!» – «Штурм состоится 4 июля!» Пока озадаченные берлинцы ломали головы над загадкой, следующие плакаты уточнили: «Ангрифф» – выходит по понедельникам!»
   На следующий день первый номер вышел двухтысячным тиражом. Газету можно было увидеть в редких киосках. Ею торговали вразнос нанятые для этого люди, но без особого успеха. Казалось, «штурм» провалился.
   Даже Геббельс пришел в ужас, когда увидел газету. «Я не просто был раздосадован, меня переполняли стыд и отчаяние, когда я сравнил то, что получилось, с тем, что мне виделось. Убогий провинциальный листок.
   Бред! Редакторы были полны благих намерений, но опыта им не хватало»[23].
   С помощью д-ра Липперта, которого наконец освободили, Геббельсу удалось превратить «Ангрифф» в нечто, напоминающее газету. Они переписывали содержание коммунистической «Вельт ам абенд», адаптировали его под себя и обращались к рабочим. В четвертом номере Геббельс адресовал свои слова исключительно им и закончил следующим образом: «Мы настаиваем на запрете эксплуатации! Требуем создать германское государство рабочих!» Вся газета пестрела статьями в поддержку рабочих и против их хозяев. «Жилье немецким рабочим и солдатам!» «Мы бросаем вызов нашим капиталистическим палачам!»
   Промышленники и знать, субсидировавшие Гитлера, были далеко не в восторге. На их жалобы Гитлер только пожимал плечами: мол, «Ангрифф» частное предприятие Геббельса, и он не вправе вмешиваться. Грегор Штрассер, испуганный появлением соперника в газетном деле, доказывал, что в Берлине не так уж много нацистов, чтобы оправдать существование двух газет. Ответ он получил в том же духе.
   Вскоре между газетными торговцами Геббельса и Штрассера разразилась своего рода гангстерская война. Инициатива принадлежала людям Геббельса. Штурмовики в гражданской одежде отлавливали распространителей газеты Штрассера и избивали их в укромных местах. Штрассер несколько раз обращал внимание Геббельса на прискорбный факт, но тот полагал, что это, скорее всего, козни коммунистов, и отговаривался тем, что он, к сожалению, бессилен что-либо сделать.
   Несмотря на жесткие меры, «Ангрифф» приносил что угодно, только не успех. «Нас все время донимают финансовые трудности, – писал Геббельс. – Деньги, деньги и снова деньги! Мы не в состоянии платить печатникам. Жалованье ничтожное. Нет возможности вовремя оплачивать аренду и телефон…»
   Но 29 октября 1927 года – на день тридцатилетия Геббельса – худшее уже было позади. Департамент полиции известил его, что впредь ему разрешается выступать с публичными речами. Это было доказательством того, что власти относились к нацистам с большой оглядкой. Товарищи по партии подарили Геббельсу чек на две тысячи марок для оплаты самых неотложных долгов. Но самым замечательным подарком для него стали новые 2550 подписчиков, завербованных за последние две недели. Две тысячи пятьсот пятьдесят! Огромная цифра!
   Данных по тиражам «Ангрифф» за то время не сохранилось. Тогда тираж в 100 000 экземпляров считался для Берлина весьма значительным. По крайней мере одно издание выходило более чем полумиллионным тиражом, у других тиражи колебались от 200 000 до 300 000. Через пять лет, став министром пропаганды, Геббельс обязал газеты обнародовать свои тиражи. Забавно: «Ангрифф» пришлось опубликовать, что ее тираж к маю 1933 года составляет всего 60 000 экземпляров, хотя все нацистские издания резко увеличили тиражи в первый год гитлеровского режима.
   Как бы там ни было, влияние «Ангрифф» во многом было обязано редакционной колонке на первой полосе. Это был «плакат, импровизированная речь в печатном виде, краткая и выразительная, написанная в таком стиле, что никто не мог не заметить ее»[24]. Под ней стояла подпись: «Д-р Г.».

7

   Годами Геббельс обличал дьявольские ухищрения евреев, живописал вред, который они наносили, и пропасть, куда они толкали немецкую нацию. Но все его слова оставались общими рассуждениями, потому что с 1922 года в кабинете министров не было ни одного еврея. Не было также евреев на важных постах ни в ведомстве путей сообщения, ни в почтовом департаменте, ни в рейхсбанке. Не было ни одного еврея среди бургомистров или полицейских комиссаров. Но было одно-единственное исключение: заместитель комиссара полиции Берлина Бернард Вайс.
   Это был типичный прусский служака, поднявшийся по бюрократической лестнице благодаря более чем среднему интеллекту и трудолюбию. Он прошел войну офицером и заслужил Железный крест первой степени. Как заместителю комиссара полиции, ему приходилось иметь дело с нацистами, когда те слишком распоясывались. Как-то раз и Геббельс получил из департамента полиции письмо за подписью Бернарда Вайса.
   Геббельсу пришло в голову, что фамилия звучит по– еврейски. Более того, Вайс не отличался ростом, зато отличался носом. Он был похож на еврея, вернее, на еврея, каким его себе представляют обыватели.
   Геббельс набросился на него с нападками. Геббельс не участвовал в военных действиях, но упрекал Вайса в том, что тот отсиживался дома, пока другие умирали за фатерланд. Уродец Геббельс ставил в вину Вайсу его низкий рост и большой нос. Он умышленно «перекрестил» его в Изидора, так как это имя, по мнению немцев, имеет явную семитскую окраску.
   «Ты не на того нападаешь, – пытались остановить Геббельса некоторые. – Вайс порядочный человек и не трусил на войне».
   Геббельс отвечал: «Мне все равно, какой он. Давайте поговорим о нем месяца через три, и вы не поверите глазам, когда увидите, во что я превратил Вайса».
   Еще более откровенным он был с Гансом Фрицше, когда спустя почти десять лет вспоминал антивайсовскую кампанию. «Нам подвернулся прекрасный случай, и было бы грешно упустить его. Представьте: еврей, коротышка, носатый, да еще в такой должности! Наши карикатуристы изощрялись как могли».
   «Доктор Вайс скоро стал ходячей иллюстрацией к лозунгам, – писал Геббельс. – Его лицо, красовавшееся на тысяче плакатов, узнавал каждый национал-социалист… Вину за все неприятности, какие нам доставляла полиция, взвалили на Вайса»[25].