И тут же меня выдернули за руку в коридор.
   - За ТэБэ-то так и не расписались! - воскликнула Элоиза, захлопнув дверь.Пошли, журнал наверху!
   В дверь глухо ударила рысь. Один раз, и вновь наступила мертвая тишина. Не может быть, подумал я, это сквозняк, от сквозняка она свалилась на пол.
   - Чую, в этом году останусь без чеснока,- сказала Элоиза.- Еще в мае стал желтеть. У вас как чеснок?
   - Как и лук, одни стрелки. Стрелки, стрелки, стрелки... Целый колчан.
   - Нету дачи, что ли? А что делаете по выходным?
   Я неопределенно пожал плечами.
   - А у нас всех дачи есть. Даже у Федула. Но он летом больше на речке торчит, а на зиму запирает ее. А может, уже и спалил, грозился все. Вовчик тоже свою терпеть не может, это у них с Федулом фамильная черта. Хотя в этом году вроде как собирается отдохнуть на ней. Он больше любит зверей да птиц стрелять или в силки ловить, чтоб не попортить... Живодер!.. А чучела лучше у Федула получаются.
   - А он разве работает?
   - Зимой. А летом шляется по городу и окрестностям. То рыбкой промышляет, а то и для музея зверя или птицу принесет.
   - А где Вова Сергеич?
   - Как где? В своем кабинете. Распишитесь в журнале. Салтыкова ждать не будем, Салтычиха за него подмахнет. Имеет право. У вас и машины, наверное, нет? - В ее голосе почувствовалось сочувствие.
   - Откуда?
   Мы взяли журнал и зашли к Салтычихе. Салтычиха приседала на одной ноге, держась рукой за край стола. Потом стала приседать на другой. Она нимало не смутилась.
   - Рекомендую! - воскликнула она.- Хорошо разгоняет кровь и дурные мысли! Это вам не геморрой высиживать!
   Элоиза блеснула глазами, но ничего не сказала. Изгнав геморрой, Салтычиха расписалась там, куда Элоиза ткнула пальцем. А потом уселась за стол под настольной лампой с желтым абажуром и, нацепив на нос очки, стала вышивать гладью потрепанный вылинявший платок. Ей бы чепец и легкую белизну, а не красноту лицу - получился бы недурной Диккенс!
   - Конец прошлого века,- пояснила она непонятно кому.- А я реставратор на полставки. Вот, полюбуйтесь, какие стежки! Лучше, чем было. Правда, плотно?
   Элоиза искренне похвалила.
   Пришел главный хранитель Скоробогатов. Поинтересовался секретом Салтычихиного мастерства. Хотел помочь ей и загнал иголку в палец. Элоиза щелкнула зажигалкой и прокалила иглу.
   - Чтоб не подцепить какую заразу,- сказала она, подмигнув мне.
   - У Семаги вот так же вот иголка застряла в щеке,- сказала Салтычиха,- а потом гуляла по всему телу. Беднягу изрезали всего! В сердце поймали.
   - Как же так, в сердце?! - содрогнулся Скоробогатов.
   - Да, в самом сердце. Патологоанатом поймал.
   - Да не слушайте вы ее! - сказала Элоиза.- Это вовсе не Семага был,
   а Чистоплюев. Он от себореи загнулся.
   - А это что такое?
   - А я откуда знаю, себорея и себорея, как чума или простатит.
   - Теперь полный порядок,- сказал главный хранитель, любуясь почерневшей иглой.
   На неделю командирую тебя в женский батальон...
   - На неделю командирую тебя в женский батальон,- сказал Салтыков.- К Скоробогатову.
   - В женский? - уточнил я.
   - Козьма Иванович - администратор. В непосредственное подчинение Шуваловой. Фонды надо подготовить для ремонта. Экспонатов там больше, чем у меня гвоздей.
   - У меня большой опыт по части перетаскивания грузов.
   - Вот и прекрасно. Где вас Вова Сергеич нашел? Обычно разнорабочие у нас все без исключения потомки Герасима.
   - Рабочие, они ведь тоже разные,- возразил я.- Я, например, внук
   Муму.
   - Ступай.
   В фондах Элоиза прыгала со стремянки на стремянку, разыскивая что-то на стеллажах.
   - Помочь? - спросил я, сдерживая улыбку.
   - Да, пожалуйста.- Она подозрительно взглянула на меня.- Не могу найти вазочку одну.
   - А другую нельзя?
   Элоиза рассмеялась. Рассмеялся и я. Впервые за этот год.
   - Можно, но не поймут! Выставка китайского фарфора, нужна именно та. После реставрации начальник сунул куда-то. Теперь ищи!
   - Какая она?
   Элоиза в воздухе нарисовала контуры вазы.
   - Глазурованная. Тут синяя, а тут золотая.
   Фарфором были забиты все стеллажи. Мне повезло, и я сразу же нашел вазочку. Скорее невзрачная, чем никакая. Элоиза даже пискнула от удовольствия.
   - У вас легкая рука! - воскликнула она.
   - Да, я пока не таскал ничего. Прислан вот потаскуном к Шуваловой.
   Элоиза расхохоталась. Смешливая попалась девушка. Я тоже стал посмеиваться.
   - Потаскуном, значит? Ко мне?
   - Не знаю, может, и к вам. К Шуваловой.
   - Шувалова в музее одна, это я.
   - Ничего, если я вас буду продолжать звать Элоизой?
   - Ничего, Оцелот.
   Я не стал возражать против Оцелота. В мужчине должно быть что-то от дикого зверя, не запах, так хоть имя. Если он, конечно, не администратор.
   - Это уникальная вазочка.- Элоиза любовалась ею.- Другой такой даже в Китае нет.
   - И как он без нее?
   - Вы, как я погляжу, не меньшая язва, чем я? - Элоиза поставила вазочку на тумбочку, где лежали отобранные вазы и статуэтки для выставки.
   Я хотел ей сказать, что мы с нею два уникальнейших явления не только в Китае и России, а вообще во всем мире, но тут пожаловал Козьма Иванович.
   - Как вам новенький? - обратился он к Элоизе, игнорируя меня взглядом.
   Та снисходительно улыбнулась в ответ. Кому она предназначалась, ее снисходительность? Мне показалось, мужчинам вообще.
   Я поменял стремянки местами. Скоробогатов с интересом следил за моими манипуляциями. Я потряс стремянку для проверки устойчивости, вздохнул и стал завинчивать ослабленные винты.
   - Вы к нам кем поступили? - поинтересовался Козьма Иванович.
   - Разнорабочим,- сказал я.
   - Вот и таскайте, разнорабочий! Шувалова, покажите ему, что надо делать. И побыстрей! Сколько можно возиться с этим фарфором?
   Скоробогатов вышел.
   - Сволочь! - бросила Элоиза.
   "Тебе виднее",- подумал я.
   - Может, вы еще одну штучку найдете? Начальник сунул куда-то.
   - Для маленькой девочки я обязательно найду маленькую штучку.
   - Она большая,- вздохнула Элоиза.- Фарфоровая ваза, простенькая, но уникальная. Бисквит, стояла всю жизнь вот там, как урна. Начальник, может, забрал. Зачем? Второй день ищу.
   - Ну и спросите у него. Может, он знает.
   - Шутите? Он же администратор! Ему не до конкретных мелочей, где они лежат и как называются. Его мечта - работать в мэрии, вот там фонды! А тут...
   - Ну и не ищите тогда.
   - Останусь без квартальной премии, хоть и нищенской. В лучшем случае.
   - Ну и что? Останетесь. Я вам компенсирую, сколько?
   - Ладно, тоже мне, князь, компенсирует. И что вы заладили: ну да ну? Давайте трудиться, как призывал Антон Павлович.
   Я спросил у Элоизы, где кабинет Скоробогатова, и пошел к нему. Главного хранителя не было на месте. Я осмотрел кабинет. Вазу, совсем невзрачную, но насквозь старинную, я увидел под столом. Урна и есть урна. Интуиция не подвела меня.
   - Что вам угодно? - спросил Скоробогатов.- Кто вам разрешил без спросу зайти сюда? Что вы ищете?
   - Вот ее.- Я указал на вазу.- Она тут не по назначению.
   - Выйдите вон! - Скоробогатов набрал номер Верлибра.- Павел Петрович! Безобразие!..
   Я вышел. Элоиза, узнав о том, что ваза под столом у начальника, рассвирепела. Допек он, видно, ее! Она ворвалась к нему в кабинет, вытащила из-под стола вазу, опрокинула из нее весь мусор Скоробогатову на стол и стала трясти ею в воздухе. Я наблюдал за происходящим из дверей. Скоробогатов недоуменно взирал на свою подчиненную. Ее лицо покрылось красными пятнами.
   - Пардон! Здравствуйте! - Верлибр протянул мне руку и прошел в кабинет главного хранителя.- Что тут происходит, Козьма Иванович? Элоиза, что с вами?
   Скоробогатов в недоумении развел руками.
   - Ваза! Ваза, Павел Петрович, китайская, сто семьдесят пять дробь двести два, для выставки, у него под столом с мусором! Вот! - Элоиза протянула вазу Верлибру.
   Козьма Иванович покрутил пальцем у виска.
   - Павел Петрович! Мне это кажется странным...
   - Элоиза, оставьте нас, будьте добры,- попросил Верлибр.
   В голосе его прозвучали властные нотки. Значит, первое впечатление не обмануло меня.
   Через десять минут заглянул Верлибр, покровительственно кивнул нам породистой головой и вышел.
   - Хорошо! - Элоиза потерла ладони.- Поставил администратора на место! Ну и тип! Ему, и правда, только в мэрию!
   За неделю я освободил от экспонатов...
   За неделю я освободил от экспонатов две большие комнаты, перетаскал их в хранилище, разобрал стеллажи, спустил их в подвал для починки и замены отдельных деталей. Скоробогатов за неделю не появился ни разу. Зато Салтыков приходил каждый день и, прогуливаясь, как кот, вдоль опустевших стен, довольно урчал в предвкушении больших строительных работ. Смету составляют сметливые.
   Вот чего я от себя никак не ожидал, так это дружеских отношений с женщиной. Я-то думал, что мои университеты давным-давно закончены и все уроки учтены, а значит, прочно забыты. Нет, жизнь вынесла меня еще на одну женщину! Женщины, как валуны в горной реке, на какую-нибудь да наскочишь.
   С Элоизой мы подружились. Это мне нравилось. Мне нравилось, что мы не позволили себе ни одной вольности, какие иногда проскальзывают сами собой в словах, жестах, поступках людей, связанных только одной работой. Но это же меня и настораживало! Мне раньше было не до сантиментов, хотя я ни разу и не был в подчинении у женщины. Видимо, раньше я этого просто не вынес бы. Неужели изменился я? Нет, скорее всего такая женщина попалась.
   Легкое ворчание Элоизы по любому поводу я почему-то воспринимал по пословице милые бранятся - только тешатся. Тем более ее ворчание всегда завершалось улыбкой или смехом, отнюдь не язвительным. Я же молчком и покорно исполнял любую ее прихоть. Мне было это приятно делать.
   В среду она предложила мне пирожки, и я не отказался. Когда мы переходили с первого пирожка на второй, мы заодно перешли и на "ты". На следующий день я принес пива с копченой мойвой и закрепил наш союз.
   После работы Элоиза сказала:
   - У меня завтра день рождения. Прошу ко мне в семь часов. Обязательно приходи. Будут только наши. У тебя других планов нет?
   - Никаких. Благодарю, непременно буду.
   В обед Верлибр отпустил Элоизу домой, а мы все собрались в его кабинете. Разложили на столе лист ватмана, достали фломастеры, написали вверху "Поздравляем!", а внизу свои пожелания. Верлибр написал милые стишки, в которых Элоизу сравнил с тонкой и хрупкой вазой.
   Я написал: "Желаю счастья!" и нарисовал сердце, пронзенное стрелой.
   Нарисовал и подумал: "Странно, от стрелы должна быть боль, какое же тут счастье?"
   А уж думать и вовсе глупость...
   - А уж думать и вовсе глупость с его стороны! - донеслись восклицания Салтычихи, когда Элоиза открыла мне дверь.
   Я протянул цветы. Я опоздал, так как долго приводил себя в порядок.
   - Поздравляю, Элоиза. Извини, быстрее не мог.
   Элоиза тонкими пальцами поправила надломленный бутон.
   За столом сидели Верлибр, Салтыков, Салтычиха, чистый Федул в чистой одежде, Вова Сергеевич, Пантелей, Скоробогатов, несколько женщин, которых я увидел впервые. Женщины сразу же стали всматриваться в меня, как в богатого родственника.
   - О, какие цветы! - раздались голоса.
   Элоиза усадила меня рядом с собой.
   - Почему же вы, Федул Сергеич, никогда не рассказывали нам о своих юношеских похождениях? - продолжил Верлибр прерванный моим приходом разговор.
   - Да ведь первый раз вот так сидим в непосредственной обстановке. Еще раз поздравляю тебя, Эля! Меня ведь в юности называли Хэмом. Тогда все с ума сошли от Ремарка, Хемингуэя. В институте я был очень похож на него. Ростом, правда, немножко поменьше. Боксом занимался, писал рассказы, очерки...
   - Тебя не Хэмом звали,- поправил брата Вова Сергеевич,- Хэмчиком.
   - И когда я понял, что не выйдут из меня ни репортажи, ни романы, ни рассказы, а я никогда не перерасту из Хэмчика в Хэма, я покинул большую литературу и ушел в большой театр. Я имею в виду искусство театра, а оно, как всякое искусство, большое. Я даже поставил оперу "Мазепа". Освистать не освистали, но ни одной рецензии, как будто никто и не слышал.
   - Предлагаю тост за музей, собрание муз! - воскликнул Пантелей. Смотрите, сколько у нас талантов!
   Все с удивлением посмотрели на начальника охраны. Такие речи!
   А теперь поговорим о предстоящем Дне...
   - А теперь поговорим о предстоящем Дне открытых дверей музея,- сменил тему директор. - Надо тщательно организовать его, чтобы не было эксцессов, как в прошлом году.
   - Да, а где Шувалов? - спросила Элоизу одна из женщин.
   - Не знаю,- пожала та плечами. - На даче, наверное. А что?
   Я спросил у Верлибра, что это за День открытых дверей музея. Я и не подозревал, что это его конек.
   - День открытых дверей музея,- начал Верлибр,- в первый раз отмечался после памятных событий июня девяносто третьего года. Помните, мы тогда все собрались в четвертом зале?.. Нет, это я его сделал "четвертым" в девяносто восьмом после дефолта, а тогда он был еще "второй", только что переименованный в "третий"... Да, собрались мы все в этом зале и решали, какую экспозицию сделать к очередному Дню города... С тех пор мы и отмечаем ежегодно День открытых дверей музея. За несколько истекших лет он превратился в самый настоящий праздник для горожан и гостей города. Приезжают даже из Питера и Амстердама, походить по залам и запасникам музея, потрогать, пощупать, примерить все, что там хранится.
   - В этом году они особо не расходятся,- сказал Салтыков.- Ремонт. Площади не те.
   - Кто хочет походить по площади, походит по городской,- сказал Верлибр.По первому этажу в конце концов можно гулять. Он большой. Хватит на всех. Чересчур любопытных можно будет в подвал отвести.
   - Там рысь,- сказала Элоиза.
   - Вот и хорошо. На рысь заодно посмотрят.
   - Она живая!
   - Тем более. То есть как это живая? Кто оживил? Федул Сергеевич, вы?
   - Наверное. Он всех их оживляет. Вова Сергеевич убьет, а он оживляет.
   У него там чан с живой водой.
   Я с недоумением слушал их речи. Видимо, у музейных работников после энного количества грамм на грудь фантазии начинают размножаться со скоростью бактерий.
   - Я там к Дню открытых дверей выделила подарки сотрудникам музея,вспомнила Салтычиха.- Мужчинам по пакетику гвоздей и шурупов, рулетку в придачу, а женщинам в основном небольшие отрезы на платье. Я уже списала все на открытую выставку. Вы не возражаете, Павел Петрович?
   - Ладно, пьем по последней - и расходимся, - сказал Верлибр.- Первый час уже. Не забыли, завтра собираемся у меня в десять часов по предстоящему Дню. За отгул.
   Последними уходили женщины. Они ждали от меня действий, но я им сказал слова:
   - До свидания. Очень приятно было познакомиться.
   Элоиза прибирала в комнате и, казалось, не обращала на меня внимания.
   Я потоптался в прихожей, кашлянул.
   - Ну я пошел.
   - А ты куда? - спросила она меня.- Уже все электрички ушли. Оставайся. Помоги стол оттащить... И вообще,- сказала она через пять минут,- если хочешь, оставайся у меня. Этим мы никого не удивим, да и никто этому не удивится.
   Спать будешь на раскладушке...
   - Спать будешь на раскладушке.- Элоиза вытащила раскладушку из-за шкафа.Что?
   - Нет, ничего. Хорошо. Люблю спать на раскладушке.
   Видно, я вымотался за рабочую неделю и тут же уснул.
   Разбудил меня рев. Ревел вернувшийся с дачи Шувалов. Он был огромен и волосат. Мне вначале показалось, что я оказался на одной поляне с гориллой в лесах Экваториальной Африки. Сердце мое со сна страшно колотилось.
   - А-а! - бегал по квартире Шувалов и ронял на пол шкафы.- Тебя оставь на день, так ты тут же приведешь в дом нового кобеля!
   А может, он и не горилла, а натуральный кабан? Странно, скажи "свинья" понятно, розовая толстая самка, а скажи "кабан" - дикий черный самец.
   Было два часа ночи. Самое время для параллелей.
   - Простите,- подал я голос,- мне не нравится, когда при мне говорят обо мне в третьем лице, тогда как я тут гость, лицо священное. И я отнюдь не кобель. Директор Верлибр прочит мне высокую должность.
   - Мне! Обо мне! О тебе, о тебе! Священное лицо он! Это мы еще посмотрим, какое оно у тебя, твое лицо! Сейчас кое-что оторвем и подсократим твою святость! А о Верлибре вообще помолчи! У меня на него аллергия!
   Свалив все шкафы на пол, Шувалов уселся напротив меня. Он сверлил меня маленькими злыми глазками. В них я не видел великодушия. Табурета не было видно под ним. Руки его были толще моих ног. Я продолжал лежать на раскладушке. Я понял, что все равно, встану я или не встану, придется снова лечь. Не на раскладушку, так на пол, как очередному шкафу.
   - Сигареточки не найдется? - откашлялся я.
   - Какую предпочитаете? - спросил Шувалов.- "Мальборо"? "Парламент" с угольным фильтром?
   - "Приму", если не затруднит.
   - "Приму" не затруднит.
   - Замечательные сигареты! - Я закашлялся. - У вас хороший вкус!
   - Тонкий! - уточнил Шувалов, выпуская изо рта густой дым.
   - Вот дурни! - Элоиза сидела в кресле с газетой и качала головой.- Выйдите на лоджию и там смолите эту гадость! "Парламент"!
   - Парламент, да, вот где гадость. Обе палаты. Выйдем,- потянул меня за руку Шувалов.
   Лоджия была заставлена пустыми банками, в углу валялась старая обувь. На ней дрых перс Арамис. Мы облокотились о перила и закурили.
   - А ты ничего,- одобрил мое поведение Шувалов.- Не дергаешься. Не люблю, кто дергается. Чего дергаться? Лучше застыть. Змеи - мудрые твари. Застынет, глазом не поведет. Хоть сутки будет в одну точку глядеть.
   - Я ловил змей в Туркмении,- сказал я и зевнул.
   - Змеелов?
   - Он самый. - Я припомнил все, что знал о жизни змей и способах их отлова.
   Шувалов обнял меня, от чего у меня согнулись ноги в коленях, и стал рассказывать, как в последний раз он ловил змей для зоопарка. Я поддакивал где мог и такой подробностью, что в Туркмении земля от соли покрывается местами белесой коркой, а весной среди маков ползают черепашки, исторг из его глаз слезы. Видимо, лучшие его годы были связаны с Туркменией, хотя ничего хорошего о ней он мне не рассказал. Незаметно пролетело два часа. У меня уже не держалась прямо голова.
   - Рад был познакомиться,- сказал Шувалов.- А это я шумел так, для острастки. Не на нее. На нее вообще бесполезно шуметь. Тебя думал попугать. А с ней мы вообще уже два года как врозь. Ну поехал на дачу, за дрелью приезжал. Ты тут помоги Эльке шкафы обратно на ноги поставить. Извинись за меня. Ну пока. Чао, бамбино! Да, если нижние соседи будут возникать, спусти их еще
   ниже.
   Элоиза спала. Я растянулся на раскладушке и тут же уснул.
   Утром Элоиза растормошила меня...
   Утром Элоиза растормошила меня, напоила чаем и под руку мы пошли с ней к музею.
   Несмотря на то что локтем я чувствовал рядом женщину, чем-то ставшую мне близкой, сказавшую вдруг: "Если хочешь, оставайся у меня", чувствовал я себя прескверно, будто и не самим собой. Во мне, казалось, сидит еще один, страшно уставший и разуверившийся во всем на свете человек. Час сна до Шувалова и несколько часов после только усилили мою тревогу. Не то чтобы грядущее виделось мне ненадежным и зыбким, а не было спокойствия в дне сегодняшнем. Я понял причину тревоги. Если бы Элоиза сказала: "Я хочу, чтобы ты остался со мной", тревоги не было бы.
   - Это ты хорошо сделал,- сказала Элоиза.- Хорошо, что не приставал ко мне. И хорошо, что по-мирному с Шуваловым разошлись. По-другому с ним трудно разойтись.
   - Хорошо, что я сошелся с тобой. Салтычиха, правда, уверяет, что еще лучше будет, когда ты и меня сошлешь на дачу, как Шувалова.
   - Это лучше ей без мужика. Мне - не знаю. Тебе-то чего лучше? Со мной у тебя и крыша, и корм.
   - С тобой у меня полный поп-корн,- согласился я. - И крыша на месте.
   - Я хочу с тобой начистоту. Недельку-другую выждем. Если все будет в порядке, начнем с тобой жить.
   - Семьей?
   -Это как сподобит Господь!
   Элоиза, кажется, впервые произнесла это слово. Оно обнадеживало. Вот только на что?
   - Шувалов больше не будет нас доставать. Мы-то с ним уж третий год, как врозь живем. Так, заглянет иногда, подурачится. Хохмач.
   "От его хохм и кондрашка может хватить",- подумал я.
   В павильоне опять был технический перерыв.
   - Что-то часто у них технический перерыв,- сказал я.- Главное, в любое время.
   Элоиза рассмеялась.
   - Это к продавщице техник приходит.
   - Техник?
   - Да, зубной.
   Так за милой трепотней мы приблизились к музею. День разгорался, и в голубоватом воздухе чертили иероглифы ласточки. Я давно не видел их в городе. К чему бы это, их китайская грамота?
   - Что, приезжает китайская делегация? - машинально спросил я.
   - Какая делегация? А, ты о них? - Она кивнула на ласточек.- Еще полчаса. Зайдем к тебе, а потом поднимемся в фонды,- сказала Элоиза. - Чтоб ключи не брать, пошли через верх.
   Мы зашли в здание, поднялись по лестнице на площадку верхнего этажа, потом через комнату Элоизы вышли на другую площадку, спустились по лестнице на первый этаж. Элоиза рассказывала о Вовчике и Федуле.
   - Эту парочку хоть в книгу Гиннесса заноси. Вовчик на рысь с голыми руками ходит.
   - Что-то не верится.
   - А тут и не надо верить или не верить. Ходит - и все тут. Рысь видел? Какой тебе еще нужен факт?
   - А это правда, будто Федул оживляет чучела?
   - Кто тебе сказал эту чушь?
   - Ты.
   Элоиза пожала плечами. Мы открыли дверь таксидермиста. В комнате было тихо, рысь молчком стояла на верстаке.
   - Забираем газеты и идем наверх,- сказала она.
   Элоиза ласково (мне это показалось странным) поглядела на рысь и погладила ее по голове. Потом стала разминать ей шею. Рысь повела головой.
   - Так это мы ради газет столько отмахали? - спросил я и снова взглянул на зверя. Нет, показалось.
   - Я без газет не могу.
   - Согласен. Население до сих пор с ними ходит даже на двор.
   - Не подменяй понятия.- Элоиза похлопала Эгину по той части туловища, которая у лошадей называется крупом.
   Мы поднялись по лестнице в фонды.
   Мне снилась всякая чертовщина...
   Мне снилась всякая чертовщина. Будто я еду, как в раскачивающейся лодке, на одногорбом верблюде по Сахаре и постоянно сползаю с горба, то вперед, то назад, а Шувалов с другого двугорбого верблюда кричит мне: "Это ничего! На горбе всяко лучше сидеть, чем на колу!" А сам так уютно пристроился, сволочь! И вот так еду я, еду, и вдруг мне стало казаться, что я еду вовсе не на верблюде... И тут налетел самум...
   Проснулся я оттого, что мое лицо облизывал горячий язык. Это была рысь.
   - Привет,- сказал я ей, и она потерлась о меня боком.- Как вас теперь называть? Скажем, Эгина. Мы теперь с тобой, Эгина, образцы смирения и послушания, и нам гарантировано все на свете. Полный пансион, как в Виндзоре. Извини, сейчас ничего нет, но через месяц будет. Получу первую зарплату, и все будет. Обещаю.
   Я потрепал Эгине загривок, помял складки кожи на шее. От нее ничем диким не пахло. Рысь благодарно лизнула мне щеку шершавым языком, слегка сдавила зубами кисть руки, несколько раз прошлась мимо меня туда и обратно, прыгнула на верстак и там ровно задышала.
   Я лежал на продавленном диване и смотрел в потолок с черными разводами. Фотографии я утром содрал и кинул в угол. Они там приняли более натуральный вид - грязи и мусора. Я скосил глаза. Рысь застыла на верстаке. Приснилось, наверное. Но я помнил ощущение влажного тепла, пахнувшего мне в лицо, когда Эгина стала облизывать меня своим языком.
   Послышались шаги. Наверное, Элоиза. Интуиция меня не обманула.
   - Привет! - сказала она и чмокнула меня в щеку. Ее дыхание чем-то напомнило мне дыхание рыси.- Вздремнул?
   - Привет! Вздремнул. Тут как на курорте.
   - Я на рынок сбегала, купила фруктов. Айда наверх. Откуда цветы?
   - Остаток Федуловых.
   Элоиза взяла щетку и расчесала Эгине шерсть. Мне послышалось, как она приговаривала: "Эгина... Эгинушка..."
   В помещении фондов было прибрано, пыль вытерта, полы вымыты, штукатурка и дранка выметена на лестничную площадку. Зал был наполнен светом. В чашке блестели мытыми бочкаhми сливы и абрикосы.
   Я попытался вспомнить подобный день в моей жизни и не вспомнил. Мало того, я вообще ничего не мог вспомнить. Если в жизни нечего вспомнить, была ли она?
   - Что задумался? Давай, ешь скорей. Через час комиссия. Будет сам мэр! Проверка готовности музея ко Дню.
   Влетел Пантелеев в соломенной шляпе и круглыми глазами оглядел нас.
   - Все вниз! Сбор у Салтычихи! Мэр вышел из кабинета!
   - Может, он в туалет вышел,- пробурчала Элоиза,- поесть не дадут!
   Что же вы, любезный, изволите прохлаждаться...
   - Что же вы, любезный, изволите прохлаждаться? - спросила меня Салтычиха.Вам же было сказано: в девять утра в понедельник ко мне на развод. Уже пять минут десятого.
   - На развод? Мы с вами женаты? Да и встреча была, кажется, назначена на прошедший понедельник.
   - Да? И почему же вас не было в прошедший понедельник?
   Салтычиха оглядывала построившихся в коридоре смотрителей.
   - Во втором ряду, Сухова, подравняться! Смотреть в грудь четвертого!
   Двенадцать смотрительниц, в основном женщины в годах, выстроились перед нею в две шеренги.
   - Мне заслоняет третья грудь! - продребезжала Сухова.
   - Отставить! Кто третья грудь?
   - Смотритель Шенкель! - Очень крупная женщина с крашенными в иссиня-черный цвет волосами, вторая с правого фланга, положила руку на плечо коллеги в первой шеренге, та сделала шаг вперед и в сторону и пропустила Шенкель вперед. Шенкель застыла перед строем, задрав подбородок и плотно прижав руки к бедрам.
   - У вас не по годам развита грудь, Шенкель. Как и все остальное. Надо следить за собой! Придется заняться вами. Пять приседаний на одной ноге. Поочередно. Приступить.