полным уважением, доверием и признательностью поручает, а Роберт Д. Фламмери и Эрнест Цератод, движимые неизменным и вечным своим расположением к населению острова Разочарования, принимают на себя общее руководство культурным, хозяйственным, моральным, религиозным и военным прогрессом острова Разочарования.
    Примечание первое. Подробности, если таковые потребуются, будут предметом специального протокола, хранимого вместе с настоящим договором.
    Примечание второе. Высокие Договаривающиеся Стороны считают своим священным долгом заявить перед лицом всего мира, что к этому договору в любое время и на равных с остальными Высокими Договаривающимися Сторонами условиях может присоединиться и капитан-лейтенант Константин Егорычев или любое другое лицо, специально им на то уполномоченное.
    Примечание третье. Представители Населения острова Разочарования с глубоким сожалением принимают к сведению сообщение господ Фламмери и Цератода о том, что капитан-лейтенант Константин Егорычев отказался возложить на себя свою долю ответственности за руководство культурным, моральным и т.д... прогрессом острова Разочарования...
   Страшно закоптила «летучая мышь», и Джон Бойнтон Мообс, секретарствовавший при заключении договора, прервал чтение (он читал его весьма торжественно, стоя) и чертыхаясь полез на табуретку воевать с непокорной горелкой.
   Заседание происходило при закрытых дверях, чтобы Егорычев и Смит, вернувшись, не захватили, упаси боже, его авторов врасплох.
   «Представители туземного населения» чувствовали себя не в своей тарелке. Они сидели на койках, с которых из брезгливости было снято не только белье, но и матрацы. На коленях у каждого из них пестрели вороха лент и прочей галантерейной дряни.
   Кое-как справившись с горелкой, Мообс вернулся к чтению.
   За время этого вынужденного перерыва Фламмери пришло в голову, что для пущей торжественности не вредно было бы, чтобы чернокожие представители Высокой Договаривающейся Стороны выслушали договор стоя.
   Мообс поднял их на ноги жестом дирижера, приглашающего оркестр встать в ответ на рукоплескания слушателей. Они покорно встали. Подарки посыпались из их рук, и они бросились их поднимать, стараясь прихватить кое-что из того, что уронил сосед. Дело чуть не дошло до драки, и Мообсу пришлось на них прикрикнуть, чтобы они вели себя в соответствии с важностью церемонии, в которой они удостоились участвовать.
   - Продолжайте, Мообс, - сказал Фламмери, - и поторапливайтесь. Они могут вернуться каждую минуту.
   - Бьюсь об заклад, сэр, что они задержатся. Они, верно, снова будут искать несуществующий клад.
   В том-то и дело, что Фламмери теперь уже совсем не был уверен, что клад этот не существует на самом деле. Но он, конечно, не высказал своих сомнений.
   Мообс угадал. В то самое время, когда он полез воевать с коптившей «летучей мышью», Егорычев и Смит, возвращаясь из Нового Вифлеема, забрели в лес, росший сразу по ту сторону ручья, отделяющего Северный мыс со Священной пещерой от остальной части острова. Метрах в двадцати друг от друга они медленно подвигались фронтом наверх по направлению к вершине горы, называемой Священной воронкой. Они раздвигали каждый кустик, то и дело тыкали палками в землю, искали, где она порыхлее.
   - А знаете, Смит, что мне напоминает эта Священная воронка? - сказал Егорычев. - Очень большой кратер давно потухшего вулкана.
   - Она вся заросла травой. На ней большие деревья, - заметил кочегар, полагая, что он этим опровергает догадку Егорычева.
   - Везувий до гибели Помпеи тоже весь порос травой. В его кратере даже расположились лагерем восставшие спартаковцы. А потом в один прекрасный день - бац-бах-та-ра-рах, извержение!
   Смит усмехнулся:
   - Но на сегодня-то мы с вами обеспечены от такого ужаса?
   - Дружище, - в тон ему отвечал Егорычев, - можете быть совершено спокойны. Полнейшая гарантия!..
   - Фу, гора с плеч! - Они оба засмеялись. - Значит, можно продолжать ковыряться в земле?
   - Сколько угодно, старина... Продолжаем ковыряться...
   Они определили себе урок на сегодня и принялись выполнять его с величайшей тщательностью.
   А тем временем наверху, в пещере, Джон Бойнтон Мообс победил своевольную горелку «летучей мыши», слез с табуретки и с прежней торжественностью продолжал чтение текста договора...
    2. Высокие Договаривающиеся Стороны торжественно заявляют, что независимость острова Разочарования является предметом особой и постоянной заботы Высоких Договаривающихся Сторон, а также необходимым условием для мира и цивилизации и тем самым обязываются защищать вышеупомянутую независимость всеми средствами, имеющимися в их распоряжении.
    3. Высокие Договаривающиеся Стороны отдают себе отчет в тяжелой ответственности, которую они возлагают на свои плечи, и уповают на помощь Небесного Провидения, как на постоянно действующий и безотказный фактор контроля над правильным, чистосердечным и бескорыстным выполнением этого договора всеми тремя Высокими Договаривающимися, Сторонами.
    4. Предполагается, что это соглашение будет временным и немедленно потеряет силу, лишь только господа Фламмери и Цератод или лица, специально ими на то уполномоченные, придут к заключению, что туземное население острова Разочарования достигло того минимального уровня культуры, моральной устойчивости, благосостояния и политической зрелости, которые необходимы для предоставления ему самостоятельности.
    5. Соглашение это вступает в силу тотчас же по подписании представителями Высоких Договаривающихся Сторон.
    Подписи:
    Роберт Д. Фламмери
    Эрнест Цератод
    От лица коренного населения острова Разочарования:
    Гильденстерн Блэк,
    Розенкранц Хигоат
    и Яго Фрумэн,
    коим, вследствие их неграмотности, текст настоящего соглашения трижды и с расстановкой прочитан вслух, поставили оттиски больших пальцев своих правых рук.
    Джон Бойнтон Мообс, секретарь
    На острове Разочарования. Июня девятого дня, в лето от рождества всемилостивейшего Иисуса Христа, господа нашего, одна тысяча девятьсот сорок четвертое».
   Фламмери расписался размашисто и не без подчеркнутой небрежности: еще за два года до войны он участвовал в подписании картельного договора с «И. Г. Фарбениндустри», который по значению своему не уступал любому договору между двумя солидными суверенными державами, а по прочности и воздействию на жизнь и судьбы многих миллионов людей значительно его превосходил.
   Цератод вывел свою подпись твердо, четко и страшно аккуратно. Как-никак это была первая его подпись под документом международного характера.
   Затем он капнул на клочок бумаги чернил, размазал их другой бумажкой, взял оробевших представителей другой Высокой Договаривающейся Стороны за правые руки, обмакнул их большие пальцы в размазанные чернила, и три оттиска пальцев тремя большими фиолетовыми узорчатыми пятнами украсили соглашение, окончательно скрепив его обязательность для всех жителей острова.
   Как это ни покажется странным для постороннего человека, но не содержание соглашения, а именно процедура взятия оттиска пальцев привела всех троих островитян в состояние, близкое к обморочному. Их посеревшие лица выражали крайнюю степень испуга, а ноги столь очевидно отказались им служить, что представители первой Высокой Договаривающейся Стороны поспешили усадить их и раскупорить коньяк.
   Все пятеро участников соглашения при секретаре Джоне Бойнтоне Мообсе отдали дань мужественному напитку. У Фламмери это был первый из многих подписанных им в разное время и с разными лицами договор, который не нужно было скрывать от военного министерства и государственного департамента: картельные соглашения, как правило, граничили с государственной изменой и хранились в глубочайшей тайне. Мистер Фламмери имел все основания рассчитывать на славу выдающегося героя и особое благоприятствование при получении заказов.
   Эрнест Цератод, помимо патриотического подъема, испытываемого им от присоединения к Британской империи новой несамоуправляющейся территории, предвкушал впечатление, которое произведет в будущем году на избирателей история о мужественном майоре Эрнесте Цератоде, который не только не пал духом в исключительных условиях кораблекрушения и бедствий на диком острове, но и сумел округлить колониальные владения Соединенного Королевства, не затратив ни единого пенса из средств налогоплательщиков.
   Мообсу и островитянам, не обремененным особыми переживаниями, достаточно было самого процесса поглощения коньяка.
   Через четверть часа туземцы, не привыкшие к спиртным напиткам столь упоительной крепости, пришли в чрезвычайно веселое настроение, и их выпроводили домой, щедро одарив пуговицами, английскими булавками и самыми крупными из имеющихся в наличии гвоздей.
   Приметив умильные взгляды, которые старший из островитян, Яго Фрумэн, бросал на висевшую на гвоздике старую рабочую куртку покойного Альбериха Сморке, Фламмери позволил себе широкий жест. Он подарил ему эту куртку. Яго Фрумэн ошалел от восторга. Розенкранц и Гильденстерн не смогли, да и не захотели скрыть живейшее чувство зависти, которое они при этом трогательном событии испытали. Пришлось и им сделать дополнительные подарки. Мообс порылся в ящике с грязным бельем и вручил им по застиранной голубой трикотажной сорочке. Все трое сразу облачились в свои обновки, что доставило высокое эстетическое наслаждение как самим островитянам, так и их изрядно нагрузившимся партнерам по договору.
   Не будь Фламмери и Цератод при секретаре Джоне Бойнтоне Мообсе порядком навеселе, они бы, возможно, заметили, что левая пола куртки как-то странно топорщилась на Яго. Правда, он воспользовался боковым внутренним карманом, чтобы схоронить в нем все остальные дары. Но топорщилась куртка, конечно, не от этой мелочи, а от забавного, приятно поблескивавшего предмета, который Яго, усаженный на койку Егорычева, ненароком нащупал под подушкой. Как известно, ничто так не толкает морально неустойчивого человека на путь стяжательства и преступлений, как внезапно свалившееся на голову богатство. Яго, получившему за то, что он выслушал какую-то скучную и непонятную бумагу и поставил на ней оттиск своего пальца, целое богатство, не терпелось приумножить его за счет этой загадочной, но бесспорно обольстительной вещицы, и он проделал это с ловкостью, вполне приличной для человека, впервые вступившего на тернистый путь цивилизации.
   Но, как часто случается с теми, кто впервые вступает на этот путь, Яго вскоре перепугался. Ему показалось несомненным, что пропажа обнаружится и тогда могущественные и щедрые белые джентльмены могут серьезно на него рассердиться. Мысль, что он из-за содеянного под пьяную руку может лишиться их милостей и покровительства и снова впасть в ничтожество, привела Яго к выводу, что чем скорее он избавится от украденного предмета, тем будет лучше.
   У него хватило рассудительности не показывать товарищам охватившего его беспокойства. Уже по возвращении в Новый Вифлеем он пожаловался на головную боль и собрался проветриться, подышать свежим морским воздухом. Так как никто в деревне, включая и Розенкранца, Гильденстерна и Полония, не питал к нему добрых чувств, то Яго Фрумэну, несмотря на его хмельное состояние и довольно бурное море, позволили прокатиться на лодке.
   Отплыв подальше от берега, Яго горестно вздохнул и предал воде злополучный предмет, который чуть было не стоил ему дипломатической и административной карьеры. Но эта коленчатая серебристая игрушка была так прекрасна, что Яго не мог оторвать от нее глаз, пока та уходила в глубину. Он перевесился через борт лодки. Крутая волна ударила в утлую лодку и опрокинула ее.
   «Вот оно, страшное возмездие белых джентльменов! Они настигли меня даже в море! ..» - успел подумать Яго.
   Ледяной ужас сковал его члены, и он камнем пошел ко дну...
   В полночь, когда Егорычев собрался в третий раз передать в эфир припев из песни N-ского батальона морской пехоты, он обнаружил, что исчезла рукоятка генератора.

XIV

   Всю ночь продолжались поиски. Разбудили Цератода и Смита. Опросили Фламмери, дремавшего на вахте. Никто не мог сказать, куда девалась рукоятка. Никто ее и не видел. Узнав, что она хранилась под подушкой Егорычева, Фламмери высказал запоздалое сожаление, что она содержалась в таком неприспособленном месте: ее можно было бы прятать в чемодане или ящике, и тогда она не запропастилась бы бог весть куда. Он смутно припоминал, что кто-то из островитян, кажется, уселся на койке Егорычева, но кто именно, так и не смог вспомнить. Он потихоньку поделился своими сомнениями с Цератодом и Мообсом. Как менее закаленные в потреблении горячительных напитков, они удержали в памяти еще более туманные подробности того, что произошло после подписания соглашения и раскупорки второй бутылки. Они удивились. Неужели негры сидели на койках? Разве они не пили стоя? Неужто неграм сделали какие-то подарки? Уверен ли мистер Фламмери, что он не ошибается? Хотя очень может быть, что он прав... Чего-то они действительно все смеялись. Может статься, что как раз над этими дикарями... Ну да, конечно! Они были ужасно смешны в трусах из козьей шерсти, босые, черные и в старых заплатанных голубых нижних сорочках! Кажется, один из них нарядился в засаленную эсэсовскую куртку? Он был чудовищно смешон и жалок! А не может ли быть, что мистер Фламмери в припадке, пардон, пьяного благодушия подарил кому-нибудь из них эту злополучную рукоятку?..
   По понятным причинам посещение пещеры отщепенцами из Нового Вифлеема скрывали от Егорычева. Интересы дипломатической тайны перевесили желание посоветоваться с Егорычевым, хотя они и привыкли уже считаться с его мнением.
   Мообса послали в Новый Вифлеем. Он вернулся усталый и обескураженный: Яго Фрумэн, тот самый, который ушел из пещеры в старой куртке ефрейтора Сморке, еще вчера в пьяном виде утонул в бухте. Остальные два никак не могли взять в толк, чего от них хочет Мообс. О том, что они были в пещере и оставили там на белой бумаге оттиски своих пальцев, они, как им было приказано белоголовым джентльменом, то есть мистером Фламмери, никому в деревне даже не заикнулись. О рукоятке, пропавшей из-под подушки, они не имели понятия. Мообс специально рисовал им, как она выглядела, но они клялись, что никогда ничего подобного не видели. Скорее всего, они, по мнению Мообса, говорили правду.
   Одно было совершенно ясно: рукоятка безвозвратно пропала.
   Этот вывод как-то не сразу дошел до сознания. Егорычев раздраженно бормотал, что в следующий раз он будет носить рукоятку всегда при себе, потому что здесь совсем как в детском саду: не дай бог что-нибудь оставить, не прибрав подальше. Фламмери, которого не покидало чувство, что пропажа, возможней всего, связана с компанией Фрумэна, пришел в конце концов к мысли, что все это не так страшно, потому что немцы - народ запасливый и где-то у них, вероятно, лежит тщательно завернутая в двадцать промасленных бумажек запасная рукоятка. Перерыли все ящики и чемоданы и не нашли. В нормальной обстановке запасная рукоятка генератора нужна не в большей степени, нежели запасной потолок для пещеры. Это нехрупкая, вечная вещь.
   - Но не может же быть, чтобы она испарилась! - воскликнул Егорычев и принялся в десятый раз передвигать, перебирать и перекладывать все, что было движимого в пещере, начиная от стола и коек и кончая рыболовными крючками и прочей мелочью, предназначенной для дипломатической и торговой деятельности на острове Разочарования. Потом, хотя это было уже актом отчаяния, разбили всю Священную лужайку на пять участков и, только утром забрезжил свет, каждый на своем наделе перебрал каждый кустик и каждую травинку.
   Может быть, ночью, когда все спали, выбрались из своего помещения пленные и похитили рукоятку, чтобы лишить своих врагов возможности переговоров с остальным миром? Конечно, каждый понимал, что это предположение по меньшей мере ребячье, ибо, если бы оба эсэсовца действительно выбрались ночью из своей темницы, то не ограничились бы похищением рукоятки, а по меньшей мере удрали бы на волю, захватив оружие, а скорее всего - прирезали бы спящих и восстановили статус-кво, существовавший до утра шестого июня. И все же так велико было нежелание признать, что с рукояткой все кончено, что с двери сняли одеяла, шинели, проверили засов, исследовали, нет ли где-нибудь тайных приспособлений для того, чтобы можно было покидать второе помещение, не трогая дверей, и нет ли свежих щелей в самих дверях.
   К восьми часам дальнейшие поиски были за явной их бесполезностью окончательно прекращены.
   - Ну вот, - сказал Егорычев, присев на койку. - Придется нам со Смитом смастерить другую рукоятку... Но будем надеяться, что где-нибудь сейчас уже расшифровывают наши радиограммы и что нас догадались запеленговать.
   - Если бы мы вас не послушались... - начал Фламмери и осекся.
   - Продолжайте, продолжайте, - устало поощрил его Егорычев. - Вы, кажется, хотели что-то сказать? Если бы вы меня не послушались? .. В чем не послушались? И что бы тогда было, если бы вы меня не послушались?
   - Я хочу сказать, что если бы мы вас не послушались и передали в эфир ту радиограмму, которую я предлагал..,
   - ...то гитлеровский корабль уже был бы на горизонте? Вы это хотели сказать?
   - Почему гитлеровский? - вяло возразил Фламмери, и вдруг его лицо налилось кровью. - А почему нам в нашем идиотском положении надлежит отказываться от гитлеровского? У нас огромный выбор? Нас заваливают предложениями? У нас нет отбою от союзных кораблей?
   - Есть у нас отбой, - сухо ответил Егорычев. - И вы полагаете, что это достаточное основание для того, чтобы самим лезть в фашистский плен?
   - Вы трясетесь за свою жизнь, и в этом все дело! - выскочил Мообс. - Вам главное - спасти собственную шкуру. Как будто мы виноваты, что гитлеровцы не любят большевиков! А о том, что из-за вас могут погибнуть посторонние люди, вы и не подумаете!
   - Посторонние?.. М-да-а!.. Я, видно, все же неважно понимаю по-английски. На русском языке такие фразы невозможны...
   - Мистер Егорычев не потрудился разъяснить, что он подразумевает под своими последними словами, - учтиво осклабился Цератод. - Я не филолог, я солдат. И у меня в Англии семья, о которой никто не позаботится, если я паду жертвой его неистребимой склонности к игре в солдатики.
   - Мистер Егорычев подразумевает под своими словами, что русские стараются прежде всего выиграть войну и что они не считают нас посторонними людьми в этой войне, - вдруг заговорил упорно молчавший до этого Сэмюэль Смит. Его мрачноватое загорелое лицо побледнело, что еще больше подчеркнуло черноту его густых усов.
   - Вот именно! - запальчиво крикнул Мообс. - А мы...
   - А мы, - продолжал Смит слишком ровным голосом очень волнующегося человека, - а мы, хоть и далеко не филологи (судя по всему, он подозревал в незнакомом ему слове «филолог» нечто близкое слову «трус»), но позволяем себе иногда больше думать о собственной жизни, нежели о судьбах войны...
   - Вот именно! - снова крикнул Мообс. - А мы...
   - Я был бы вам благодарен, сэр, если бы вы меня не так часто перебивали, - одернул Смит репортера, и Фламмери тревожно переглянулся с Цератодом. Трудно было переоценить значение этого на первый взгляд безукоризненно вежливого отпора, данного кочегаром Мообсу. Впервые с момента гибели «Айрон буля» и их знакомства Сэмюэль Смит решительно и открыто ставил себя на одну ногу с Мообсом и «старшими англосаксами». - Я вынужден признать, что мы, на мой взгляд, даем мистеру Егорычеву серьезные основания для его обидных, в высшей степени обидных заключений. И мне хотелось бы заверить капитан-лейтенанта Егорычева, что не все здесь разделяют точку зрения мистеров Фламмери, Мообса... - он сделал еле заметную передышку, как бы набираясь смелости, и добавил: - ...и мистера Цератода.
   - Вы забыли, Смит, что я кое-что понимаю в жизни и в воинском долге, - напыжился Цератод, все еще не веря, что случилось непоправимое, что вот именно сейчас, в эту минуту, от него окончательно отходит казавшийся покорнейшим и верноподданнейшим членом профсоюза транспортников и неквалифицированных рабочих кочегар Сэмюэль Смит.- И если я поддерживаю в этом вопросе мистеров Фламмери и Мообса, то вы можете быть уверены, что так надо.
   - Я никак не могу заставить себя быть в этом уверенным, сэр. Я, к великому моему сожалению, уверен в обратном. И еще я твердо уверен, сэр, что английский народ никогда не был и не будет филологом или, с вашего разрешения, выражаясь по-простому, трусом.
   Трудно было вообразить более неожиданное и уморительное употребление почтенного слова «филолог», но никто не улыбнулся.
   Цератод мрачно переживал внезапный и весьма ощутительный удар, нанесенный ему Смитом. Это был удар по его профессиональному самолюбию, и, что самое основное, сокрушительный удар по его далеко идущим политическим, а следовательно, и личным планам, которые сейчас надо было срочно увязывать со вновь создавшейся расстановкой сил. Выросший в мрачных канцеляриях огромного профсоюзного треста, он в совершенстве усвоил основные приемы того руководства тред-юнионистским движением, которые снискали деятелям его рода полуснисходительное - полупрезрительное признание со стороны английских правящих классов. Но одно дело - профсоюз, когда человека под угрозой исключения из него можно держать в крепкой и унизительной узде, другое дело - политика на острове Разочарования. В этой политике мистер Цератод делал еще первые шаги, и он оступался, лишь только забывал об осторожности. Стоило, однако, дойти до его сознания мысли, что он сплоховал, натворил ошибок, не обеспечив себя с тыла и флангов, как моментально «срабатывал» рефлекс самосохранения, и Цератод, движимый не столько разумом, сколько инстинктом, прикидывался дохлым, валился на спину и закидывал кверху лапки.
   Еще час тому назад Цератоду казалось, что ему удалось удержать Смита на своей стороне. Теперь картина стала неутешительно ясной: Егорычев имел все основания рассчитывать в дальнейшем на полную поддержку кочегара.
   Цератод был достаточно трезво мыслящим человеком (конечно, когда он держал себя в руках), чтобы понимать, что решать будет не численный перевес (трое - Цератод, Фламмери и Мообс - против двоих - Егорычева и Смита), а моральный. Моральный перевес был бесспорно на стороне Егорычева и Смита, людей сильной воли, хороших товарищей, нетрусливых и твердо знающих, чего они хотят.
   Удручающе менялось и соотношение внутри, так сказать «анти-егорычевских» сил. Раньше в этом блоке силы поровну делились между английской и американской сторонами. Сейчас один Цератод стоял в нем против двух дружно державшихся друг за друга американцев.
   О, если бы этот Смит понимал, какой непоправимый урон нанес он кровным интересам своего земляка, который так доверчиво, так искренне рассчитывал на его простодушие и политическую неопытность!
   Удар был слишком силен, чтобы Цератод не попытался немедленно еще раз, последний раз прибрать к рукам своего коллегу по профсоюзу.
   - Извините нас, пожалуйста, - проговорил он с ледяной улыбкой. - Мы со Смитом должны оставить пещеру на несколько минут... Пойдемте, друг мой...
   Вряд ли когда-нибудь и кем-нибудь задушевные и теплые слова «друг мой» произносились с большей яростью и ненавистью.
   Смит нехотя поднялся с койки и, нежно поддерживаемый под руку Цератодом, вышел на лужайку.
   Они отошли подальше, чтобы их не могли подслушать, и Цератод взметнул перед своим единственным и чрезвычайно мрачным слушателем мощные фонтаны демагогического красноречия. Он превосходил самого себя в ораторских красотах, а Смит молчал. Цератод не щадил усилий, чтобы очернить Егорычева, чтобы превратить его в глазах своего собеседника в исчадие ада, в страшного и коварного соблазнителя легковерных, не искушенных в большевистских кознях рабочих, а Смит молчал и все порывался прекратить разговор и вернуться в пещеру. Тогда Цератод почти силком усадил его на траву и стал с новым жаром расписывать кочегару, какое исключительное значение имеет их единодушие для сохранения доли Англии в управлении островом Разочарования, который в противном случае целиком и бесповоротно захватит в свои цепкие руки этот американец Фламмери.
   - Поверьте, мистер Цератод, - впервые раскрыл наконец рот кочегар, - ну не лежит у меня к этому моя душа, ну не лежит, и все...
   - И это ваше последнее слово?
   - Не по мне это все, - ответил Смит, порываясь встать. - Я простой кочегар.
   Но Цератод не дал ему встать.
   - Вы английский кочегар, Смит! Неужели вы не видите, что и мне, старому деятелю рабочего движения, тоже нелегко. Но интересы Англии требуют...
   - Чтобы мы закабалили этот остров?
   - Чтобы мы не отдали его этому кровопийце, этому гнусному американскому миллионеру Фламмери.
   - И отдали его нашим миллионерам?
   - Вы рабски повторяете слова Егорычева, Смит!
   - А если это вполне разумные слова?
   - Поймите, Смит, пока мы оба действуем здесь единым фронтом, мы - сила и с нами нужно считаться. Но если я останусь один... Вы имеете представление о том, что такое «соотношение сил»?
   - Оставим этот разговор, сэр!
   - Вы забываете, что вы член нашего профессионального союза, Смит?
   - Наоборот, сэр, мне кажется, я убежден, что так на моем месте поступили бы все мои товарищи...