– Это, друг Литума, одна видимость. – Лейтенант захохотал во все горло и принялся трещать суставами пальцев. – По мне, полковник был болтливей пьяного попугая. Раньше я думал, ему ничего не известно, вот он нам и крутит мозги насчет юрисдикции да независимости военного судопроизводства. А теперь вижу: он знает многое, если не все.
   Литума уставился на своего начальника и догадался, что глаза его за темными очками просто-таки сияют от радости, которая звучит в его голосе и разлита по всему лицу.
   – Знает, кто убил Паломино Молеро? Вы так считаете?
   – Может, этого он и не знает, но кое о чем осведомлен превосходно. Полковник Миндро кого-то прикрывает. Почему он так злился, а? Почему волновался, может, скажешь? Какой ты, Литума, ненаблюдательный, право! Гнать таких надо из нашей полиции. Так вот, почему он нам хамил, почему так несуразно вел себя? Он пытался скрыть свою растерянность. Так-то, друг Литума. Это не мы стояли перед ним как обделавшиеся телята. Это он по нашей милости провел пренеприятнейшие полчаса.
   Он засмеялся, очень довольный собой, и смех его еще продолжал звучать, когда послышался рев мотора. Их нагнал грузовичок с опознавательными знаками Таларской авиабазы. Водитель затормозил, хотя полицейские и не просили.
   – В Талару? – выглянул в окно кабины молоденький сержант. – Садитесь, подбросим. Вы со мной, лейтенант, а ты давай в кузов.
   Там, посреди бочек с маслом, бутылей с краской и кистей сидели еще двое чумазых солдат – должно быть, механики.
   – Ну что? – спросил один. – Распутаете это дело или побоитесь ссориться с большими людьми?
   В голосе его явственно звучала укоризна.
   – Мы бы давно распутали, если б ваш полковник нам помогал, – ответил Литума. – А он не только не помогает, а, наоборот, гадит как только может. Он и с вами такой?
   – Да человек-то он незлой, – сказал солдат. – Насчет дисциплинки, конечно, зверь, вся база у него по струнке ходит. Это он из-за дочки бесится.
   – Она из него веревки вьет, да? – проворчал Литума.
   – Верно. Благодарности ни на грош. Он ведь ей и за мать, и за отца, он ее один и воспитал, и вырастил. Матери она в малолетстве лишилась.
   Грузовичок стал возле комиссариата. Лейтенант и Литума вылезли.
   – Если не найдете убийц, все будут думать, что вам отстегнули, чтоб не трогали кого не надо, – сказал им на прощанье юный сержант.
   – Не волнуйся, паренек, мы на верном пути, – процедил сквозь зубы лейтенант, когда грузовик, вздымая тучи пыли цвета пива, скрылся из виду.



IV


   О скандале, учиненном в кафе юным офицериком с авиабазы, рассказала проститутка по прозвищу Тюлениха. Она явилась в комиссариат с жалобой на то, что ее «кот» в этот раз отдубасил ее сильней чем обычно,
   – С такими синячищами по всему телу я клиентов не найду. Значит, ничего не заработаю, и он снова примется за меня. Объясните хоть вы ему, сеньор начальник. Моих слов он не понимает.
   Так вот, эта самая Тюлениха и рассказала, что накануне вечером видела этого лейтенанта в кафе. Он сидел в полном одиночестве за столиком, уставленным целой батареей стаканчиков с писко[1], и хлопал их один за другим, как воду. И видно было, что цель его – не выпить, а надраться, причем как можно скорей. Когда же он этой цели достиг, то расстегнул штаны и оросил близсидевших девиц, их клиентов и «котов». Потом взгромоздился на стойку и плясал на ней до тех пор, пока не подоспел наряд военной полиции. Китаец Лао, хозяин заведения, только умолял посетителей не трогать разбушевавшегося лейтенанта: «Не связывайтесь с ним – себе дороже обойдется. Закроют мое кафе, тем и кончится. Военные выкрутятся, а мы с вами влипнем».
   Рассказ Тюленихи вроде бы не произвел на лейтенанта Сильву особого впечатления. Однако на следующий день, когда они с Литумой обедали у доньи Адрианы, один из завсегдатаев поведал им, что лейтенантик повторил и умножил свои славные деянья – переколотил в кафе множество бутылок, заявляя, что ему нравится смотреть, как они звездочками разлетаются в воздухе. Чтобы унять его, снова пришлось вызывать патруль. И наконец в комиссариат явился сам плачущий Лао.
   – Такого еще не было: спустил штаны и присел по большой нужде на площадке для танцев. Совсем рехнулся. Он вроде бы специально нарывается на драку. Примите меры, или это плохо кончится, клянусь: кто-нибудь его пристрелит. А неприятностей с авиабазой мне не нужно.
   – Поговорите с полковником Миндро, – посоветовал Сильва. – Это его подчиненный, ему с ним и разбираться.
   – Ни за что на свете я не сунусь к полковнику, – ответил Лао. – Я его боюсь. Говорят, он сущая сатана.
   – В таком случае, милый друг, ты в дерьме по уши, и помочь я тебе не могу. На военных моя власть не распространяется. Будь этот дебошир штатским, забрал бы с дорогой душой.
   Китаец Лао тоскующими глазами оглядел обоих полицейских.
   – Значит, вы ничего не предпримете?
   – Мы будем молиться за тебя, – сказал Сильва. – Будь здоров, Лао, кланяйся от нас твоим девицам.
   Однако едва за китайцем закрылась дверь, он повернулся к Литуме, который одним пальцем выстукивал на древнем «Ремингтоне» суточную сводку происшествий, и от голоса лейтенанта у того мороз пошел по коже.
   – Странноватая история с этим летчиком. Как ты полагаешь?
   – Я полагаю, что да, – кивнул Литума и, помолчав, спросил: – А что в ней странного?
   – В заведении китайца Лао собираются самые отпетые головорезы, и никто не осмелится буянить там просто так, для развлечения. Заметь: четыре дня кряду. Вот это и странно мне. А тебе нет?
   – Мне тоже, – заверил его Литума. Он еще не вполне понял, куда клонит его начальник, но насторожил уши. – Вы думаете, что…
   – Я думаю, нам стоит попробовать, какое пиво подают у китайца. Надеюсь, хозяин нам обрадуется и денег не возьмет.
   Заведение Лао кочевало по всей Таларе, потому что местный священник падре Доминго задался целью уничтожить это гнездо разврата. Едва лишь он узнавал, где оно находится, как с помощью муниципалитета тотчас закрывал его. Проходило несколько дней, и бордель возрождался в какой-нибудь лачуге, в трех-четырех кварталах от того места, где был раньше. И в конце концов китаец победил. Теперь он со своими девицами расположился на самой окраине города, в наскоро перестроенном складе – ветхом и неказистом строении с земляным полом, который ежедневно сбрызгивали водой, чтобы не было пыли, с крышей из неплотно пригнанных, стонавших под напором ветра жердей. Стены задних комнат, куда девицы приводили своих гостей, были все в щелях на радость мальчишкам и пьяным, подглядывавшим за парочками.
   Лейтенант Сильва и Литума посмотрели ковбойский фильм в открытом кинотеатре сеньора Фириаса (экран заменяла церковная стена, что давало падре Доминго право подвергать репертуар предварительной цензуре) и не спеша направились к Лао. Литума шаркал подошвами по рыхлой земле, еле передвигая ноги. Лейтенант курил.
   – Ну растолкуйте же мне, какая мысль вас осенила? Какая связь между этим буяном летчиком и убийством Молеро?
   – Ничего меня не осенило, – выпустил лейтенант клуб дыма. – Просто мы все время попадаем пальцем в небо, так что нельзя упускать никакого шанса – вдруг повезет? На самый худой конец просто заглянем в веселый дом, устроим смотр личному составу. Впрочем, ту, о ком я мечтаю, мы там не найдем.
   «Ну, понес, сейчас заведет про толстуху, – подумал Литума. – Вот чудак, ей-богу».
   – Вчера ночью я ей кое-что продемонстрировал, – меланхолично начал вспоминать лейтенант. – Я вышел побрызгать в хлев, а она как раз несет корм свинье. Разумеется, я обернулся. «Вот, – сказал я, – вот что я приготовил для вас, донья Адриана. Как только придет охота, я к вашим услугам».
   Он засмеялся, потеряв спокойствие, как всегда, когда заводил речь про хозяйку харчевни.
   – Ну а она что? – подыграл ему Литума, ибо знал, что нет для лейтенанта Сильвы наслаждения выше, чем поговорить о хозяйке.
   – Ну, что она? Убежала, конечно. Сделала вид, что оскорблена до смерти, – вздохнул лейтенант. – Однако все прекрасно разглядела. И призадумалась. А может быть, и размечталась. Наверно, сравнила со ржавой лейкой своего дона Матиаса. Я смутил ее, Литума, я ее пронял. Она не устоит. И в этот день мы с тобой выпьем и отпразднуем победу как подобает.
   – Удивляюсь я вашему упорству, господин лейтенант. Донья Адриана должна была бы из одного этого вознаградить вас.
   В заведении Лао было малолюдно, и обрадованный китаец выбежал к ним навстречу.
   – Вот спасибо, что пришли, вот спасибо! Я верил, что вы откликнетесь. Проходите, проходите! Видите, как у меня сегодня пусто? Все из-за этого сумасброда. Люди приходят, чтобы развлечься, а не затем, чтобы их за их же деньги поливали. Никто сюда теперь глаз не кажет, никто не хочет неприятностей.
   – А его самого нет еще? – спросил лейтенант.
   – Он часам к одиннадцати приходит. Явится, будьте покойны, никуда не денется.
   Он отвел полицейских за столик в дальнем углу, принес пива. Тотчас подскочили девицы с намерением завести беседу, но лейтенант отшил их. Не до вас, красавицы, тут дело мужское. Тюлениха в порыве благодарности за то, что Литума пригрозил посадить ее «кота» в клоповник, если тот еще раз ее излупцует, чмокнула полицейского в ухо и прошептала: «Как захочешь, только свистни, вот уж три дня он меня пальцем не тронул».
   Летчик ввалился в заведение около полуночи. Лейтенант с Литумой к тому времени уже выпили по четвертой кружке. Китаец даже не успел подать им знак: Литума, изучавший лица всех вновь прибывших, сам догадался, кто пришел. Молодой, смуглый, худой, острижен коротко, чуть не «под ноль», в форменной рубашке и брюках, однако без нашивок и знаков различия. Он был один; вошел, ни с кем не поздоровался, не обратил никакого внимания на шепот, ропот, переглядывания, подталкивания друг друга локтем, начавшиеся при его появлении, и прямиком направился к стойке бара. Уселся на табурет, отрывисто заказал первую порцию. Сердце Литумы учащенно забилось. Он не сводил с летчика глаз, а тот залпом выпил рюмку писко и немедленно спросил вторую.
   – И вот так каждый раз, – шепнула Тюлениха, сидевшая за соседним столиком с каким-то морячком. – А на третьей или четвертой самый цирк и начнется.
   Но в этот вечер цирк начался между пятой и шестой – Литума считал, наблюдая поверх голов танцующих за летчиком. Он сидел, подперев голову ладонями, и неотрывно смотрел на стаканчик писко, надежно защищенный его локтями. Он не шевелился и был погружен в размышления, отделявшие его от девиц, сутенеров, от прочих посетителей и от всего мира. На мгновение оживая, он механическим движением подносил стаканчик к губам и снова замирал. Где-то между пятым и шестым стаканом Литума отвлекся, а когда взглянул на стойку, летчика возле нее уже не было. Литума завертел головой и обнаружил объект наблюдения на танцевальном пятачке. Офицерик предпринял атаку на одну из пар: Рыжуху и ее кавалера, низенького человечка при галстуке, но без пиджака. Человечек, полузадушенный объятиями Рыжухи, танцевал очень усердно и старательно. Лейтенант ухватил его за рубаху и отпихнул, заявив при этом во всеуслышание:
   – Виноват! Я тоже хочу подержаться!
   Человечек в галстуке отлетел в сторону, стал растерянно озираться по сторонам, будто просил, чтобы ему объяснили, что происходит, или посоветовали, как следует поступать в подобном случае. Китаец жестами показывал ему, чтоб не задирался. Человечек счел за благо внять этому совету, пожал плечами, направился в тот угол, где сидели девицы, и с сокрушенным видом пригласил на танец Конопатую. Лейтенант тем временем разошелся вовсю: скакал, махал руками, корчил рожи. Но во всем этом кривлянии не было и тени веселья. Может быть, он просто хотел привлечь к себе внимание? Он, что называется, нарывался. Все эти его прыжки и судорожные подергивания нужны ему были для того лишь, чтобы локтями, плечами, головой задевать как можно больше народу. «Ого, – подумал Литума, – не пора ли вмешаться?» Однако лейтенант безмятежно покуривал, пускал дым колечками и смотрел на выходки летчика одобрительно – так, словно они его забавляли. Танцующие тоже пока еще сдерживались. Когда летчик натыкался на них, они отходили в сторонку, улыбались, пожимали плечами – дескать, что с полоумного взять? Когда музыка смолкла, летчик вернулся к стойке и потребовал еще порцию.
   – Литума, знаешь, кто это? – спросил лейтенант.
   – Нет. А кто?
   – Ухажер Алисы Миндро. Да! Да! Я видел их под ручку на Дне авиации. И на воскресных мессах.
   – Ах, так вот почему полковник смотрит на его выходки сквозь пальцы, – забормотал Литума. – Любой другой давно бы уж загремел под арест, на хлеб и воду, за поведение, «порочащее Вооруженные Силы».
   – Кстати, о выходках. Погляди-ка на него, Литума.
   Летчик тем временем вскарабкался на стойку и размахивал бутылкой писко, словно собирался произнести речь. Раскинув руки, он адресовал собравшимся нечто трехэтажное, а потом так надолго присосался к горлышку бутылки, что у Литумы от одной мысли о том, каким адским пламенем охвачены его кишки, стало горячо в животе. Летчик и в самом деле обжег себе нутро огненной писко – он сморщился и согнулся, словно его пнули под ложечку. Китаец Лао, беспрестанно кланяясь и улыбаясь, подобрался к нему, стал уговаривать слезть со стойки и не скандалить. Однако летчик послал его по матери и заявил, что если к нему вздумают приставать, он сию же минуту переколотит в мелкие дребезги все бутылки. Китаец, всем своим видом выражая покорность судьбе, отошел, присел на корточки рядом с полицейскими.
   – Вы не собираетесь что-нибудь предпринять?
   – Подожди немножко. Пусть налижется посильней, – ответил лейтенант.
   Теперь летчик принялся задирать сутенеров и прочих посетителей, однако те даже не смотрели в его сторону и продолжали разговаривать, танцевать и курить, как будто ничего не слыша. – Эй, вы, – надсаживался он, – вы не мужчины! Зачем ходите в штанах?! Снимите! Покажите, чем наделила вас природа! Что? Стыдно? Нечем хвастать? Может, у вас и совсем ничего нет? Или без лупы не разглядеть? А мне вот нечего стыдиться!
   Глядите и учитесь! – гаркнул он. Проворно расстегнул пояс и спустил брюки, обнажив тощие, густоволосатые ноги. Летчик принялся стаскивать брюки, но то ли потому, что он был слишком пьян, то ли с излишним рвением взялся за дело, но совсем запутался в штанинах, потерял равновесие и со всего размаху грохнулся со стойки на пол. Бутылка, которую он так и не выпустил из рук, разбилась. Все захохотали. Лейтенант Сильва поднялся и кивнул Литуме:
   – Пошли. Пора.
   Полицейские пересекли танцплощадку. Летчик, закрыв глаза, так и лежал на спине, со спущенными до лодыжек штанами, посреди битого стекла и только сопел. «Вот набрался-то», – подумал Литума. Они подхватили летчика под мышки, поставили на ноги. Он качался из стороны в сторону и что-то бормотал заплетающимся языком, пускал слюни. Полицейские привели в порядок его брюки, застегнули ремень и, взяв под руки, потащили к выходу. Проститутки, сутенеры и прочая публика приветствовали их рукоплесканиями.
   – Что же нам с ним делать? – спросил Литума, когда они выбрались наружу. Поднялся ветер; стены заведения ходили ходуном; звезд на небе вроде бы прибавилось. Огни Талары тоже казались звездами, удравшими под покровом ночи с неба на землю, к морю.
   – Отведем вон туда, – сказал лейтенант.
   – Пустите, сволочи, – пролепетал летчик, не предпринимая, однако, попыток высвободиться.
   – Сейчас, братец, сейчас, – ласково сказал лейтенант. – Тихо, тихо, не рвись.
   Они протащили его еще метров пятьдесят по пустырю, поросшему редкой пересохшей травой, и оказались на берегу. Опустили летчика наземь, а сами уселись рядом, по обе стороны от него. В кромешной тьме прятались какие-то лачуги. Ветер нес в море обрывки мелодии и гвалт посетителей Лао. Пахло солью, рыбой, а шорох травы убаюкивал как колыбельная. Литуме захотелось вытянуться на песке, прикрыть лицо фуражкой и забыть обо всем на свете. Однако на службе не поспишь. Мысль о том, что этот распростертый у их ног человек причастен к ужасной тайне, взволновала его.
   – Ну, оклемался? – спросил лейтенант Сильва. Он приподнял летчика и, поддерживая за спину как самого закадычного собутыльника, усадил. – Отрезвел малость, нет?
   – А шел бы ты! – огрызнулся летчик, склоняя голову к нему на плечо. Злобный тон его никак не вязался с расслабленной позой, в которой он сидел, раскорячась на песке и привалившись к лейтенанту.
   – Ах, как нехорошо друзей посылать, – заворковал тот. – Нет бы поблагодарить, что вытащили тебя от китайца, пока тебе не оторвали то, чем ты так хвастаешься. Подумай, на что бы ты стал годен тогда?
   Ему пришлось замолчать, потому что летчика тяжко затошнило. Однако лейтенант успел пригнуть его голову к земле и держал ее так, пока его не перестало рвать.
   – Ты, наверно, педераст, – все так же злобно проговорил летчик, – заманил меня сюда, думаешь, я пойду тебе навстречу?..
   – Да, братец, – рассмеялся лейтенант, – я приволок тебя сюда, чтобы ты пошел мне навстречу. Только не в том, что ты думаешь.
   «Подходы знает, – одобрил лейтенанта Литума, – сейчас все вызнает».
   – Тогда какого же… тебе от меня надо? – икнув и подобрав слюни, спросил летчик, доверчиво приникнув к груди лейтенанта, словно кот, греющийся возле кошки.
   – А надо мне, чтобы ты мне рассказал про Паломино Молеро, – прошептал лейтенант.
   Литума чуть не подскочил на месте, а на летчика эти слова не оказали никакого действия. Он не шевелился, не говорил и даже, как показалось Литуме, не дышал. В таком оцепенении пребывал он довольно долго. Литума поглядел на своего начальника. Не надо ли повторить? Может, тот прослушал или делает вид, что ничего не понял?
   – Мать твою спроси, – пробормотал наконец летчик так тихо, что Литуме пришлось вытянуть шею, чтобы услышать.
   – Моя бедная мама даже не знает, кто такой Паломино Молеро, – еще ласковей произнес лейтенант. – Зато ты знаешь. Ну, не томи, рассказывай, как было дело.
   – Не знаю я никакого Паломино! – завопил летчик, и Литума отпрянул от неожиданности. – Ничего я не знаю! Ничего!
   Голос его пресекался, а сам он дрожал с головы до ног.
   – Как это так «не знаю»? – поглаживал его лейтенант. – Прекрасно знаешь. Потому ты и надираешься каждый вечер у китайца. Потому и бесишься, и ведешь себя как полоумный. Потому и лезешь в драку с «котами».
   – Ничего я не знаю! – снова завыл тот. – Сказал – ничего!
   – Расскажи мне про убитого солдатика, и тебе сразу станет легче, – мурлыкающим голосом продолжал уговаривать его лейтенант. Он даже чуть-чуть сюсюкал, как с маленьким. – Поверь мне, я недурной психолог. Излей мне душу. Обещаю, тебе полегчает.
   Литума взмок от волнения: почувствовал, как рубашка прилипает к лопаткам, хотя дневной зной давно спал и было даже прохладно. Дул ветерок, вздымая невысокие волны, с неприятным шипением разбивавшиеся о кромку берега. «Чего боишься, Литума, – спросил он себя, – успокойся. – Снова возникло перед глазами изуродованное тело Паломино. – Сейчас узнаю, кто его убил».
   – Ну, соберись с духом и выкладывай, – теребил летчика лейтенант. – Легче станет, вот увидишь. Да не плачь.
   В эту минуту лейтенант, прильнув к плечу Сильвы, захныкал как грудной.
   – Я вовсе не потому плачу… – всхлипывал он, трясясь всем телом и задыхаясь от рыданий. – Я и напиваюсь-то потому, что эта тварь вонзила мне нож в спину. Он запретил нам встречаться, он не пускает ее ко мне, а она тоже не хочет видеть меня. Есть у него такое право? Нет, ты ответь!
   – Разумеется, нет, – похлопал его лейтенант по плечу. – А кто эта тварь, которая не дает тебе видеться с ней? Полковник Миндро?
   Вот теперь-то летчик поднял голову, отлепился от плеча лейтенанта. В молочном сиянии луны Литума увидел его лицо – все в слезах, соплях и слюнях. Глаза с расширенными зрачками блестели безумной тревогой. Он беззвучно шевелил губами.
   – Почему же полковник Миндро запретил тебе встречаться со своей дочкой? – спросил лейтенант так непринужденно, словно осведомлялся, шел ли вчера дождь. – В чем ты провинился? Ребеночка ей сделал?
   – Тихо ты! – прошипел летчик. – Не называй его по имени. Под монастырь меня подвести хочешь?
   – Нет. Помочь тебе хочу. Грустно смотреть, как ты спиваешься, буянишь. Карьеру себе испортишь, как ты в толк не возьмешь? Ладно, обещаю, имен больше называть не буду.
   – Мы собирались обвенчаться на будущий год, как только звание получу, – залепетал летчик, снова склонив голову на грудь Сильвы. – Эта сволочь сказала, что он, мол, согласен. Свадьбу должны были сыграть в День Независимости, понимаешь? А теперь скажи мне: можно быть таким предателем, таким лгуном, гадом таким ползучим? Можно?
   – Нельзя, – сконфуженно ответил Литума.
   – А этот хмырь откуда взялся? – уставился на него летчик. – Он-то что тут делает? А? Зачем он?
   – Да не обращай внимания, это мой помощник, парень надежный и неболтливый, – успокоил его лейтенант. – Забудь о нем. И про полковника Миндро тоже забудь.
   – Тсс, чтоб тебя! Не называй имен!
   – Ладно, ладно, – похлопал его лейтенант. – Все отцы болезненно переживают замужества своих дочек – им не хочется с ними разлучаться. Пройдет время, полковник размякнет, все устроится, женишься ты на ней. Хочешь добрый совет? Пусть она забеременеет. Тогда старику волей-неволей придется благословить ваш брак. Понял? Ну а теперь расскажи мне про Паломино Молеро.
   «Он гений», – подумал Литума.
   – Никогда он не размякнет, потому что он вообще не человек. У него души нет, – зарыдал летчик. Его снова затошнило, и Литума представил себе, на что теперь похожа форменная рубаха лейтенанта. – Это чудовище. Он провел меня, в точности как того чоло. Понимаешь теперь, почему я надираюсь каждую ночь?
   – Конечно, понимаю. Тебя сбили с копыт, тебе не дают видеться с твоей милой. Ну а кто же это еще влюбился у нас в дочку полковника Миндро, тьфу, прости, в дочку этого старого самодура? Расскажи-ка мне про Паломино Молеро.
   – Очень умный, да? – Летчик с трудом поднял голову. Литума подумал даже, что он вдруг протрезвел, и поспешил придержать его за плечи, боясь, что он вмажет лейтенанту. Но нет: летчик был слишком пьян, выпрямиться не смог и снова повалился на лейтенанта.
   – Ну, давай, давай. За разговором позабудешь о своей беде, отвлечешься. Ну? Скажи: его убили за то, что спутался с женой какого-нибудь офицера? Да?
   – Слова не скажу, хоть зарежь! – выкрикнул лейтенант.
   – Экая ты скотина неблагодарная, – укорил его лейтенант. – Я тебя увел из притона, где тебе неминуемо оторвали бы яйца. Я привел тебя сюда, чтоб хмель из тебя выветрился, чтоб ты вернулся на базу свеженьким и не сел на «губу». На чьем плече ты выплакался? Кто тебе утирал слезы и сопли? Погляди, во что превратилась моя рубашка! И после всего этого ты не хочешь рассказать мне, за что убили Паломино Молеро. Боишься, что ли? Кого?
   «Ничего мы из него не вытянем», – пал духом Литума. Жаль потерянного времени, а еще больше – тешивших душу надежд. Нет, этот забулдыга не выведет их из потемок.
   – А она – дерьмо еще почище, чем ее папаша, – простонал летчик сквозь стиснутые зубы, пережидая очередной приступ тошноты. Справившись с собой, он продолжал: – И все-таки я ее люблю, несмотря на то что она так со мной поступила. Люблю! Вот и пойми! Она у меня здесь, в сердце, потаскуха такая…
   – А почему же ты так о ней отзываешься? – спросил лейтенант. – Ей пришлось покориться воле отца? Или потому, что она тебя разлюбила? Дала от ворот поворот?
   – Она сама не знает, кого любит, она, знаешь, как на пластинках пишут, «голос ее хозяина». Что старик ей скажет, то она и делает. Он велел меня отшить, она и отшила.
   Литума попытался представить, как выглядела полковничья дочка, влетевшая тогда на минутку в кабинет. Разговор-то их он слышал, а вот припомнить, красивая ли она, не мог. Тоненькая, хрупкая, но, судя по тому, как она разговаривала с отцом, характерец – будь здоров. Понимает о себе чересчур много. Глядит на всех как королева. Вон как измытарила бедного летчика, об него теперь ноги можно вытирать.
   – Ну расскажи мне про Паломино Молеро, – не отставал лейтенант. – Ну хоть что-нибудь. Ведь его убили за то, что спутался с замужней женщиной. А? Так это?
   – Я пью и буду пить, но обращаться с собой, как с тем чоло, не позволю, – лепетал летчик. Он замолк, а потом с горечью прибавил: – Он сам напросился.
   – Кто? Паломино Молеро? – прошептал лейтенант.
   – Да. Эта сволочь Паломино Молеро.
   – Пускай будет сволочь, – заворковал лейтенант, – поглаживая летчика по спине. – Так почему же он сам напросился?
   – Потому что не по себе дерево срубил, – с неожиданной яростью выкрикнул тот. – Зарвался – вот и нарвался. За все надо расплачиваться, вот и расплатился, пожалуй что и с процентами.
   Литума покрылся гусиной кожей. «Знает! Летчик знает, кто и за что убил Паломино».
   – Так-так, братец, понимаю: кто зарвался, тот нарвется, руби дерево по себе, – эхом откликнулся лейтенант, и голос его звучал приветливей и нежней чем когда-либо. – Так чье же деревце-то он срубил?
   – Чье бы ни было, тебя не касается. Уйди ты от меня! – Летчик отстранился, сделал попытку встать на колени, но не удержался и шлепнулся на четвереньки.