История, изложенная Отто, настаивала тогда она, достоверна. Во всяком случае, в ней не удалось найти бреши. И Конни рассказала, что она проделала.
   Ее сектор по Изучению Советского Союза на основании печатных источников подтверждает, что некто Олег Курский изучал право в интересующий нас период в Таллинском политехническом институте.
   В архивах Форин-офиса за эти годы говорится о волнениях в доках.
   В отчете перебежчика от американских Кузенов говорится о некоем Курском, может быть – Карском, по имени Олег, юристе, окончившем подготовительные курсы Московского Центра в Киеве в 1971 году.
   Тот же источник, хотя и недостоверный, указывал, что Курский по совету своего начальства впоследствии изменил фамилию, «учитывая опыт прежней оперативной работы».
   Согласно текущим сообщениям французских коллег, правда, весьма сомнительным, Киров, будучи вторым секретарем торгового представительства в Париже, пользовался необычной свободой – так, он ходил по магазинам один и посещал приемы стран третьего мира без обычных пятнадцати сопровождающих.
   «Словом, все это, – заключила Конни со слишком большим напором, его на пятом этаже не любили, – все это подтверждает слова Лейпцига и подозрение о том, что Киров работает на разведку». Затем она с грохотом положила папку на стол и пустила по кругу фотографии – те самые, которые были сняты в обычном порядке французской службой наблюдения и вызвали такой взрыв негодования в штаб-квартире Рижской группы в Париже. Киров садится в машину посольства. Киров выходит из московского клуба с чемоданчиком в руке. Киров стоит у витрины сомнительной книжной лавки и рассматривает обложки журналов.
   «Но там не было ни одной», – подумал Смайли, возвращаясь в настоящее, где Олег Киров и его жертва Отто Лейпциг развлекались бы с парой дамочек.
 
 
   – Так что вот как обстояло дело, мой дорогой, – объявила Конни, в последний раз приложившись к стаканчику. – У нас существовало свидетельство маленького Отто, подтвержденное многими материалами из его досье. У нас имелись сведения и из других источников – немного, согласна, но для начала достаточно. Киров был бандитом, только что получившим назначение, но какого рода бандитом – следовало выяснить. И это делало его интересным, верно, мой хороший?
   – Да, – рассеянно произнес Смайли. – Да, Конни, я это помню.
   – Он не принадлежал к основному костяку резидентуры – это мы знали с первого дня. Он не разъезжал на машинах резидентуры, не дежурил по ночам, его не спаривали с известными нам бандитами, он не пользовался их шифровальной, не посещал их еженедельных молитвенных собраний, не кормил кошку резидента и тому подобное. С другой стороны, Киров не был и человеком Карлы, верно, душа моя? Вот в чем была загвоздка.
   – А почему бы ему им быть? – тут же бросил Смайли, не глядя на нее.
   Но Конни, по обыкновению, устроила одну из своих долгих пауз, чтобы вволю понаблюдать за Смайли, а на улице, в погибающих вязах, грачи воспользовались внезапным затишьем, подобно хору из пьесы Шекспира.
   – Потому что у Карлы уже был свой человек в Париже, мой дорогой, – терпеливо пояснила она. – И вы прекрасно знаете кто. Это старый начетчик Пудин, помощник военного атташе. Вы-то помните, что Карла всегда любил солдат. Да и по-прежнему любит, насколько мне известно. – Она умолкла, снова пытаясь проникнуть сквозь его бесстрастную маску. А он уткнулся носом в землю. Его полуприкрытые веками глаза были устремлены в пол. – К тому же Киров дурак, а Карла никогда не любил дураков, верно? Да и вы тоже их не жаловали, если подумать. Олег Киров был скверно воспитан, он потел, от него дурно пахло, и где бы он ни появлялся, торчал, как рыба на дереве. Да Карла за версту обходил бы такого болвана. – Она снова помолчала. – Как и вы, – добавила она.
   Смайли подпер голову рукой, задумавшись, словно ученик на экзамене.
   – За исключением только одного, – произнес он.
   – Чего? Что он свихнулся, я полагаю? Вот был бы праздник, могу себе представить.
   – Это было время слухов, – произнес Смайли из глубины своих раздумий.
   – Каких слухов? Слухи были всегда, глупая вы голова.
   – Да, я имею в виду сообщения перебежчиков, – пренебрежительно заметил он. – Рассказы о странных вещах при дворе Карлы. Конечно, не из первоисточников. Но разве они…
   – Что – разве?
   – Ну разве из их рассказов не выходило, что Карла стал нанимать довольно странных типов? Проводил с ними собеседования среди ночи? Все это низкопробные доносы, я знаю. Я упомянул об этом так, походя.
   – И нам было приказано не принимать этого на веру, – очень твердо произнесла Конни. – Под прицелом держали Кирова. Не Карлу. Так постановили на пятом этаже, Джордж, и вы в этом участвовали. «Прекратите выискивать пятна на солнце и спуститесь на землю», – приказали вы нам. – Она скривила рот и откинула голову, сразу став до противности похожей на Сола Эндерби. – «Наша служба занимается сбором информации, – растягивая слова, произнесла она. – А не сварами с теми, кто придерживается противоположных мнений». Не говорите мне, что он сменил свою песенку, мой дорогой. Или сменил? Джордж? – прошептала она. – Ох, Джордж, какой же вы скверный!
   Он снова пошел ей за выпивкой и, вернувшись, заметил, как озорно блестели ее глаза. Она дергала себя за короткие седые волосы, как имела обыкновение делать, когда они еще были длинные.
   – Мы ведь разрешили проводить операцию, Кон, – возразил Смайли, как бы давая фактологическую справку и тем самым побуждая ее держаться определенных рамок. – Мы одержали верх над сомневавшимися и дали вам «добро», чтобы прощупать Кирова. Что произошло потом?
 
 
   Вино, воспоминания, вновь ожившая лихорадка преследования возбудили Конни до такой степени, что Смайли уже не мог с нею сладить. Дыхание ее участилось. Она хрипела словно старая несмазанная телега. Смайли понял, что она пересказывает беседу Лейпцига с Владимиром. Он-то считал, что все еще состоит в Цирке и операция против Кирова только начинается. А Конни в своем воображении перенеслась в древний город Таллин на четверть века назад. Силою своей необыкновенной фантазии она оказалась там, она знала Лейпцига и Кирова, когда те дружили. Впрочем, то была не дружба, а любовь, утверждала она. Маленький Отто и толстяк Олег. Это оказалось стержнем, добавила она.
   – Дайте старой дуре рассказать, как все было, – продолжила она, – а вы – по мере моего рассказа – извлекайте из него необходимое для ваших порочных целей, Джордж. Черепаха и заяц, мой дорогой, – вот кем они были. Киров, большой унылый младенец, зубривший книги по юриспруденции в Политехническом и использовавший мерзкую тайную полицию в качестве папочки, и маленький Отто Лейпциг, чистый бесенок, участвовавший во всех рэкетах, отсидевший в тюрьме, целый день работавший в доках, а вечерами подстрекавший к бунту недовольных. Они встретились в баре, и это была любовь с первого взгляда. Отто выуживал девчонок, Олег Киров следовал за ним и подбирал остатки. На что вы рассчитываете, Джордж? Пытаетесь превратить меня в Жанну д'Арк?
   Он раскурил новую сигарету и сунул ей в рот в надежде успокоить, но ее лихорадочная речь мгновенно сожгла сигарету и опалила ей губы. Он быстро отобрал «бычок» и затушил о жестяную крышку, которой Конни пользовалась вместо пепельницы.
   – Какое-то время они даже делили одну девчонку, – возбужденно воскликнула она. – А в один прекрасный день – хотите верьте, хотите нет – бедная дурочка прибежала к маленькому Отто и предупредила его. «Твой толстый дружок завидует тебе, а он прихвостень тайной полиции, – шепнула она. – Дискуссионный клуб непримирившихся ждут большие неприятности. Бойся мартовских ид».
   – Не взвинчивайте себя, Кон, – тревожась за нее, попробовал усмирить ее Смайли. – Поуспокойтесь, Кон!
   Но она заговорила еще громче:
   – Отто выставил девчонку за дверь, а неделю спустя их всех арестовали. Включая, конечно, и толстяка Олега, который их подставил, но они все знали. О, они-то знали! – Она запнулась, словно потеряв нить. – А глупая девчонка, которая пыталась предупредить Отто, умерла, – печально добавила она. – Исчезла; судя по всему, была подвергнута допросу. Отто где только ее не искал, пока не напал на соседа по камере. Умерла, как пить дать. Как дважды два четыре. Как и я, черт побери, скоро умру.
   – Сделаем перерыв, – попросил Смайли.
 
 
   Он бы и остановил ее – заварил чаю, поговорил о погоде, о чем угодно, лишь бы сдержать нараставшую в ней лихорадку. Но она уже перескочила ко второму этапу и вернулась в Париж, где Отто Лейпциг с данного сквозь зубы благословения пятого этажа и с горячего поощрения старого генерала принялся после стольких потерянных лет налаживать контакт со вторым секретарем Кировым, которого Конни окрестила Рыжим Боровом. Смайли предположил, что так она называла его в свое время. Лицо ее побагровело, у нее перехватило дыхание, поэтому слова вылетали с хрипом, но она заставляла себя говорить.
   – Конни, – снова взмолился Смайли, но этого явно недоставало, чтобы ее остановить, да, пожалуй, и ничто бы уже не удержало ее.
   – Сначала, – сказала она, – маленький Отто в поисках Рыжего Борова обошел различные франко-советские общества дружбы, в которых, как известно, бывал Киров. – Этот бедняга Отто, должно быть, раз пятнадцать смотрел «Броненосец „Потемкин“, но Рыжего Борова так ни разу и не увидел.
   Прошел слух, что Киров стал проявлять серьезный интерес к эмигрантам и даже изображал из себя человека, тайно им сочувствующего: он спрашивал, не может ли он, несмотря на свою скромную должность, чем-то помочь их семьям в Советском Союзе. С помощью Владимира Лейпциг пытался пересечься с Кировым, но ему снова не повезло. И тут Киров начал разъезжать – разъезжать повсюду, дорогой мой, стал настоящим Летучим Голландцем, так что Конни и ее ребята стали подумывать, что он вовсе не оперативник, а какой-то административный работник Московского Центра, к примеру, бухгалтер-аудитор группы Западно-европейских резидентур, куда входит Бонн, Мадрид, Стокгольм, Вена, с центром в Париже.
   – Работавшим на Карлу или на основную организацию? – тихо уточнил Смайли.
   – Шепоток пускает тот, кто посмелее, – ответила Конни, но, на ее взгляд, это был Карла. – Несмотря на то, что Пудин уже находился на месте. Несмотря на то, что Киров – дурак и не солдат, работать он мог только на Карлу, – сказала Конни, прихотливо опровергая собственное утверждение. – Если бы Киров приезжал в резидентуры, его бы там принимали и он бы жил у известных нам офицеров разведки. А он жил под своей крышей и общался только со своими коллегами по торговым представительствам, – выложила она.
   – В конечном счете выручила авиация, – сделала вывод Конни. – Маленький Отто дождался, пока Киров взял билет на самолет в Вену, удостоверился, что он летит один, взял билет на тот же рейс, и они снова оказались в деле.
   Обычная ловушка по всем правилам – вот на что мы рассчитывали, – пропела Конни очень громко. – Спалить его по-старомодному. Крупный оперативник посмеялся бы, но не братец Киров, особенно будучи у Карлы на обеспечении. Фотографии, запечатлевшие запретные шалости, и угрозы – вот что мы задумали. А разобравшись с ним и выяснив его задания, и всех его мерзких дружков, и откуда такая свобода, мы либо перекупим его и побудим перейти на нашу сторону, либо бросим назад в пруд – в зависимости от того, что от него останется!
   На этом она умолкла. Открыла рот, закрыла, перевела дух, протянула Смайли свой стакан.
   – Дорогой мой, плесните старухе еще, только скорее, договорились? Хвороба одолела Конни. Нет, не надо. Стойте.
   На секунду Смайли роковым образом растерялся.
   – Джордж?
   – Конни, я здесь! Что происходит?
   Он подскочил к ней, но недостаточно быстро. Он увидел, как спазм обезобразил ее лицо, изуродованные руки взлетели, а глаза сощурились словно от отвращения, как если бы у нее на глазах произошла жуткая катастрофа.
   – Хилс, быстро! – выкрикнула она. – Вот те на!
   Смайли обхватил ее и почувствовал, как руки ее обвились вокруг его шеи, крепко прижав к себе. Холодная, дрожащая, но не от холода – от страха. Он все еще обнимал ее, вдыхая запах виски, медицинского талька и старой женщины, пытаясь согреть и утешить. Он вдруг почувствовал соленый вкус ее слез, и тут она его оттолкнула. Он нашел ее сумку, открыл, как она просила, и выскочил на веранду за Хилари. Она выбежала из темноты, сжав кулаки, работая локтями и бедрами, что всегда вызывает смех мужчин. Она, смущенно улыбаясь, промчалась мимо, а он остался на веранде – ночной холод пощипывал щеки, и он смотрел на клубившиеся дождевые облака и на ели, посеребренные встающей луной. Собаки теперь лишь слегка повизгивали, и только грачи резко, предостерегающе вскрикивали. «Уезжай, – приказал он себе. – Сматывайся отсюда. Беги». Его машина стояла всего в какой-нибудь сотне футов, дорога уже подернулась ледком. Смайли представил, как садится в машину и едет вверх по склону, через посадки и дальше, чтобы никогда больше не возвращаться. Но он заведомо знал, что не сможет так поступить.
   – Она хочет, чтобы вы вернулись, Джордж, – сурово произнесла с порога Хилари непререкаемым тоном человека, ухаживающего за умирающим.
   Но когда он вернулся в комнату, все было в полном порядке.

ГЛАВА 15

   Все было в полном порядке. Конни сидела в своей качалке, напудренная и строгая, и, стоило ему войти, посмотрела на него в упор, как и в тот момент, когда он только что появился. Хилари успокоила ее, Хилари помогла ей протрезветь и теперь, стоя позади нее, большими пальцами осторожно массировала ей шею.
   – Припадок смертельного страха, мой дорогой, – пояснила Конни. – Лекарь прописал валиум, а старая дура предпочитает горячительное. Вы уж не упоминайте про это в отчете Солу Эндерби, хорошо, душа моя?
   – Нет, конечно нет.
   – А когда вы будете писать отчет, мой хороший?
   – Скоро, – брякнул Смайли.
   – Сегодня вечером, когда вернетесь домой?
   – Все будет зависеть от того, что я смогу рассказать.
   – А вы знаете, Джордж, Кон все это уже передала наверх. Старая дура изложила дело во всем объеме. Очень подробно. Очень обстоятельно – для разнообразия. Но вы этого материала не видели. – Смайли молчал. – Отчет потерян. Уничтожен. Съеден червяками. Вы просто не успели. М-да. А ведь вы чертовски хорошо управляетесь с бумагами. Выше, Хилс, – приказала она, не отводя сверкающих глаз от лица Смайли. – Выше, милочка. В том месте, где позвонки соприкасаются с железами.
   Смайли плюхнулся на старый диванчик.
   – В свое время я любила эти двойные игры, – мечтательно призналась Конни, перекатывая голову под ласкающими пальцами Хилари. – Верно, Хилс? Вся человеческая жизнь вырисовывалась перед тобой. Теперь с таким уже не сталкиваешься, правда? После того, как отыгрался. – Она повернулась к Смайли. – Хотите, чтобы я продолжила, дорогуша? – спросила она тоном проститутки с Ист-Энда.
   – Если можно, изложите все вкратце, – попросил Смайли. – А если нет…
   – На чем мы остановились? Да, знаю. Рыжий Боров летит на самолете. Направляется в Вену, своих мальчиков на побегушках он оставил наслаждаться пивом. Поднимает он глаза, и кто же перед ним немым укором. Дорогой его старый дружок двадцатипятилетней давности, маленький Отто, стоит и улыбается. Как почувствовал себя при этом братец Киров, урожденный Курский, задаемся мы вопросом при условии, что он вообще способен что-то чувствовать. «Отто знает, – мелькает в голове Кирова, – что это я предал его и засадил в ГУЛАГ?» И что же Киров делает?
   – Что он делает? – переспрашивает Смайли, не принимая ее ерничания.
   – Он решает, дорогуша, разыграть дружелюбие. Верно, Хилс? Со словами: «Слава Богу!» – свистнул, чтоб подали икру. – Она что-то шепнула, и Хилари пригнулась, чтобы лучше услышать, затем хихикнула. – «Шампанского!» – требует он. И шампанское, ей-Богу, появляется, и Рыжий Боров платит за него, и они пьют, а потом вместе едут на такси в город и даже быстренько выпивают по рюмашке в кафе, прежде чем Рыжий Боров отправляется по своим темным делишкам. Киров любит Отто, – настаивала Конни. – Он обожает его, верно, Хилс? Настоящая парочка ошалевших психов, совсем как мы. Отто одержим сексом, Отто забавный, Отто компанейский и ненавязчивый, и легкий на подъем, и… словом, все, чем Рыжий Боров никогда не станет даже через тысячу лет! Почему на пятом этаже всегда считали, что людьми двигает только одно?
   – Ну уж во всяком случае, не я, – горячо опроверг ее Смайли.
   А Конни все говорила и говорила, обращаясь к Хилари, а вовсе не к Смайли.
   – Кирову все на свете обрыдло, душа моя. Отто был для него как дыхание жизни. Вот как ты для меня. Я по-молодому начинаю шагать, верно, любовь моя? Что, конечно, не помешало ему посадить Отто, но такова уж человеческая природа, верно?
   Продолжая покачиваться за спиной Конни, Хилари слегка кивнула в знак согласия.
   – А как Отто Лейпциг относился к Кирову? – поинтересовался Смайли.
   – Он его ненавидел, мой дорогой, – не колеблясь, ответила Конни. – Чистой, неразбавленной ненавистью. Настоящей черной ненавистью. Ненависть и жажда денег. Два мотива, двигавших Отто. Отто всегда считал, что ему причитается за все те годы, что он провел в каталажке. Он хотел подсобрать деньжат и для девчонки тоже. Его великой мечтой было в один прекрасный день продать Кирова, урожденного Курского, за большие деньги. Большие, пребольшие, пребольшущие. И потратить их.
   «Злость официанта», – подумал Смайли, вспомнив снимок. Вспомнив комнату с обоями в клетку возле аэропорта и тихий лающий по-немецки голос Отто с ласковыми интонациями. Вспомнив его карие, немигающие глаза, которые напоминали распахнутые окна его кипящей ненавистью души.
 
 
   – После встречи в Вене, – продолжила Конни, – мужчины условились вновь встретиться в Париже, и Отто мудро решил не торопить события. В Вене Отто не задал ни одного вопроса, который насторожил бы Рыжего Борова. Отто как-никак профессионал, – невзначай заметила Конни. – «Киров женился?» – спросил он. Киров в ответ всплеснул руками и громко расхохотался, давая понять, что и не собирается жениться. «Женат, но жена – в Москве», – сообщил Отто, что делало ловушку еще эффективнее. Киров, в свою очередь, поинтересовался, чем теперь занимается Лейпциг, и тот великодушно сообщил: «Импортом-экспортом», выставив себя этаким воротилой – сегодня в Вене, завтра в Гамбурге. Так или иначе Отто выждал целый месяц – после двадцати пяти лет, – тут же резонно обронила Конни, – он мог и не спешить, – и за этот месяц французы, следившие за Кировым, установили, что он трижды подбирался к пожилым русским эмигрантам в Париже – к таксисту, лавочнику, владельцу ресторана – у всех троих остались семьи в Советском Союзе. Он предлагал взять адрес, передать письмо, поручение, даже предлагал передать деньги и подарки, если не слишком громоздкие. И оттуда привезти что-то им. Никто не принял его предложения. На пятую неделю Отто позвонил Кирову домой и со словами: мол, только что прилетел из Гамбурга, – предложил развлечься. За ужином, улучив момент, Отто заявил, что платит за вечер: он, дескать, только что заработал большой куш на поставках в одну страну и у него завелись лишние деньги. – Эту наживку мы разработали специально для него, мой дорогой. – Конни обратилась наконец непосредственно к Смайли. – И Рыжий Боров клюнул, как клюют все они, дай им Бог здоровья, – лосось всякий раз заглатывает блесну, верно?
   «Что за поставки? – насторожился Киров. В какую страну?» Вместо ответа Отто приставил к носу палец крючком и расхохотался. Киров тоже расхохотался, но был явно заинтересован. «В Израиль? – начал гадать он. – Если да, то что за поставки?» Лейпциг нацелил тот же палец на Кирова и сделал вид, что нажимает на спусковой крючок. «Оружие Израилю?» – удивленно спросил Киров, но Лейпциг ведь профессионал, а потому не сказал ни слова. Они выпили, затем отправились в стриптиз и потолковали о старых временах. Киров даже вспомнил, как они делили одну девчонку, и поинтересовался у Лейпцига, что с ней стало. Лейпциг ответил, что не знает. Под утро Лейпциг предложил подобрать компанию и поехать к нему на квартиру, но Киров, к сожалению, отказался: мол, только не в Париже, здесь слишком опасно. Вот в Вене или Гамбурге – другое дело. Но не в Париже. Напившись, они расстались, когда время подходило к завтраку, а Цирк стал на сотню фунтов беднее.
   Тут началась чертова междоусобица. – Конни внезапно полностью изменила направление рассказа. – Великие дебаты у начальства, не как-нибудь. Вы отсутствовали, Сол Эндерби ударил разок своим наманикюренным копытцем, и все разом упали в обморок – вот что произошло. – И продолжила тоном аристократа-барона: – Отто Лейпциг нас дурачит… Мы еще не закончили операцию с Лягушками… Форин-офис обеспокоен последствиями… Киров – «подсадная утка»… При разработке тактической задачи такого масштаба на Рижскую группу никак нельзя полагаться. А вы где в то время были? В этом чертовом Берлине, да?
   – В Гонконге.
   – Ах там, – неопределенно произнесла Конни и поникла в своем кресле, закрыв глаза.
 
 
   Смайли послал Хилари готовить чай, и она зазвенела посудой в другом конце комнаты. Он бросил в ее сторону взгляд, раздумывая, не позвать ли ее, и увидел, что она стоит точно так, как стояла в Цирке в тот вечер, когда послали за ним, – приложив костяшки пальцев ко рту, подавляя беззвучный крик. Он поздно засиделся за работой – да, как раз в то время он готовился к отъезду в Гонконг, – как вдруг на столе зазвонил внутренний телефон и послышался мужской голос, очень напряженный; его просили немедленно явиться в шифровальную: мистер Смайли, сэр, это очень срочно. Через секунду он уже спешил по пустому коридору, где стояли два взволнованных охранника. Они распахнули перед ним дверь, он вошел в помещение, а они остались снаружи. Он увидел разбитые аппараты, карточки, указатели картотеки и телеграммы, разбросанные по всей комнате точно обертки и бумажные стаканчики на стадионе, увидел грязные надписи губной помадой на стене. И посреди всего этого увидел Хилари, повинную в случившемся, – она стояла как сейчас и разглядывала сквозь толстую сетку занавесок вольное белое небо, – Хилари, наша весталка, с хорошими манерами, Хилари, наша невеста.
   – Черт, что ты там колдуешь, Хилс? – грубо крикнула Конни со своего кресла-качалки.
   – Готовлю чай, Конни. Джордж просил чашечку.
   – Плевать на то, чего хочет Джордж, – закипая, произнесла Конни. – Джордж – это же пятый этаж. Джордж накрыл крышкой дело Кирова, а теперь пытается исправить положение, задумав выступать соло, в его-то возрасте. Верно, Джордж? Верно? Даже соврал мне насчет этого старого черта Владимира, напоровшегося на пулю на Хэмпстедской пустоши, если верить газетам, которые Джордж, по-видимому, не читает, как и мои отчеты!
   Они стали пить чай. Накрапывал дождь. Первые тяжелые капли забарабанили по дранке крыши.
 
 
   Смайли обхаживал ее, Смайли льстил ей, Смайли подталкивал ее. Она уже взялась за спасательный круг. Он был преисполнен решимости заставить ее бросить его.
   – Я должен знать все, Кон, – повторил он. – Услышать все, что вы помните, даже если под конец станет больно.
   – Конец действительно тяжело слушать, – подтвердила она.
   Но ее голос, лицо, сама ее память уже затухали, и Смайли понял, что нельзя ждать ни минуты.
   – Теперь настало время Кирову разыграть классическую карту, – устало продолжила она. – На следующей их встрече, в Брюсселе месяц спустя. Киров заговорил про поставки оружия Израилю и как бы вскользь заметил, что рассказал об их беседе одному приятелю из торгового представительства, который занимается изучением израильской военной экономики и даже имеет фонды для исследований. Не сочтет ли Лейпциг возможным – нет, я серьезно, Отто, – встретиться с ним, а еще лучше – изложить все старому приятелю Олегу прямо сейчас: ведь он сможет на этом даже немного заработать? Отто согласился при условии, что за это заплатят и никто не пострадает. Затем он с важным видом преподнес Кирову кучу всякой ерунды, которую подготовили ему Конни и ребята, занимающиеся Ближним Востоком, – все это было, конечно, правдой, хотя и бесполезной, а Киров все торжественно записал, несмотря на то, что оба они, по словам Конни, отлично знали, что ни Кирова, ни его хозяина, кто бы это ни был, не интересовали ни Израиль, ни поставки, ни военная экономика страны – по крайней мере в данном случае. Киров, как показала их следующая встреча в Париже, нацелился на то, чтобы вовлечь Отто в конспиративные отношения. Киров изобразил великий восторг по поводу сделанного Отто сообщения и стал настаивать на том, чтобы Отто принял от него за это пятьсот долларов. Правда, соблюдя небольшую формальность в виде расписки. Когда же Отто это исполнил и уже болтался на крючке, Киров, со всей своей беспардонностью – вот уж чего ему было не занимать, – начал выпытывать Отто, а хорошие ли у Отто отношения с местной русской эмиграцией.