он их правильно -- император мог бы положить на восстановление дворца,
пострадавшего от пожара, на год больше.
Абсолютному монарху не пристало говорить, что он торопится:
в первую голову ему следует опасаться усердия своих подданных, способных по
слову повелителя, на первый взгляд совершенно невинному, бросить в смертный
бой целую армию рабов! Это дорогая цена, пожалуй, даже чересчур дорогая, ибо и
Господь и люди рано или поздно мстят за эти бесчеловечные чудеса; неосторожно
-- чтобы не сказать больше -- со стороны монарха тешить свою гордыню таким
разорительным способом; однако русские цари ставят славу среди чужестранцев
превыше всего, даже превыше собственной пользы. Общественное мнение их
поддерживает; к тому же там, где послушание сделалось условием жизни народа,
ничто не может подорвать доверия к власти. Древние люди поклонялись солнцу;
русские поклоняются солнечному затмению: разве могли они научиться смотреть
на мир открытыми глазами?
125


Астольф де Кюстин
Россия в 1839 году
Я не хочу сказать, что их политическое устройство не способно принести
никакой пользы; я хочу лишь сказать, что полезные эти плоды обходятся слишком
дорого.
Чужестранцы не сегодня начали изумляться привязанности русского народа к
своему рабскому состоянию; я сей же час предоставлю вам возможность прочесть
отрывок из переписки барона Гербер-штейна, посланника императора
Максимильяна, отца Карла V, при дворе царя Василия Ивановича. Я прекрасно
помню этот отрывок, ибо отыскал его в истории Карамзина, которую читал вчера
на борту парохода. Том этот ускользнул от бдительного ока полиции, ибо
находился в кармане моего дорожного плаща. Самым хитрым шпионам случается
зазеваться: я уже говорил, что одежду мою не обыскивали.
Знай русские, что могут извлечь мало-мальски внимательные читатели из
рассказа историка-царедворца, чья книга внушает им восхищение, а иностранцам
-- недоверие, по причине его льстивой пристрастности, они возненавидели бы эту
книгу и, раскаявшись в привязанности к просвещению, роднящему их с нынешней
Европой, бросились бы в ноги императору, умоляя его запретить все сочинения по
истории, начиная с труда Карамзина, дабы их прошлое оставалось покрытым
тьмой, равно споспешествующей и покою деспота и благоденствию подданных,
которые становятся особенно достойны сожаления, когда их жалеют. Бедняги
почитали бы себя счастливыми, не именуй их неосторожные чужестранцы вроде
меня несчастными жертвами. Порядок и покорство -- два божества русской
полиции и русской нации --- требуют, как мне кажется, этого последнего
приношения.
Итак, вот что писал Герберштейн, возмущенный деспотизмом русского
монарха:
"^Царь^ скажет, и сделано: жизнь, достояние людей, мирских и духовных,
вельмож и граждан, совершенно зависит от его воли. Нет противоречия, и все
справедливо, как в делах Божества: ибо Русские уверены, что Великий Князь есть
исполнитель воли Небесной. Обыкновенное слово их: так угодно Богу и Государю,
ведает Бог и Государь. Усердие сих людей невероятно. Я видел одного из знатных
великокняжеских чиновников, бывшего послом в Испании, седого старца,
который, встретив нас при въезде в Москву, скакал верхом, суетился, бегал, как
молодой человек; пот градом тек с лица его. Когда я изъявил ему свое удивление,
он громко сказал: ах, господин Барон! мы служим Государю не по-вашему! Не
знаю, свойство ли народа требовало для России таких самовластителей, или
самовластители дали народу такое свойство".
Письмо это написано более трех веков назад, но русские, которые в нем
изображены, ничем не отличаются от русских сегодняшних, которых вижу я. И я,
по примеру посла короля Максимильяна, задаюсь вопросом, характер ли народа
создал самодер-
126


Письмо восьмое
жавие, или же самодержавие создало русский характер, и, подобно немецкому
дипломату, не могу отыскать ответа.
Впрочем, я склоняюсь к мысли, что влияние было взаимным:
русские правители могли появиться только в России, но и русские не стали бы
такими, как они есть, живи они под властью иных правителей.
Приведу другую цитату из того же Карамзина: он пересказывает отзывы
иностранных путешественников XVI века, побывавших в Московии. "Удивительно
ли,-- пишут иноземцы,-- что Великий князь богат? он не дает денег ни войску, ни
послам, и даже берет у них, что они вывозят драгоценного из чужих земель *: так,
князь ярославский, возвратясь из Испании, отдал в казну все тяжелые золотые
цепи, ожерелья, богатые ткани, серебряные сосуды, подаренные ему императором
и Фердинандом Австрийским. Сии люди не жалуются, говоря: Великий князь
возьмет, Великий князь и наградит". Вот как отзывались русские о своем царе в
XVI веке.
Сегодня и в Париже и в России немало русских, восхищающихся чудесными
плодами, какие принесло слово императора, причем, гордясь результатами, ни
один из них не сожалеет о затраченных средствах. "Слово царя всемогуще", --
говорят они. Да -- но, оживляя камни, оно умерщвляет людей. Несмотря на это
маленькое уточнение, все русские гордятся возможностью сказать чужеземцам:
"Вот видите, вы три года спорите о том, как перестроить театральную залу, а наш
император за один год поднял из руин величайший дворец мира" -- и полагают,
что гибель нескольких тысяч рабочих, принесенных в жертву высочайшему
нетерпению, прихоти императора, выдаваемой за потребность нации, -- жалкий
пустяк и совсем не дорогая цена за этот ребяческий восторг. Я, француз, вижу во
всем этом одно лишь бесчеловечное педантство. Что же до жителей всей этой
бескрайней империи, среди них не находится человека, который возвысил бы голос
против разгула абсолютной власти.
Здесь народ и правительство едины; даже ради того, чтобы воскресить
погибших, русские не отреклись бы от чудес, свершенных по воле их монарха, --
чудес, свидетелями, соучастниками и жертвами которых они являются. Меня же
более всего удивляет не то, что человек, с детства приученный поклоняться самому
себе, человек, которого шестьдесят миллионов людей или полулюдей именуют
всемогущим, замышляет и доводит до конца подобные предприятия, но то, что
среди голосов, повествующих об этих деяниях к вящей славе этого человека, не
находится ни одного, который бы выбился из общего хора и вступился за
несчастных, заплативших жизнью за самодержавные чудеса. Обо всех русских,
какое бы положение они ни занимали, можно сказать, что они упиваются своим
рабством.
* Диккенс в своем рассказе о путешествии в Америку говорит, что нынче то же самое
происходит в Америке.


    ПИСЬМО ДЕВЯТОЕ


Дрожки. -- Наряд простолюдинов. -- Кафтан. -- Русская упряжь. --
Усовершенствованные дрожки. -- Деревянные мостовые. -- Петербург утром. --
Город, похожий на казарму. -- Противоположность России и Испаши.-- Курьеры с
депешами.-- Шахматная партия.-- Определение тирании.-- Намеренное
смешение тирании и деспотизма.-- Чин.-- Особенности русского
правительства.-- Дисциплина вместо порядка.-- Постоялый двор.-- Опасности,
которые грозят там путешественнику.-- Походная кровать посреди комнаты.--
Прогулка куда глаза глядят.-- Два Михайловских замка.-- Воспоминания о смерти
Павла I.-- Обманутый шпион. -- Памятник Суворову. -- Нева, набережные, мосты.
-- Неудобное расположение Петербурга. -- Хижина Петра I. -- Крепость, ее
могилы и казематы. -- Монастырь Святого Александра Невского и его могила.--
Спальня царя Петра, превращенная в часовню. -- Русские ветераны. --
Спартанский образ жизни царя. -- Вера русских в буду-щи.-- Оправданная
гордость.-- Москва объясняет Петербург.-- Величие Петра I.-- Сравнение
Петербурга с Мюнхеном.-- Внутреннее убранство крепости.^- Подземные гмм-
ниу^.-- Могилы императорской фамилии.-- Политическое идолопоклонство.--
Мучения узников. -- Различия между европейскими замками и русской крепостью. --
Несчастье русских.-- Их нравственное падение. -- Католическая церковь.--
Доминиканцы в Петербурге.-- Ненадежная терпимость.-- Могила последнего
польского короля.-- В той же церкви, что и Понятовский, похоронен Моро.
Петербург, 12 июля 1839 года, утро
Вчера, около десяти утра, я получил право на беспрепятственное
передвижение по Петербургу.
В атом городе встают поздно: в десять утра на улицах пустынно. Лишь
изредка мне попадались навстречу дрожки (большинство русских говорят
"дрожки", но жители Петербурга, по-моему, произносят "дрожка", как в
Варшаве-- "бричка"). Дрожками управляет кучер в русском платье. Поначалу
забавнее всего показалась мне необычная внешность этих людей, их лошадей и
экипажей.
Вот как обычно одеты петербургские простолюдины -- не грузчики, но
ремесленники, мелкие торговцы, кучера и проч., и проч.:
на голове у них либо суконная шапка, либо плоская шляпа с маленькими полями и
расширяющейся кверху тульей; немного напоминаю-
128


Письмо девятое
щая дамский тюрбан или баскский берет, она к лицу юношам. Стар и млад, все
носят бороды; у щеголей они шелковистые и расчесанные, у стариков и нерях --
спутанные и блеклые. Выражение глаз у русских простолюдинов особенное: это --
плутовской взгляд азиатов, при встрече с которыми начинаешь думать, что ты не в
России, а в Персии.
Длинные волосы свисают по обеим сторонам лица, закрывая уши, на затылке
же они коротко острижены. Благодаря этой оригинальной прическе шея у русских
простолюдинов всегда открыта:
галстуков они не носят.
У некоторых из них борода подстрижена довольно коротко, у других
спускается на грудь. Русские придают большое значение этому украшению,
гораздо больше подходящему к их наряду, чем к воротничкам, фракам и жилетам
наших нынешних модников. Русская борода выглядит величественно, сколько бы
лет ни было ее владельцу; недаром художники так любят изображать седобородых
попов.
Русский народ чувствителен ко всему красивому: его обычаи, мебель, утварь,
наряды, облик -- все живописно, поэтому в Петербурге на каждом углу можно
отыскать сюжет для прелестного жанрового полотна.
Чтобы завершить разговор о национальном костюме, добавлю, что наши
рединготы и фраки заменяет здесь кафтан-- длинный и очень широкий суконный
халат синего, а иной раз зеленого, коричневого или светло-желтого цвета;
воротника у кафтана нет, и он оставляет шею обнаженной; в талии он перехвачен
ярким шелковым или шерстяным поясом. Кожаные сапоги у русских широкие, с
закругленными носками; их складчатые голенища облегают ногу с немалым
изяществом.
Вы знаете, что дрожки-- экипаж весьма своеобразной конструкции; нынче
повсюду можно видеть более или менее точные подражания им. Дрожки -- самый
маленький из всех мыслимых экипажей; стоит двум или трем ездокам усесться в
него, как он становится почти не виден; вдобавок, в дрожках вы движетесь чуть не
вровень с землей, ибо экипаж этот до смешного -- или до ужаса-- низок. Дрожки
состоят из мягкого сиденья и четырех крыльев лакированной кожи. Кажется, перед
вами -- некое крылатое насекомое: сиденье покоится на четырех небольших
рессорах, а те в свой черед -- на четырех колесах. Кучер сидит впереди, едва ли не
упираясь ногами в подколенки лошади, а совсем рядом с ним, верхом на сиденье,
ютятся пассажиры -- иной раз в одних дрожках едут двое. Женщин я в дрожках не
видел ни разу. Как ни легки эти странные экипажи, в них впрягают одну, двух, а
иной раз и трех лошадей; коренник, идущий в центре, запряжен в деревянный,
довольно высоко поднятый полукруг -- нечто вроде подвижной арки. Это не
ошейник, так как дерево не облегает шею лошади;


5 А. де Кюстин, т.
I2Q




Астольф де Кюстин
Россия в 1839 ГОДУ
скорее, это обруч, в котором животное гордо идет вперед: такой способ запрягать
надежен и красив. Части сбруи прочно и изящно соединяются с деревянной дугой,
на которой укреплен колокольчик, предупреждающий о приближении дрожек.
Видя, как этот самый маленький и низкий в мире экипаж скользит по улице,
окаймленной двумя ровными рядами самых низких в мире домов, вы забываете,
что находитесь в Европе. Вы не понимаете, в какой мир и в какой век попали, и
задаетесь вопросом, каким образом люди, которые, кажется, не столько едут в
экипаже, сколько ползут по мостовой, уносятся вдаль на полной скорости. Вторая
лошадь, идущая в пристяжке, более свободна, чем коренная; голова ее всегда
повернута налево; пристяжная бежит галопом, даже когда коренник идет рысью;
недаром ее зовут бешеной.
Вначале дрожки представляли собой просто-напросто деревянную доску,
положенную безо всяких рессор на четыре маленьких колеса, соединенных двумя
осями; с годами этот примитивный экипаж усовершенствовался, но сохранил
первоначальную легкость и диковинный вид; усаживаясь верхом на доску-сиденье,
вы чувствуете себя так, словно оседлали какое-то дикое животное, если же вы не
хотите ехать верхом, вам ничего не остается, как устроиться на сиденье боком и
ухватиться за рукав кучера, а он все равно пустит лошадей вскачь.
Существуют дрожки новой конструкции, где скамейка расположена не вдоль, а
поперек, кузов же формой напоминает тильбюри;
он покоится на четырех рессорах, однако все равно едва поднимается над землей.
Русские стремятся уподобить свои экипажи каретам других народов, в частности,
подражать англичанам; тем хуже: на мой вкус, самое лучшее в каждой стране -- ее
национальные обычаи, и я сожалею об их утрате.
Теплицы, где томятся и хиреют растения, привезенные издалека и слывущие
бесценными, вначале приводят меня в смущение, а затем навевают скуку. Мне
больше по душе хаос девственного леса, где деревья, произрастая на родной земле,
под лучами родного солнца, черпают из этой естественной среды невиданную силу.
Национальное для общества -- то же, что природное для местности; существуют
первобытная краса, сила и безыскусность, которые ничто не может заменить.
Пассажиры дрожек выдерживают на ухабистых петербургских мостовых
ужасную тряску; впрочем, в некоторых кварталах улицы выложены по обоим
краям сосновыми брусками, по которым лошади бегут с огромной быстротой,
особенно в сухую погоду: в дождь дерево становится скользким. Эти северные
мозаики -- дорогое удовольствие, ибо нуждаются в постоянной починке, однако
они куда удобнее булыжных мостовых.
Движения людей на улицах показались мне скованными и принужденными; в
каждом жесте сквозит чужая воля; все, кто мне
130



Письмо девятое
встретился, были гонцы, посланные своими хозяевами с поручениями. Утро --
время деловое. Никто не шел вперед по своей воле, и вид всех этих несвободных
людей вселял в мою душу невольную грусть. Женщин мне встретилось мало,
хорошенькие личики и девичьи голоса не оживляли улиц; повсюду царил унылый
порядок казармы или военного лагеря; обстановка напоминала армейскую, с той
лишь разницей, что здесь не было заметно воодушевления, не было заметно жизни.
В России все подчинено военной дисциплине. Попав в эту страну, я преисполнился
такой любви к Испании, словно я-- уроженец Андалусии; впрочем, недостает мне
отнюдь не жары, ибо здесь теперь поистине нечем дышать, но
света и радости.
Мимо вас то проносится верхом офицер, везущий приказ командующему
какой-нибудь армией, то проезжает в кибитке -- небольшой русской карете без
рессор и мягкого сиденья -- фельдъегерь, доставляющий приказ губернатору
какой-нибудь отдаленной области, расположенной, быть может, на другом краю
империи. Кибитка, которой правит старый бородатый кучер, стремительно увозит
курьера, который по своему званию не имеет права воспользоваться более удобным
экипажем, даже если таковой окажется в его распоряжении, а тем временем
вдалеке показываются пехотинцы, которые возвращаются с учений в казармы,
дабы получить приказ от своего командира; повсюду мы видим только выше- и
нижестоящих служащих: первые отдают приказы вторым. Эти люди-автоматы
напоминают шахматные фигуры, двигающиеся по воле одного-един-ственного
игрока, невидимым соперником которого является все человечество. Здесь
действуют и дышат лишь с разрешения императора или по его приказу, поэтому
все здесь мрачны и скованны;
молчание правит жизнью и парализует ее. Офицеры, кучера, казаки, крепостные,
царедворцы, все эти слуги одного господина, отличающиеся друг от друга лишь
званиями, слепо исполняют неведомый им замысел; такая жизнь -- верх
дисциплины и упорядоченности, но меня она ничуть не прельщает, ибо порядок
этот достигается лишь ценою полного отказа от независимости. Я словно воочию
вижу, как над этой частью земного шара реет тень смерти.
Этот народ, лишенный досуга и собственной воли,-- не что иное, как
скопище тел без душ; невозможно без трепета думать о том, что на столь
огромное число рук и ног приходится одна-единственная голова. Деспотизм --
смесь нетерпения и лени; будь правительство чуть более кротко, а народ чуть
более деятелен, можно было бы достичь тех же результатов менее дорогой ценой,
но что сталось бы тогда с тиранией?.. люди увидели бы, что она бесполезна.
Тирания-- мнимая болезнь народов; тиран, переодетый врачом, внушает им, что
цивилизованный человек никогда не бывает здоров и что чем сильнее грозящая
ему опасность, тем решительнее следует приняться за лечение: так под предлогом
131


Астольф де Кюстин
Россия в 1839 году
борьбы со злом тиран лишь усугубляет его. Общественный порядок в России стоит
слишком дорого, чтобы снискать мое восхищение.
Если же вы упрекнете меня в том, что я путаю деспотизм и тиранию, я отвечу,
что поступаю так нарочно. Деспотизм и тирания -- столь близкие родственники,
что почти никогда не упускают возможности заключить на горе людям тайный
союз. При деспотическом правлении тиран остается у власти долгие годы, ибо
носит маску.
Когда Петр Великий ввел то, что называют здесь чином, иначе говоря,
применил военную иерархию ко всем служащим империи, он превратил свой
народ в полк немых солдат, а себя назначил командиром этого полка, с правом
передавать это звание своим наследникам.
Можете ли вы вообразить себе борьбу честолюбий, соперничество и прочие
страсти военного времени в стране, не ведущей никаких военных действий?
Представьте себе это отсутствие всего, что составляет основу общественного и
семейственного счастья, представьте, что повсюду вместо родственных
привязанностей вы встречаете порывы честолюбия -- пылкие, но тщательно
скрываемые, ибо преуспеть можно, лишь если не обнажать этой страсти;
представьте, наконец, почти полную победу воли человека над волей Господа -- и
вы поймете, что такое Россия.
Российская империя-- это лагерная дисциплина вместо государственного
устройства, это осадное положение, возведенное в ранг нормального состояния
общества.
Днем город понемногу оживляется, но, делаясь более шумным, он, на мой
вкус, отнюдь не становится более веселым; в неуклюжих экипажах, запряженных
двумя, четырьмя или шестью лошадьми, проносятся на полной скорости вечно
спешащие люди, чья жизнь проходит в дороге. Бесцельное развлечение -- а
развлечение только и бывает, что бесцельным, -- здесь никому не знакомо.
Поэтому все великие художники и артисты, приезжавшие в Россию, дабы
пожать здесь плоды завоеванной в других краях славы, оставались в пределах
Российской империи лишь недолгое время;
если же они медлили с отъездом, то промедление это вредило их таланту. Воздух
атой страны противопоказан искусствам: все, что произрастает в других широтах
под открытым небом, здесь нуждается в тепличных условиях. Русское искусство
вечно пребудет садовым цветком.
Гостиницей Кулона управляет выходец из Франции; нынче заведение его
почти полностью заселено благодаря приближающемуся бракосочетанию великой
княжны Марии, так что он, как мне показалось, был едва ли не огорчен
необходимостью принять еще одного постояльца и не слишком утруждал себя
заботой обо мне. Тем не менее после долгих хождений по дому и еще более долгих
переговоров он поселил меня на третьем этаже в душном номере,
132


Письмо девятое
состоящем из прихожей, гостиной и спальни, причем ни в одной из этих комнат не
было ничего похожего на шторы или жалюзи, а между тем солнце сейчас в этих
краях покидает небосклон от силы на два часа и косые его лучи проникают в
помещения дальше, чем в Африке, где они падают отвесно и, по крайней мере, не
достигают середины комнаты. В воздухе стоит решительно невыносимый запах
штукатурки, извести, пыли, насекомых и мускуса.
Ночные и утренние впечатления вкупе с воспоминаниями о таможенниках
взяли верх над моей любознательностью, и вместо того, чтобы, по своему
обыкновению, отправиться бродить куда глаза глядят по улицам Петербурга, я, не
снимая плаща, бросился на огромный кожаный диван бутылочного цвета, прямо
над спинкой которого висело украшавшее гостиную панно, и заснул глубоким
сном... который продлился не более трех минут.
Проснулся я оттого, что почувствовал жар, оглядел себя и увидел... что бы вы
думали? шевелящийся коричневый покров поверх моего плаща; отбросим
иносказания: плащ мой был усеян клопами, и клопы эти ели меня поедом. В этом
отношении Россия ничем не уступает Испании. Однако на юге у вас есть
возможность искать спасение и утешение на свежем воздухе, здесь же вы остаетесь
взаперти, один на один с врагом, и ведете борьбу не на жизнь, а на смерть. Я
сбросил с себя одежду и принялся бегать по комнате, громко зовя на помощь. "Что
же будет ночью?" -- думал я и продолжал кричать что есть мочи. На мой зов
явился русский слуга;
я втолковал ему, что хочу видеть хозяина гостиницы. Хозяин заставил себя ждать,
но наконец пришел, однако, узнав причину моего огорчения, расхохотался и тотчас
удалился, сказав, что я скоро привыкну к своему пристанищу, ибо ничего лучше я
в Петербурге не найду; впрочем, он посоветовал мне никогда не садиться в России
на диваны, ибо на них обычно спят слуги, а им сопутствуют легионы насекомых.
Желая успокоить меня, он поклялся, что клопы не тронут меня, если я не буду
приближаться к мебели, в которой они мирно обитают.
Утешив меня таким образом, он удалился.
Петербургские постоялые дворы имеют много общего с караван-сараями; дав
вам приют, хозяин предоставляет вас самому себе, и, если вы не привезли с собой
собственных слуг, никто о вас не позаботится; мой же слуга не знает русского, и
потому не только не сможет быть мне полезен, но, напротив, будет меня стеснять,
ибо мне придется печься и о себе и о нем.
Однако благодаря своей итальянской изобретательности он очень скоро
разыскал в темных коридорах пустыни, именуемой гостиницей Кулона, здешнего
слугу, ищущего работу. Человек этот говорит по-немецки; хозяин гостиницы
ручается за его честность. Я поведал ему о своей беде. Он тотчас притаскивает мне
железную походную кровать русского образца; я покупаю ее, набиваю матрас
133


Астольф де Кюстин Россия
в 1839 TOW
свежайшей соломой, и, велев поставить ножки своего ложа в кувшины с водой,
устанавливаю его в самой середине комнаты, откуда распоряжаюсь вынести всю
мебель. Позаботившись таким образом о ночлеге, я одеваюсь и, приказав местному
слуге следовать за мной, покидаю роскошную гостиницу-- снаружи дворец, изнутри
позолоченное, обитое бархатом и шелком стойло.
Гостиница Кулона выходит на нечто вроде сквера, по здешним
меркам довольно оживленного. Рядом с этим сквером расположен новый
Михайловский замок -- роскошная резиденция великого князя Михаила, брата
императора. Решетка этого дворца тотчас привлекла мое внимание, и я направился к
ней. Дворец был выстроен для императора Александра, который, однако, никогда в нем
не жил. От площади, окруженной с трех других сторон прекрасными домами, лучами
расходятся прекрасные улицы. Странная случайность! Не успел я отойти от нового
Михайловского замка, как оказался перед старым. Это-- просторное квадратное здание,
мрачное и во всех отношениях отличное от своего изящного и современного тезки.
Если люди в России молчат, то камни говорят и стонут. Не
удивительно, что русские боятся своих старинных памятников и оставляют их в
небрежении; памятники эти -- свидетели их истории, которую они чаще всего желали
бы забыть; увидев темные ступени, глубокие каналы, массивные мосты, пустынные
перистили этого мрачного замка, я осведомился о его названии, название же это не
могло не напомнить мне о катастрофе, возведшей на престол Александра; я тотчас
представил себе во всех подробностях роковую сцену, положившую конец
царствованию Павла I.
Но это еще не все: кровавая ирония судьбы состоит в том, что при жизни владельца
этого мрачного замка перед главным входом установили конную статую его отца
Петра III, другой несчастной жертвы, чье имя император Павел стремился окружить
почетом, дабы унизить имя своей славной матери. Сколько бесстрастных трагедий
разыгралось в этой стране, где честолюбие и даже ненависть тщательно скрываются
под маской спокойствия!! Жители юга исполнены страстей, и эта страстность до
какой-то степени примиряет меня с их жестокостью; однако расчетливая
сдержанность и хладнокровие жителей севера набрасывают на преступление покров
лицемерия: снег-- маска; в здешних краях человек кажется добрым, потому что он
равнодушен, однако люди, убивающие без ненависти, внушают мне гораздо большее
отвращение, чем те, чья цель -- месть. Разве культ отмщения не более естественен,
чем предательство из корысти? Чем менее преднамерен злой поступок, тем меньше
он меня ужасает. К несчастью, убийцы Павла руководствовались не гневом, но
расчетом; они действовали весьма предусмотрительно. В России находятся добряки,
которые утверждают, что заговорщики намеревались всего-навсего арестовать царя.
Я ви


Письмо девятое
дел потайную дверь, выходящую в сад неподалеку от широкого рва, и потайную
лестницу, ведущую к покоям императора: этим путем
Пален привел убийц.
Вот что он сказал им накануне вечером: "Либо завтра в пять
утра вы убьете императора, либо в половине шестого я выдам вас ему". Сомневаться