Очень медленно, кусочек за кусочком съедая плод, целиком погружаясь в ощущение вкуса, постепенно распространяющееся на все микроскопические точки тела, Пьер впал в состояние полной и абсолютной удовлетворённости своего организма, словно утонул на дне поглотившего его моря блаженства. Не хотелось делать ни малейшего движения. Напротив, сознание и мысль находились в состоянии сверхтекучести, готовности схватить и тут же мгновенно разрешить любую, даже самую сложную проблему.
   Откуда-то издали до него донёсся едва уловимый надрывно-грустный звук. Сделав непроизвольное, лёгкое усилие повернуться в его сторону, Пьер как бы развернулся вокруг своей оси и, выплыв из своего тела, облетел уютно вросшую в кресло фигуру.
   - Интересно, каким лёгким и непринуждённым может быть выход из своего тела, - подумал Пьер.
   В этом состоянии свободы от давления телесных уз все его чувства обострились и он теперь значительно более отчётливо слышал привлекший ранее его внимание звук.
   В следующее мгновенье Пьер, ставший своим собственным живым призраком, вылетел в направлении источника звука.
   Его сердце болезненно сжалось, когда он увидел одиноко торчащий стебель, лишённый своего изумительного цветка, и летающую вокруг, трепетно бьющую крыльями, королеву цветов - Ониону.
   Пьер бережно взял её рукой, прижав к груди. По какому-то наитию, он, продолжая прижимать к себе Ониону, поднялся над газоном парка и стремительно понёсся в неведомом ему направлении, следуя зову, доносящемуся из-за порога сознания, наблюдая, как под ним стремительно проносятся огни ночной Элен. Неожиданно он остановился над одним из них и стал спускаться на крышу довольно большого здания, сквозь которую он проскользнул без всяких препятствий, оказавшись в просторном, полуосвещённом зале, заполненном большой группой молодых людей обоего пола.
   Все они были облачены в одни лишь белые рубахи и сидели на корточках полукругом вокруг чёрного куба, на котором стоял Топан, тоже в белой рубахе, державший в одной руке сорванный им в парке Дэя цветок и отчаянно жестикулируя другой, произнося перед микрофоном нечто вроде проповеди, воспринимаемой присутствующими чуть ли не за откровение.
   Усиливаемый мощными динамиками голос Топана сотрясал залу раскатистым громом.
   - Наша истина просто, как сама жизнь. Все усложнения и умствования лишь наводят на неё туман. Туман, иссушающий душу и тело. Туман, мутящий чувство любви.
   Долой все знания! Пусть будут они уделом роботов и компьютеров, которые накормят, напоят и согреют нас. Зачем нам учение? Зачем напрасно истощать свой мозг? Долой все науки, школы и университеты! Долой!
   - Долой, - несколько раз хором повторили присутствующие.
   - Весь мир создан любовью, состоит из любви и живёт любовью. Возлюби брата и сестру свою, возлюби просто и без лукавства. Возлюби!
   - Возлюби! - вторил ему зал.
   В этот момент Пьер заметил, будто у него открылось зрение на радиоволны, а точнее это были целенаправленные вибрации мыслей, причём чётко оформленных словами. Пучок этих мыслеформ стремительно нёсся откуда-то издалека, будучи нацелен на затылок Топана, усиливаясь в его мозгу, ритмичными пульсациями насыщал весь зал.
   - Любовь! Любовь! Любовь! - гремел по залу Топан.
   - Любовь! Любовь! - вторили ему присутствующие.
   - В настоящей любви сливаются вместе душа и тело! - истошно выкрикнул Топан.
   - Душа и тело! - многоголосое эхо прокатилось по залу.
   - Любви не по пути с эгоизмом, - продолжал Топан. - Уединённая любовь двух - разве это не безнадёжная спазма тщетно пытающихся преодолеть свой эгоизм любовников? Настоящая любовь не знает границ! Она захватывает всякого, кто способен отвечать на её Зов! А кто не способен? Какое нам дело до них! Они обречены на вымирание. Старшие поколения вымрут именно так. На смену им придём мы и установим на планете царство Любви. Царство Любви!
   - Царство Любви! - орал ликующий зал.
   - Нас не остановить! Мы не нарушаем закон. Мы никого не насилуем. Любовь свободна. И каждый, кто молод и не испорчен вконец воспитанием стариков, не сможет устоять перед нашей Верой. Самый сильный аргумент который - сама Природа! Природа Любви! Но когда нас станет слишком много, старики увидят в нас, в нашей Вере, в нашей Любви опасность для своего дряхлеющего мира. Несмотря ни на что, мы выстоим!
   - Выстоим! - дружно выдохнул зал.
   - Выстоим, несмотря на любые мучения. Боль, освящённая любовью, способна приносить лишь радость - с этими словами Топан с таким остервенением укусил руку, в которой держал цветок, что на ней показались капли крови.
   Вслед за ним, с не меньшим остервенением, каждый из собравшихся прокусил свою руку.
   - Смотрите! - прокричал Топан. - Вот красный цвет жизни и любви. Сравните его с самым лучшим цветком, который сорван в самом лучшем саду старого, дряхлеющего мира. Разве может бледная, умирающая красота тягаться со смерчем бьющей в наших телах крови? Кровь требует Любви! Любви без запретов и рамок! И если в ответ Любовь потребует крови - мы не воспримем это как жертву... Нет, это радость Любви! Час Любви! Час любви! Час Любви! - судорожно начиная хрипеть, повторяя эти слова всё тише и тише, Топан начал трястись мелкой дрожью, которая вдруг перешла, в ритмичное топанье ногами. Молодые сектанты копировали каждое движение Топана, как и он нашёптывая: "Час Любви! Час Любви!".
   Неожиданно Топан завыл так громко, что, казалось, в один микрофон вливается вопль тысяч быков. В следующий момент ударила оглушительная, больно режущая непривычный слух музыка.
   Собравшиеся вокруг Топана резкими движениями стали разрывать свои рубахи, которые спадали под их топающие, трясущиеся ноги. Он сам высоко поднял цветок и неистово выкрикнул в микрофон: "Вот так будет сметен всепобеждающей Любовью сначала символ старого, дряхлого мира, а потом и он сам!
   Произнося эти слова, Топан бросил цветок под ноги извивающихся, сплетающихся в клубки, клокочущих обнажённых тел.
   Пьер, наблюдавший эту дикую для него сцену, не замечаемый собравшимися, внутреннее зрение которых было так далеко от раскрытия, молнией бросился к цветку и, поймав его на лету, вылетел из этого, ставшего для него невыносимо удушливым зала. Вслед за ним, беззвучно трепыхая крылами, неслась Ониона.
   Вскоре они были уже в парке Дэя, и Пьер, опустившись на колени, пытался приставить оторванный цветок к стеблю, нежно поглаживая его руками. И тут произошло чудо! Стебель сросся. Из маленького ротика Онионы вырвался крик радости. Подлетев к щеке Пьера, она легко задела её крылом, от чего всё тело его пронзил заряд странного, удивительно живительного тока.
   ПОДЗЕМНЫЙ ГОРОД
   Пьер с удивлением и неудовольствием отмечал, что время от времени к нему в сознание приходят отдельные фразы проповеди Топана, прокручиваясь в мозгу словно заезженная пластинка: "Голос Любви! Час Любви! Час Любви!.. Сливаются вместе душа и тело ...душа и тело... Царство Любви. Царство Любви... Долой все знания... Долой все знания... Возлюби! Возлюби! Возлюби!
   - С этим надо разобраться, - подумал Пьер.
   Однажды перед сном навязчивые призывы Топана вновь стали прокручиваться в его сознании. На этот раз Пьер не стал усилием воли отбрасывать их в сторону, решив не трогать тихо звучащие в мозгу слова. Предельно расслабившись, введя свой физический организм в состояние мягкой, тёплой, крайне тяжелой и в то же время приятной неподвижности, он одним движением своей волн, слившейся в это мгновенье с его тонким телом, этим удивительно хорошо организованным сгустком жизненных полей и энергий, выскользнул из начинающего впадать в сон тела физического и встал у его изголовья.
   Сразу же его внимание привлёк концентрированный пучок вибраций, воспринимаемых внутренним зрением в виде световых знаков, стремительно бегущих спиралевидными волнами откуда-то издалека и исчезающих в глубине затылка его лежащего в постели тела.
   Пьер, будучи в состоянии полной свободы от ограничений физического пространства и времени, последовал за пучком излучений, используя его в качестве ориентира своего движения, ускорявшегося в геометрической прогрессии, словно бесшумная и невидимая молния, нёсся он над поверхностью планеты.
   Через некоторое время Пьер оказался в мрачном каменном ущелье, окружённом не очень высокими скалами, причудливые силуэты которых напоминали фантасмагорических чудовищ, разом вылезших из страны мрака на поверхность планеты.
   Пучок излучений, который Пьер видел теперь особенно отчётливо, вырывался прямо из бывшей напротив него скалы.
   Сознавая, что скала ему не преграда, Пьер шагнул в неё, словно была она не из твёрдого камня, а составлена всего-навсего из игры света и тени.
   Он оказался в небольшой, вырубленной в скале пещере, тускло освещённой свисающим сверху фонарём. В ней на беспорядочно набросанной кипе подушек восседало что-то большое, чёрное, увенчанное белесой, студенистой массой, при внимательном разглядывании оказавшейся массивным, в жировых складках, лицом, внутри которых, словно два маленьких буравчика, горели колючим красноватым светом глаза. Огромные, толстые губы, словно насос, шуршащим шепотом выкачивали из себя слова:
   - Час Любви! Час Любви! Час Любви... Сливаются вместе душа и тело... Долой все знания... Возлюби! Возлюби! Возлюби!
   Лоснящуюся от жира кожу покрывали большие капли пота. стекающие на грязную засаленную робу, обволакивающую тучное, бесформенное тело.
   - Чтобы отсох твой мерзкий язык, - в сердцах подумал Пьер.
   Сидящее на подушках существо вдруг поперхнулось на полуслове, закашлялось и завалилось на спину. Короткими толстыми пальцами оно тщетно пыталось обхватить свою из нескольких жировых подушек шею.
   - П... п, п... помощь... на помощь! - хрипло выкрикнуло существо.
   В этот же момент в полумраке ярким пятном загорелась открываемая дверь, через которую в пещеру проник маленький, весь высохший, словно мумия, бритоголовый человек, облачённый в такую же чёрную робу, как и салообразное существо с колючими глазами.
   Склонившись над ним, вошедший стал энергично массировать его шею.
   Пьер, не видимый, в своем теперешнем состоянии всем, облачённым в плотную оболочку физического тела, не стал задерживаться в пещере и проник за обнаруженную дверь.
   Он оказался в узком коридоре. В скалистом потолке горели белые, куполообразные светильники, насыщавшие ярким светом идеально гладкие стены и потолок, а также пол, покрытый каким-то мягким материалом, заглушающим шаги.
   Из этого коридора Пьер попал в похожий, только довольно широкий, с несколькими дверями и ответвлениями. Пройдя сквозь одну из дверей, он оказался в комнате, заставленной какими-то приборами, вокруг которых копошились люди в белых халатах. В соседних помещениях он увидел похожие картины. Пользуясь способностью проскальзывать сквозь плотную материю, Пьер стал, проникая сквозь потолки и стены, осматривать помещения подземного города.
   Огромные залы площадью, измеряемой иногда не метрами, а километрами, были заполнены всевозможными техническими сооружениями, понять назначение которых не представлялось никакой возможности без посвящения в их тайну. Особое впечатление произвёл на Пьера куполообразный зал. Полированная поверхность этой титанической по размерам полусферы, выдолбленной внутри цельной массы чёрного гранита, освещалась фосфорическим светом, излучавшимся из замысловатой спирали свернутой, словно гигантская змея, на гранитном полу. Вокруг эластичными движениями, выверенными с математической точностью, перемещались, что-то измеряя, серебристые фигуры с гладкими зеркальными шарами вместо голов. Они, по-видимому, переговаривались друг с другом при помощи световых огней, загорающихся внутри полупрозрачной зеркальной поверхности. В центре этих шаров тусклым светом клокотало пламя огней, разрезаемое яркими вспышками минимолний, излучавших, в свою очередь, словно фейерверк, снопы цветных огоньков.
   Под змеевидной спиралью Пьер обнаружил круглое отверстие диаметром метров тридцать, в глубь которого, будто циклоническим штопором, ввинчивалась вырубленная в скале лестница. Спустившись по ней на глубину нескольких сот метров, Пьер оказался в анфиладе комнат, в которых, словно грибы, на метровой длины металлических трубках, внутри хрустальных шаров, едва заметно пульсировали скопления бело-серых извилин.
   Миновав эти комнаты, Пьер оказался в других, представлявших собой оснащённые сложной техникой операционные.
   В них люди, совместно с металлическими роботами, производили операции по удалению мозга из то ли усыплённых, то ли мёртвых людей, и вживляли его либо в хрустальные шары, точно такие же, какие встретились ему накануне, либо в головы человекообразных роботов, внешность которых представляла собой полную имитацию человека.
   Миновав два десятка подобных операционных, Пьер попал в лабораторию другого типа, где под стеклянными колпаками выращивались тела младенцев, находившиеся на разных стадиях развития. Наблюдая достаточно сформировавшиеся тела, можно было представить, во что превратится взрослый организм таких маленьких чудовищ, что представив их взрослыми, Пьер внутренне содрогнулся. Восьмирукие и даже шестнадцатирукие тельца с ногами и без них. Двух, трёх и даже пятиголовые младенцы. Один представлял собой с небольшую дыню шарик, на котором начинали вырисовываться прорези двух дюжин глаз. На другой стороне этой головы шевелились прикреплённые, точно у спрута, щупальца. Похожие щупальца Пьер увидел и у одного, во всех остальных отношениях, нормального ребёнка. Словно толстые белые черви, они росли у него прямо из груди, шевелясь, словно языки пламени, направляемые кверху, казалось ненасытно требуя себе пищи.
   Преисполнившись ощущением отвращения, Пьер рванул в сторону и, преодолев неизвестно какое расстояние, оказался в простой комнате, уставленной чёрными досками, испещряемыми какими-то геометрическими знаками и графиками при помощи обычного мела очень худым, смуглокожим, слегка сутулым человеком средних лет, облачённым в простую чёрную одежду.
   Войдя в следующую комнату, Пьер увидел почти то же самое, только человек, как и рисуемые им знаки, были другие. Далее он проникал в одну за другой в маленькие комнатки, лишенные всякой обстановки, в которых на соломенных циновках сидели исхудалые люди, погружённые в глубочайшую медитацию. Следующую комнату, погружённую в полумрак, Пьер поначалу воспринял как какой-то абсурд. Сгорбленная: фигура в чёрном плаще с капюшоном разогревала на медленном огне какую-то пробирку, время от времени подсыпая в неё то один, то другой порошок. С потолка свисали чучела змей, ящериц и крокодила. Чёрные стены были испещрены магическими фигурами и знаками. Лаборатория алхимика, при возможности пользоваться высокоразвитой научной техникой! Зачем? Но, проскользнув через стену этой комнаты, Пьер увидел, что к каждому сантиметру её наружной стороны прикреплены присоски с тончайшим кабелем. Кабельные жилы концентрировались в узлы с вмонтированными в них приборами, затем они исчезали в чёрных металлических ящиках, снабжённых пультами управления и видеотерминалами. У каждого из них напряжённо застыла фигура, наблюдавшая вспышки огней, графиков кривых и каких-то формул.
   Выскользнув в коридор, он увидел идущую группу людей, одних - в белых халатах, других - в чёрных робах. Последовав за ними, он вскоре попал в комнату, уставленную пластмассовыми столами и стульями. Напротив каждого места стояла миска с какой-то дымящейся жидкостью, лежало несколько ломтиков хлеба и с дюжину цветных горошин, удерживающихся в небольших специально приспособленных лунках.
   Спальни, оказавшиеся за стеной этой столовой, являли собой ещё более скромный и непритязательный быт, будучи тесно уставленными простыми двухъярусными кроватями.
   Впрочем, Пьеру попалось и несколько других, весьма комфортабельных спален, в которых на мягких постелях лежали обнажённые дети обоего пола в возрасте от двух до десяти лет. Они были настолько раскормленны, что, казалось, даже шевельнуть рукой или ногой является для них тяжким бременем.
   Это были единственные дети, которые попались Пьеру среди множества людей, увиденных им в подземном городе, подавляющим населением которого были мужчины средних лет. Женщины и старики встречались крайне редко.
   Создавалось впечатление, что подземное население занято какой-то напряженной работой, ведя крайне аскетический образ жизни, если не считать немногих разнеженных, толстых детей, образ жизни и само пребывание которых в такой обстановке представляло загадку.
   Проблуждав ещё около часа по всевозможным лабораториям, фабрикам, осмотрев разветвлённую сеть подземных рек, каналов и озёр, Пьер оказался в широком коридоре, представлявшем собой разительный контраст со всем, увиденным до этого.
   Стены были покрыты тщательно полированными плитами голубоватого, в цветных прожилках камня. На них, в массивных узорчатых рамах, выполненных из чёрного, шлифованного гранита, висели прекрасно выписанные картины. Фантастические пейзажи чередовались с сюрреалистическими сценами. Потолок представлял собой не менее сложные скульптурные композиции, выполненные из тёмно-синего камня. Пол устилала ковровая дорожка, имитирующая зелёный газон, усыпанный всевозможными цветами.
   Всё помещение было залито ярким светом, распространяемым хрустальными люстрами.
   В конце коридора показался человек, по своему виду не отличающийся от живущих на поверхности Элеи людей. Он стремительно приближался к Пьеру. Подождав, когда незнакомец пройдёт мимо, Пьер последовал за ним.
   Коридор заканчивался фейерверком лучей, испускаемых множеством драгоценных камней на тончайших прозрачных нитях, образующих своеобразную завесу, заменяющую дверь.
   За завесой открылся зал в форме полусферы, элеяне почему-то очень часто применяли её в интерьер своих помещений. Зал был расписан настолько искусно, что создавалась иллюзия пребывания под открытым голубым небом, с лёгкими перистыми облаками.
   На фоне голубого пространства чёрным гладким квадратом выделялась дверь, в середине которой белой фосфоресцирующей краской были изображены два перевёрнутых треугольника, а также знак свастики внизу и пентаграмма наверху. Эти три символа окружало изображение змеи, кусающей свой хвост.
   По обе стороны двери, опершись на рукояти широких мечей, стояли двое стражников, одетых лишь по пояс с чётко выраженной геркулесовой мускулатурой и головами, затянутыми в чёрные чулки с прорезями для глаз, резко контрастирующими с их ярко красными шароварами.
   Человек, за которым следовал Пьер, не обращая никакого внимания на грозную стражу, подошёл к двери, бесшумно ушедшей в сторону и пропустившей его внутрь. Пьер не раздумывая последовал за ним.
   В большой квадратной комнате, отделанной резным морёным дубом, за массивным письменным столом сидел человек, с необычно широкими плечами и массивной выпуклой грудью, затянутой в простого кроя чёрную куртку. С такой фигурой никак не вязалась маленькая, бритая наголо, голова, на которой выделялись большие, горевшие зелёным пламенем глаза и клювообразный нос. Тонкие губы были плотно сжаты и попытка изобразить приветливую улыбку вошедшему вылилась в довольно нелепую гримасу, застывшую на его лице. С этим несуразным выражением, отпечатавшимся на нем как маска, он вылез, из-за стола и на коротких, кривоватых ножках понёс своё массивное туловище навстречу вошедшему. Не дойдя до него нескольких метров, он опустился на одно колено, поднял свои руки наверх ладонями вперёд и тонким, писклявым голоском, больше подходившим бы женщине, чем мужчине произнёс:
   - Покорный слуга безмерно рад такой великой чести! Мог ли он мечтать, что его посетит сам Аби Кава!
   - Встань, Ребер, - ответил вошедший. - Сейчас не до почестей. Разговор очень серьёзный.
   Они подошли к резным дубовым креслам, установленным рядом с выложенным изразцами камином и, сев друг напротив друга, с полминуты молчали.
   - Я знаю, Ребер, твою преданность Великому магистратору планеты, Принципалам и Канцелярам, - начал разговор Аби Кава.
   - И прежде всего тебе лично, - вставил Ребер.
   - Скажи, что было бы с тобой, если бы ты затеял заговор против Принципалов и Канцеляров вместе взятых?
   Ребер вздрогнул, несколько секунд помолчал" пытаясь уловить, к чему клонит Аби Кава.
   - Такая мысль не может придти мне в голову, и я даже не знаю, что сказать.
   - И всё же, что было бы с тобой, если бы такая мысль к тебе пришла, и ты начал бы её осуществлять?
   - Но это немыслимо! Меня бы тут же казнили самым мучительным способом.
   - Каким образом, Ребер? Ведь ты практически неограниченный властелин этого подземного города.
   - Да, но подобных городов свыше двадцати. Я даже не знаю их точного числа. Нам строго запрещено вступать в контакт друг с другом. И на подавление моего восставшего города, случись такая нелепость, тут же была бы брошена мощь нескольких других, не менее мощных городов.
   - А если бы всем подземным городам удалось договориться, они совместными усилиями могли бы захватить всю власть на планете, не так ли?
   - Это тоже немыслимо. Во всяком городе скрыты по несколько мощнейших взрывчатых устройств, каждого из которых хватило бы на превращение любого города в горы пыли. Великому Магистратору Элеи достаточно передать несколько ему одному известных кодированных радиоволн по рации, вмонтированной в браслет его левой руки, как всякий город, чей секретный шифр прозвучит в эфире, тут же превратится в сплошную массу пыли.
   - Этот сверхсекретный код в памяти Крокута, а также в сейфе, который могут открыть одновременно своими ключами все Принципалы, собравшись вместе, не так ли, Ребер?
   - Совершенно точно.
   - А теперь скажи, что было бы с тобой, если бы ты, даже выполняя волю Великого Магистратора и всех Принципалов, решил выступить против меня лично?
   - Такое немыслимо. Как можно?
   - Но, если бы тебе приказали они, что сделал бы я с тобой в ответ?
   - У тебя, мой Властелин, тоже браслет, способный передавать радиосигналы, а аннигилирующее устройство вмонтировано прямо в мозг твоего покорного слуги.
   - Так, а если бы одни из твоих стражников махнул над моей головой своим острым, как лезвие бритвы мечом и я не успел бы воспользоваться браслетом, что тогда?
   - Тогда один из твоих тайных слуг передал бы этот же сигнал из никому, кроме ему и тебе, не известного места и мне пришлось бы тут же покинуть этот лучший из миров.
   - Теперь тебе нужно из двух вычесть единицу и получить результат один. Один я у тебя хозяин, Ребер. Крокут ушёл от нас навсегда.
   - Как? Не может быть.
   - Тяжёлая болезнь вынудила его пойти на досрочное обновление тела. В результате непредвиденного сцепления обстоятельств пришлось срочно использовать тело малоизученного человека. И в процессе переселения случилось невероятное. Его Воля пересилила волю Крокута, от которого осталось одно лишь тёмное пятно. Впрочем, и оно таинственным образом исчезло через несколько дней.
   - Воображаю, что сделали с тем субъектом, который посмел противостоять самому Крокуту!
   - Напротив, и я, и Бэш заинтересованы в том, чтобы ни один волосок не упал с его драгоценной головы. Всё дело в том, что об этом знаем только мы с Бзшем, а теперь ещё и ты. Если об этом узнают Принципалы и Канцеляры, Бэш будет казнён, а мне придётся уйти в отставку. Однако эту тайну возможно сохранять в течение десяти лет, пока не подойдёт срок пробуждения памяти Крокута. До тех пор я заинтересован в том, чтобы Верховный тайный совет принимал скромного, неизвестного человека, мирно поселившегося в знаменитом парке Дэя, за новое телесное обличье Великого Магистратора Элеи.
   - Зачем ты сообщаешь мне столь ужасные тайны?
   - Затем, чтобы ты уяснил, что я начал крайне опасную игру, ставка в которой - власть или смерть. И тебе не остаётся ничего другого, как поставить на карту свою собственную жизнь. За отпущенные нам десять лет Великим Магистратором Элеи должен стать я.
   - А как же Бэш?
   - Он уже успел упасть на колени, с мольбой целуя мою руку. Ведь его жизнь теперь в моей власти. Настоящий правитель всегда держит жизнь и смерть подданных в своих руках. Это первый и наиважнейший принцип реальной власти. Всякая иная власть - химера. Будучи основана на песке согласия или договора, она не замедлит рассыпаться при первом же серьёзном испытании.
   - Какие будут указания твоему покорному слуге?
   - Боюсь, что шансов на переворот внутри правящего клана мало, хотя и такой вариант отбрасывать не будем. Наиболее вероятный путь к успеху видится мне в подготовке революции. Революции, сначала проникающей в умы и сердца людей, распространяющейся среди миллионов в виде цепной реакции, как эпидемия. И вот, когда идея революции вызреет в социальной психологии масс, мы зажжём её мировой пожар. По мере вызревания революции будет возрастать значение и увеличиваться власть тайной полиции, которая, борясь с назревшими бунтами лишь декоративно, на деле станет подливать масло в огонь.