В 1934 году состоялся Первый съезд советских писателей. С докладом выступил М. Горький. На съезде был принят руководящий документ – Устав Союза советских писателей, – провозгласивший, что социалистический реализм, основной метод советской литературы, позволяет художнику проявить «творческую инициативу», даёт ему «возможность выбора разнообразных форм, стилей, жанров». В жизни дальше провозглашения дело не пошло.
   Устав потребовал от писателей постановки в художественных произведениях задач «идейной переделки и воспитания трудящихся в духе социализма». С этого времени началось интенсивное внедрение принципов социалистического реализма в сознание и писателей, и читателей. Развернулась широкая кампания по восхвалению нового творческого метода как вершины в художественном развитии человечества. Однако большинство этих принципов к собственно художественному творчеству отношения не имело. Это были установки организационного и идеологического характера. Они нанесли определенный вред литературе, лишая писателей внутренней свободы, ориентируя их главным образом на чисто социологическое освещение жизни, навязывая надуманные критерии оценок искусства.
   В результате сузился диапазон литературных жанров: исчезали лирика, сатира, фантастика. Негативное влияние на литературу 30-х: годов и последующего времени оказали и метастазы советского новояза, вторгавшегося в литературную речь. В результате оскудел диапазон изобразительно-выразительных средств языка, начался процесс его усреднения. Можно вспомнить переработку Шолоховым «Тихого Дона» и «Поднятой целины».
   Сам по себе социалистический реализм не остановил литературного развития: в 30-е годы были написаны «Мастер и Маргарита», «Реквием» и ряд других произведений, правда, так и не попавших тогда в типографию. Несмотря на то что о литературе русского зарубежья распространялись, говоря языком того времени, в основном «клеветнические измышления», сегодня есть возможность оценить эту литературу достаточно объективно. Советская критика утверждала, что, оторвавшись от родной почвы, русские писатели-эмигранты потеряли читателя и лишились творческого стимула. На самом же деле именно они поддержали авторитет и славу русской литературы в мировой культуре: И. Бунин – «Жизнь Арсеньева», А. Куприн – «Юнкера», И. Шмелев – «Лето Господне», Б. Зайцев – «Дом в Пасси». В. Набоков – «Приглашение на казнь», «Дар»; поэзию представляло творчество В. Ходасевича, М. Цветаевой, К. Бальмонта, Г. Иванова и др. В 1933 году первая Нобелевская премия в истории русской литературы была присуждена И. Бунину.
   Но русский читатель смог ознакомиться со многими произведениями, написанными и у себя в стране, и за рубежом, только спустя десятилетия.
   К сожалению, социалистический реализм оказался удобным прикрытием для всякого рода конъюнктурщиков. Это стало возможным потому, что в сознание советских людей в 30-е годы стал особенно активно внедряться принцип двоемыслия, о котором предупреждал Шкловский в «Гамбургском счете».
   Если ограничиться газетной информацией тех лет, то эти годы будут выглядеть как время небывалого подъёма во всех областях материальной и духовной жизни: строились фабрики, заводы, железные дороги, электростанции. В стране работали выдающиеся учёные – К. Циолковский и С. Королев, А. Туполев и Н. Вавилов, В. Вернадский и П. Капица. На весь мир были прославлены подвиги полярников и лётчиков. Первые пятилетки ускоренными темпами индустриализации и коллективизации ликвидировали отсталость и выводили государство на новые рубежи производства, науки и техники. Со всех концов страны шли вести и об успехах нового искусства – «социалистического по содержанию и национального по форме». В 1936 году была принята сталинская конституция, провозгласившая принципы гуманизма, уважения к правам личности и т. д., и т. п.
   Но в газетах не писали о массовых репрессиях – о незаконных арестах, ссылках и расстрелах, о страхе и подозрительности, поселившихся в людях; о доносах и предательстве, об откровенной циничной лжи, о принудительном даровом труде заключённых в лагерях ГУЛАГа, широкой сетью опутавших страну; о преступном насилии, повсеместно сопровождавшем коллективизацию и унесшем миллионы и миллионы жизней, о страшном голоде, поразившем ряд районов страны.
   В газетах можно было прочитать об открытии новых журналов – «Знамя» (1931), «Интернациональная литература» (1933) и других; о приезде в СССР всемирно известных писателей – Л. Фейхтвангера и Р. Роллана; о литературных дискуссиях, посвящённых историческим жанрам, формализму, языку художественной литературы, о декадах братских литератур и многом другом из окололитературной жизни. Но в газетах ничего не было о запрещении и изъятии целыми списками художественных книг, о гибели писателей – Н. Клюева, И. Бабеля, Б. Пильняка, О. Мандельштама и др.
   В подобных условиях было трудно ожидать естественного гармоничного развития литературного процесса. В прозе в ущерб остальным жанрам наблюдался перекос в сторону крупномасштабных полотен, романов-эпопей: М. Горького «Жизнь Клима Самгина», А. Толстого «Хождение по мукам», М. Шолохова «Тихий Дон», В. Шишкова «Угрюм-река» и т. п.
   С другой стороны, активизировалась очерковая литература, чему способствовали «творческие» командировки писателей на стройки и предприятия. Особенно знамениты были писательские групповые десанты в Туркмению, на Турксиб и Магнитку. Журналы «Наши достижения», «СССР на стройке», «Тридцать дней» специализировались главным образом на публицистике. Провозглашение труда «основным героем наших книг» привело к возникновению производственных жанров: «День второй» И. Эренбурга, «Гидроцентраль» М. Щагинян, «Стихи делают сталь» – поэтические репортажи А. Безыменского, «Электрозаводская газета» И. Сельвинского и т. п.
   По этим причинам лирических стихов в 30-е годы было опубликовано мало. Прекрасный образ Музы – юной девы, олицетворявшей поэтическое вдохновение, являлся в эти годы в нетрадиционном, скажем так, виде: «С лопатой взятой на плечо и с “Политграмотой“ под мышкой» (Я. Смеляков). Зато расцвел жанр «массовой» песни: «Катюша», «Широка страна моя родная», «Каховка» и т. п.
   Среди крупных поэтических жанров преобладали повесть в стихах и сюжетная эпическая поэма: «Страна Муравия» А. Твардовского, «Соляной бунт» П. Васильева, «Зодчие» Д. Кедрина и некоторые др.
   В театр 30-х годов поставляли свою продукцию Вс. Вишневский, Л. Леонов, А. Афиногенов, Н. Погодин. Продолжал писать пьесы «в стол» М. Булгаков; о том, чтобы появились на сцене или в печати сочинения «обэриутов», не могло быть и речи.
   Зловещее пророчество футуристов «бросить Пушкина, Толстого, Достоевского и проч., и проч. с Парохода современности» наполнилось конкретным содержанием. «Бросить» означало, с одной стороны, – расстрелять, арестовать с последующим заключением в тюрьму или в ссылку, в ГУЛАГ, запретить новые произведения писателей, «врагов народа» и классиков, чьи сочинения могли повредить строительству социализма, изъять из библиотек все экземпляры прежних изданий. Позднее в 60—70-е годы, когда «нравы смягчились», писателей стали привлекать в качестве обвиняемых к различным судебным процессам с целью дискредитировать их имена, вернулись к испытанному способу расправы высылкой из страны, создав третью волну эмиграции. С другой стороны, – обливая сладкой патокой восхвалений в неизбежные дни юбилеев, представляли облик писателя в искаженном, оболганном виде, подчеркнув одни черты и обстоятельства его биографии и творчества и умолчав другие.
   Из литературы 30-х годов фактически исчезли книги нравственно-эстетической проблематики. Приемы психологического анализа даже основных персонажей в произведениях этого времени встречались разве что в порядке исключения.
   В программах по литературе как в школе, так и в вузе над писателями, которых никак нельзя было изъять или забыть, производили сложные «косметические» операции с целью показать их в соответствии с господствующей идеологией. Особенно последовательно и тщательно изымались из писательских судеб малейшие намеки на религиозность. И напротив, подчеркивался и поощрялся их интерес к истории освободительных движений в России. Булат Окуджава, у которого в глазах партийных властей была сомнительная репутация, неожиданно не испытал никаких сложностей с романом о Пестеле «Глоток свободы», напечатав его в книжной серии «Пламенные революционеры».
   Когда судьба сталкивала А.С. Пушкина с какой-то неожиданной ситуацией, встречей, необычным поворотом событий, он любил повторять: «Бывают странные сближения!» Воспользуемся его фразой. Поэт был убит в 1837 году. Через сто лет, в 1937 году, были окончательно уничтожены условия, в которых только и могло существовать его детище – русская художественная словесность.
   Пушкин писал стихи и прозу, публицистику и критику. Бесценно его эпистолярное наследие. И во всех видах творчества он непременно возвращался к главным вопросам своей жизни: что такое изящная словесность и каковы её природа и назначение, что нужно для успешной деятельности художественного таланта и. т. д., и т. п. Истинность суждений Пушкина-по этим радикальным проблемам бытия литературы проверена и подтверждена опытом жизни и творчества всех великих русских писателей: «На свете счастья нет, но есть покой и воля». Всего за двадцать лет Россия лишилась и того, и другого. Последним об этом писал М.А. Булгаков. В 30-е годы, когда создавался его закатный роман, уже нужна была большая смелость, чтобы напомнить об этих непреходящих ценностях. Герой его романа «Мастер и Маргарита» был удостоен покоя как высшей награды талантливого художника. Булгаков лучше многих своих современников понимал высокую цену этого дара.
   В книге М. О. Чудаковой «Литература советского прошлого», в разделе, посвященном 30-м годам, есть ключевая фраза: «Укоренение темы Сталина в литературе стало одним из ограничителей, сдерживающих ее развитие»23).
   Сталин и 1937 год – два символа, в полном объеме раскрывающих судьбу русской словесности XX века во всех её аспектах: личностном, тематическом, стилевом, жанровом и т. д. Миновало несколько десятилетий прежде, чем они ушли в прошлое. Да и ушли ли?
   За почти четверть века после 1917 года появилось немало новых имен и произведений. Но по гамбургскому счету лишь очень немногие из них останутся в мировой литературе. Строжайшая регламентация того, о чем и как писать, одних обрекла на творческое бесплодие, других – на сочинение заведомо нехудожественных конъюнктурных вещей.

5

   Идеологические стереотипы и принципы тоталитарной пропаганды в годы Великой Отечественной войны остались без изменения. В русской советской литературе 30-х годов бросалось в глаза явное оскудение в сравнении с предшествующим периодом: сузился жанровый диапазон, сходили на нет лирика, сатира, фантастика и т. п. Изящная словесность исчезала. Страницы изданий заполонили беллетристические сочинения публицистического толка. Талант писателя, ограниченный разветвленной системой всякого рода установок и требований, утрачивал возможность свободного выражения. Поблекли изобразительные и выразительные средства поэтической речи. Страх и подозрительность, дарившие в обществе, не способствовали духовному развитию художника. Все это объясняет парадоксальное суждение Б. Пастернака о ситуации начала 40-х годов: «Трагический, тяжелый период войны был живым периодом и в этом отношении вольным и радостным возвращением чувства общности со всеми»24).
   Война с фашистской Германией потребовала перестройки всех сфер жизни общества, но административно-командная система не отказалась от своих принципов управления государством в целом и литературой в частности. Еще до войны официальное искусство стало средством обработки общественного сознания.
   Машина тоталитарной пропаганды, полный контроль над средствами информации, сама административно-командная система и её идеологические стереотипы сохранялись и в годы войны. Культура и искусство оставались под непосредственным контролем ЦК партии, правительства и лично Сталина. Но в начале войны всё это как-то отодвинулось на второй план. Перед лицом грозной опасности возникло «вольное и радостное» чувство общности людей разных национальностей, профессий и возрастов, сплотившихся во имя спасения отечества. Каждый искал и находил своё место в новых условиях.
   Писатели и поэты приняли участие в народных ополчениях, оказались в действующей армии. Многие работали во фронтовой печати – А. Твардовский, К. Симонов, Н. Тихонов, А. Сурков, Е. Петров, А. Гайдар и др.
   Произошли изменения в самой структуре художественной литературы. С одной стороны, укрепились позиции публицистики и беллетристики, с другой – сама жизнь потребовала восстановления в правах лирики и сатиры.
   Одним из ведущих жанров стала лирическая песня. Поистине всенародными стали «В прифронтовом лесу», «Огонек», «На солнечной поляночке», «Землянка». Не менее значительным было влияние лирики. Стихи К. Симонова, например, были у всех на слуху, вызывали желание откликнуться. Так, появились десятки вариантов стихотворения «Жди меня». На фронте и в тылу возникали различные переложения «Катюши» и других популярных песен.
   Поэты – от Д. Бедного до Б. Пастернака – откликнулись на народное горе. А.А. Ахматова создала исполненные высокого достоинства и душевной боли за судьбу родины стихи «Клятва», «Мужество», «Птицы смерти в зените стоят». Но и эпическая поэзия не сдала своих позиций. Возродился жанр баллады (К. Симонов, А. Твардовский и др.), поэмы и повести в стихах были созданы Н. Тихоновым («Киров с нами»), В. Инбер («Пулковский меридиан»), М. Алигер («Зоя»), О. Берггольц («Ленинградская поэма»). Высшим достижением в этом жанре стала воистину народная поэма А. Твардовского «Василий Теркин», единственное произведение советского времени, заслужившее высокую оценку И. Бунина,
   В прозе главенствовал очерковый жанр. Публицистике отдали дань М. Шолохов и Л. Леонов, И. Эренбург и А. Толстой, многие другие прозаики. В статьях и очерках авторов говорилось об ужасах войны, вопиющей жестокости фашистов, боевой доблести и патриотических чувствах соотечественников.
   Не был забыт и жанр рассказа. Из числа наиболее интересных можно назвать произведения А. Платонова, К. Паустовского и ряда других авторов. Создавались циклы рассказов – «Морская душа» Л. Соболева, «Севастопольский камень» Л. Соловьева, «Рассказы Ивана Сударева» А. Толстого.
   С 1942 года стали появляться героико-патриотические повести – «Дни и ночи» К. Симонова, «Волоколамское шоссе»
   А. Бека, «Взятие Великошумска» Л. Леонова, «Народ бессмертен» В. Гроссмана. Композиционным центром в них, как правило, был мужественный борец с фашизмом.
   Романный жанр в годы войны не дал вершинных творений, но всплеск национального самосознания побудил писателей ради утверждения мысли о непобедимости русского народа заглянуть в прошлое в поисках исторических аналогий («Генералиссимус Суворов» Л. Раковского, «Батый» В. Яна и др.).
   Наиболее популярными историческими личностями в произведениях разных родов и жанров литературы становятся Пётр
   Первый и Иван Грозный. А. Толстой продолжает работу над третьей книгой романа «Пётр Первый» и пишет драматическую повесть-дилогию «Иван Грозный». В. Костылев создает роман «Иван Грозный». Иван IV оценивается в этих книгах как собиратель земли русской, ему прощается жестокость, оправдывается опричнина. Смысл этой аллюзии был очевиден: прославление вождя в эти годы не ослабевает, несмотря на тяжелые поражения в начале войны.
   До сентября 1942 года в осаждённом Ленинграде работал Драматический театр, библиотеки. Событием в мировой культуре стала премьера Героической Седьмой симфонии Д. Шостаковича, посвященной защитникам города.
   Война полностью владела мыслями и чувствами художников. Стихи и проза, спектакли и фильмы, песни военных лет, произведения живописи находили отклик в сердцах людей, вселяли уверенность в победе.
   Тем не менее сложившаяся в 30-е годы нормативная эстетика социалистического реализма диктовала свои условия, пренебрегать которыми писатель, желавший быть опубликованным, не мог. Задача искусства и литературы виделась в иллюстрировании идеологических установок партии, доведении их до читателя в «охудожествленной» и предельно упрощенной форме. Всякий, кто не удовлетворял требованиям, подвергался проработкам, мог быть сослан или уничтожен.
   Уже на следующий после начала войны день у председателя Комитета по делам искусства состоялось совещание драматургов и поэтов. Вскоре при Комитете была создана специальная репертуарная комиссия, которой было поручено отобрать лучшие произведения на патриотические темы, составить и распространить новый репертуар, следить за работой драматургов.
   В августе 1942 года в газете «Правда» были опубликованы пьесы А. Корнейчука «Фронт» и К. Симонова «Русские люди». В этом же году Л. Леонов написал пьесу «Нашествие».
   Особый успех имел «Фронт» А. Корнейчука. Пьеса получила личное одобрение Сталина, и её ставили во всех фронтовых и тыловых театрах. В ней говорилось о том, что на смену зазнавшимся командирам времен Гражданской войны (командующий фронтом Горлов) должно придти новое поколение военачальников (командующий армией Огнев), а справедливый представитель Военного совета, появляясь в нужный момент, вершил правый суд.
   Е. Шварц в 1943 году написал пьесу «Дракон», которую известный театральный режиссер Н. П. Акимов поставил летом 1944 года. Спектакль был запрещён, хотя официально признавался антифашистским. Пьеса была опубликована уже после смерти автора. Причина заключалась в том, что в форме притчи Шварц изобразил тоталитарное общество: в стране, где долгое время правил Дракон, люди так привыкли к насилию, что оно стало казаться нормой жизни, поэтому, когда появился странствующий рыцарь Ланцелот, сразивший Дракона, народ оказался не готов к свободе.
   «Антифашистской» назвал свою книгу «Перед восходом солнца» и М. Зощенко. Первая часть ее увидела свет в журнале «Октябрь» в 1943 году, затем публикация была приостановлена. Вторая часть появилась только через тридцать лет в мартовской книжке журнала «Звезда» за 1972 год. Книга Зощенко писалась в дни войны с фашизмом, который отрицал образованность и интеллигентность, будил в человеке звериные инстинкты. Как и в случае с пьесой Шварца, цензоров настораживала мысль писателя о том, что «устрашенные трусливые люди погибают скорей. Страх лишает их возможности руководить собой», а ведь именно на страхе держалась государственная система. Зощенко показал, что со страхом можно успешно бороться. Во время травли 1946 года ему припомнили эту повесть, написанную «в защиту разума и его прав» (определение автора).
   Шла страшная война. Страна, ослабленная тиранией, истекала кровью. Прямо назвать причину бед, повлиявших на ход войны, художники не могли. Одни бежали в легенду, другие – в прошлые времена, третьи апеллировали к разуму современников, пытаясь укрепить их дух, но не молчали. Это было одной из форм противостояния, борьбы, возможно, не менее важной, чем на ноле боя. Зато четвертые, у кого не хватало смелости и были нелады с совестью, делали карьеры, приспосабливались к требованиям системы.
   С 1943 года возобновилось планомерное идеологическое давление на писателей. Истинный смысл его тщательно скрывался под маской борьбы с пессимизмом в искусстве. К сожалению, деятельное участие в этом принимали и сами писатели. Весной этого года, в разгар войны, в Москве состоялось совещание литераторов, целью которого было «подвести первые итоги почти двухлетней работы писателей в условиях войны, обсудить главнейшие задачи литературы, путч её развития». Здесь впервые было подвергнуто резкой критике многое из того, что было создано в военное время. Н. Асеев, имея в виду те главы из поэмы А. Твардовского «Василий Тёркин», которые к тому времени были опубликованы, упрекал автора в том, что это произведение «могло относиться и ко всякой другой войне, – нет здесь особенностей нашей войны».
   В. Инбер в августе 1943 года опубликовала статью «Разговор о поэзии», в которой критиковала О. Берггольц за то, что она и в 1943 году продолжала писать о своих переживаниях зимы 1941–1942 годов. Писателей упрекали в том, что они не успевают за постоянно меняющейся военно-политической обстановкой. Художники требовали от художников же отказа от свободы выбора тем, героев, событий, ориентировали на сиюминутность. В переживаниях О. Берггольц автор статьи увидела «душевное самоистязание», «жажду мученичества», «пафос страдания». Писателей предупреждали, что «из-под нашего пера могут выйти строки, не закаляющие сердца, а, наоборот, расслабляющие их».
   В конце января 1945 года драматурги собрались на творческую конференцию «Тема и образ в советской драматургии». Выступавших было много, но особо следует выделить речь Вс. Вишневского, всегда учитывавшего «линию партии». Он говорил о том, что теперь «нужно заставить редакторов, цензоров и прочих уважать литературу и искусство, а не толкать художника под руку. Не надо мне мелкой опеки». Этого хотели все. Но означали ли слова Вишневского изменение политики партии в области литературы? Дальнейшие события показали, что надежды были напрасны. Уже с мая 1945 года начали раздаваться призывы к беспамятству, шла подготовка к разгромным постановлениям 1946 года.
   В это же время к партии и Сталину обращались в своих многочисленных стихотворных посланиях те поэты, которых лишили возможности быть услышанными. Речь идет о творчестве узников ГУЛАГа. Среди них были и уже признанные художники, и те, кто до ареста не помышляли о литературной деятельности. Годы войны они провели за решеткой, но обиду держали не на родину, а на тех, кто лишил их права защищать её с оружием в руках.
   В лагерях вынашивались сюжеты будущих книг (А. Солженицын, В. Шаламов, Д. Андреев, Л. Разгон, О. Волков и др.), писались стихи. Огромная армия «врагов» внутренне противостояла в годы войны сразу двум силам – Гитлеру и Сталину. Надеялись ли они быть услышанными? Конечно' Их лишили слова, как и Шварца, Зощенко, многих других. Но это слово было произнесено.
   В годы войны не были и вряд ли могли быть созданы художественные произведения мирового значения, но будничный каждодневный подвиг русской литературы, её вклад в дело победы своего народа над смертельно опасным врагом не может быть ни переоценен, ни забыт.

6

   Война оказала большое влияние на духовный климат советского общества. Сформировалось поколение, не знавшее страха, ощутившее в связи с победой чувство собственного достоинства. Люди жили надеждой на то, что с окончанием войны всё изменится к лучшему. Побывавшие в Европе воины-победители увидели совсем другую жизнь, сравнивали с собственной, довоенной. Всё это пугало правящую партийную элиту. Её существование было возможно только в атмосфере страха и подозрительности, при жестком контроле за умами, за деятельностью творческой интеллигенции.
   В последние годы войны были проведены репрессии против целых народов – чеченцев, ингушей, калмыков и некоторых других, поголовно обвинённых в предательстве. Не домой, а в лагеря, в ссылку, отправлялись бывшие военнопленные и граждане, угнанные на работу в Германию. Артиллерийский офицер А. Солженицын был арестован и осужден за непочтительный отзыв о Верховном Главнокомандующем в частном письме…
   Вся идеологическая работа в послевоенные годы была подчинена интересам административно-командной системы. Все средства были направлены на пропаганду исключительных успехов советской экономики и культуры, будто бы достигнутых под мудрым руководством «гениального вождя всех времен и народов». Образ процветающей державы, народ которой наслаждается благами социалистической демократии, получивший отражение в конъюнктурных книгах, картинах, фильмах, не имел ничего общего с реальностью. Правда о жизни народа, о войне с трудом пробивала себе дорогу.
   Возобновилось наступление на личность, на интеллигентность, на формируемый ею тип сознания. В 40—50-е годы творческая интеллигенция представляла собой повышенную опасность для партноменклатуры. С них и началась новая волна репрессий уже послевоенного времени.
   15 мая 1945 года открылся Пленум Правления Союза писателей СССР. Н. Тихонов в докладе о литературе 1944–1945 годов заявил: «Я не призываю к лихой резвости над могилами друзей, но я против облака печали, закрывающего нам путь». 26 мая в «Литературной газете» О. Берггольц ответила ему статьей «Путь к зрелости»: «Существует тенденция, представители которой всячески протестуют против изображения и запечатления тех великих испытаний, которые вынес наш народ в целом и каждый человек в отдельности. Но зачем же обесценивать народный подвиг? И зачем же преуменьшать преступления врага, заставившего наш народ испытать столько страшного и тяжкого? Враг повержен, а не прощён, поэтому ни одно из его преступлений, т. е. ни одно страдание наших людей не может быть забыто».
   Через год даже такая «дискуссия» уже была невозможна. ЦК партии буквально торпедировал русское искусство четырьмя постановлениями. 14 августа 1946 гида было обнародовано постановление о журналах «Звезда» и «Ленинград», 26 августа – «О репертуаре драматических театров и мерах по его улучшению», 4 сентября – о кинофильме «Большая жизнь». В 1948 году появилось постановление «Об опере В. Мурадели “Великая дружба”». «Охвачены» были основные виды искусства – литература, кино, театр, музыка Живопись получила своё позже.