Но сказать их было некому — Федор Феофилактович Мортиков крепко спал.
 
   — Федька, у нас автобус сломался! Представляешь?! А я вышла — тачку поймала и взад поехала. Федор, ты дрыхнешь, что ли? Че молчишь? Ты ж дома, я знаю!
   В комнату вошла невысокая, плотно сбитая молодуха.
   — Мать честная, да что ж за вонь такая! — Она зажала нос и злобно щелкнула выключателем.
   В разобранной постели, на лилейном вышитом пододеяльнике, любовно укутавшем пуховое одеяло, хрюкал и храпел ее муж. На столе, среди остатков колбасы, зелени и сыра стояла пустая бутылка «Московской» и вино. Две тарелки, две вилки, два стакана. С одного нагло скалились жирные изогнутые полоски помады.
   — Ах ты, козел поганый! — взвизгнула женщина и дернула храпевшего за ногу.
   Из-под бедра выглянуло новенькое удостоверение цвета спелой вишни. Черные изящные буквы со строгим Фединым ликом на светлом фоне гуртом потонули в жидком коричневом месиве, зловонной лужей растекавшимся по накрахмаленной ткани.
 
   Январь, 2003 год
   «8 января.
   Отмелькался «тщательный пробор»! Убит Баркудин — «милый» мальчик с ножом, наглый бандит, крупный бизнесмен и начинающий политик. Подонок и убийца. Нашелся, наконец, в банке паук и посильнее — загрыз сородича. Сколько же на нем крови и предательства? Эту душу наверняка даже к чистилищу не допустят. Тяжела. Ну что ж, воздастся каждому по делам его».

Глава 8
Осень, 1992 год

   Скандала не было. Никто никого не хватал за руки, не цеплялся за ноги, не умолял остаться, не молил о прощении. Ни слез, ни оскорблений, ни упреков — ничего. Скучно, обыденно. И противно — как плевок или воронье дерьмо, капнувшее вдруг сверху на голову. Она, правда, пыталась поначалу стать в позу заброшенной жены, но попытка выглядела такой жалкой, что даже Алка это поняла и заткнулась.
   Эксперимент со счастливым супружеством запороли. Безмятежной старости не дождались. Не случилось в их жизни вязаных шарфов, щекастых внучков и дачного самовара с дружным семейством за круглым столом на вечерней терраске. Идиллия лажанулась.
   «Твою мать, ну как она могла засандалить нож в спину?!» Борис ворочался на мягком диване в гостиной, точно на раскаленной жаровне в аду. Не получается, не выходит бесстрастный анализ ситуации, когда предает самый близкий, а ласковая улыбка оборачивается звериным оскалом. Он нащупал на журнальном столике сигареты, зажигалку. Закурил. Из спальни доносилось едва слышное хлюпанье носом. Внезапно вспомнилось другое хлюпанье…
   Тот день выдался особенно жарким, ленивым и липким. Зной сгустился, будто мед в сотах. Не хотелось двигаться, не было сил шевелиться. И до вечера они провалялись на прохладном дощатом полу, перекатываясь иногда на грубые домотканые коврики. Гладкие коричневые доски охлаждали водой из цинкового ведра, стоявшего в темных сенях. Хозяйка, сдавая флигель на десять дней, убеждала, что сенцами можно пользоваться как холодильником: пол каменный и продувается хорошо. Бабка, конечно, лукавила и набивала цену, но принесенная с утра колодезная вода в темной каморке не выпендривалась и через пару часов обретала оптимальную для человеческого тела температуру: не обжигала холодом и не слюнявила теплом. Этой водой они и поливали друг друга, лежа на полу. Штапельные занавески, сдвинутые на окнах, не впускали солнце, полосатые коврики отлично удерживали влагу, от чистого пола несло свежестью и чабрецом, пучками утыкавшим стены сеней — они провалялись в ленивой истоме весь день. Любили друг друга, дремали, обливались водой. А вечером захотелось есть, и они решили поужинать в маленьком ресторанчике, в трех километрах отсюда, с отлично промаринованным шашлыком и местным вином. Однако наполеоновские планы провалились. Не помогли ни Алкина красота, ни профессорское звание — мест не было, а за ресторанным тыном в ожидании томились такие же умные гаврики. Пришлось переигрывать. Прикупили у носатой бабки на углу овечий сыр, зелень и помидоры, а по ее наводке — трехлитровый жбан красного домашнего вина и лаваш. Загрузились и отправились домой — к домотканым коврикам, блестящему влагой полу и прямоугольному столу под вытертой клеенкой. Но теория сегодня явно не ладила с практикой, и на подъезде к цели Борис, неожиданно для себя, вдруг круто взял вправо. Не реагируя на Алкины «куда» и «зачем», остановился у обрыва, под раскидистым оливковым деревом с мелкими овальными серебристо-зелеными плодами.
   — Выходи! — скомандовал, открывая обе дверцы. — И набери сухих веток. Живенько, живенько! — подтолкнул легонько жену.
   — Борька, ну что ты выдумываешь! — протянула она и потянулась грациозной кошкой.
   Выдумщик не ответил, с наслаждением вдыхая вечерний воздух, опрокинутый на тлеющую дневным жаром землю. В небе по вечному лекалу прочертился узкий изогнутый месяц, под обрывом шелестели волны ; а под ногами — сухая трава, пожелтевшая от августовского зноя. Жизнерадостно голосили цикады, заманивая в южную НОЧЬ. Отчаянно пахло морем. «Что бы ни случилось дальше, вот это — запомнится навсегда!» — вдруг отчетливо понял Борис.
   — Го-о-осподи, какая красота! — восторженно прошептала Алла, стоя над обрывом лицом к морю. — И месяц, словно на картинках, — узкий, с прозрачной широкой каймой. Смотри, как под фатой свадебной! — Она вдруг ахнула и резко крутанулась. — Борька, это же молодой месяц! Надо монетку показать, чтобы деньги не переводились. Где кошелек?
   Они показали монету, и бумажную десятку, и весь бумажник — для подстраховки. Потом закрепили это дело поцелуем — на успех загаданного. Оторвавшись друг от друга, спешно принялись шарить в поисках сухих веток, чтобы разжечь костер. Стало темно, Борис включил фары. В общем, когда был нарезан сыр, разломан на ломти лаваш, разлито вино, а в огне трещали сучья, стало совсем темно. Известное дело, южная ночь не спускается на землю — спрыгивает. Над головами мерцали звезды, казалось, руку протяни — достанешь. Бушевали звонкоголосые цикады. Под ногами шелестело и урчало море. Борис взял в руки стакан с вином и, обняв ладонями, посмотрел на жену. Холодноватый лунный свет серебрил пепельные волосы, красивое лицо робко поглаживали дрожащие блики огня и придавали ему одновременно шаловливое и загадочное выражение. Голубые глаза в ночи стали темно-синими, почти черными, в их зрачках отражалось пламя.
   — Алка, — сказал Борис, не отрывая взгляд от жены, — ты — царица! Стихия красоты — рядом со стихиями огня и воды. Под нами — море, над нами — небо, а между ними — ты. Спасибо тебе, моя хорошая, что ты есть. За тебя! — И он поднял граненый стакан с густым рубиновым вином, пахнущим изабеллой.
   Вот тут она и захлюпала носом…
   Это хлюпанье, совсем некстати, всплыло сейчас в памяти под дымок «Мальборо». Проклятие, как можно было это предать?! «Спокойно, без эмоций, — приказал себе. — Я просто проводил опыт, увлекся и преждевременно поверил в успех — только и всего. Эксперимент провалился, но это еще не означает, что цель была неверной. И эмоции здесь ни к чему, осмысление результата требует холодного разума. Черт, черт, черт!..»
   Заснул под утро, когда за окнами чехлили шинами асфальт первые троллейбусы.
 
   — Привет, это я.
   — Привет, старик! — Несмотря на ранний час, Попов был бодр и весел. — Хочешь сказать, что пойдешь со мной на разговор с инвестором? Я — за!
   — Нет, Сань, эту линейку ведешь ты.
   — А что тогда?
   — У тебя можно перекантоваться пару-тройку дней?
   — В любое время и на любой срок, — посерьезнел Попов. — Без проблем!
   Из трубки донесся женский смех.
   — Ты не один?
   — С телевизором. Сейчас вырублю, момент! Смех оборвался, но Борис готов был побиться об заклад, что в квартире — женщина.
   — Когда ждать?
   — Часов в семь, ничего?
   — Заметано! Тогда и по делам подробненько пройдемся, лады?
   — Договорились!
   Ай, да Сашка! Ни одного вопроса.
   — Боря, не надо нигде кантоваться. — В дверях стояла Алка, опершись плечом о косяк. — Это — твоя квартира. Я на нее не претендую. — Отвечать на идиотское замечание не хотелось. — Мы можем пожить какое-то время в разных комнатах, просто как соседи, — не отставала она.
   — Не можем.
   — Послушай, но ведь это глупо! У меня с ним ничего не было, клянусь!
   — Я зайду сегодня после работы, заберу кое-что из одежды. Постарайся отсутствовать. А сейчас извини, мне некогда. — Он гадливо, точно змею на дороге, обошел жену и вышел в ванную.
   Злобно шипя, из хромированного клюва полилась холодная вода. А горячая где? Борис отвернул до упора кран — горячей не было. «Проклятие!» Остервенело скинул с себя джинсы, стал под душ и с силой крутанул блестящий крест с голубой кнопкой. «Ну и хрен с вами, прорвемся!» По телу яростно забили тугие ледяные струи.
 
   Разговор с бригадиром вышел коротким. Старик покряхтел, посопел, но ссылаться на нехватку рабочих рук и удерживать не стал. И дураку ясно: прибилась птичка не к своей стае, рано или поздно отобьется.
   — Хороший ты мужик, Борька! — Федор Васильич не спеша достал свой вечный портсигар. — Чудноватый только. — Вытащил папиросу, чиркнул спичкой. — Оно, конечно, у всякой пташки — свои замашки. — И глубоко затянулся. — Через пару дней за деньгами приходи. Бывай!
   — Я еще сегодня поработаю. С понедельника ухожу. Бригадир молча пожал плечами.
   А ближе к вечеру, когда он выбрасывал в мусорный бак заляпанные краской газеты, его легонько похлопали по спине. От неожиданности Борис вздрогнул, резко повернулся и — наткнулся на рыжую челку и зеленые глаза.
   — Здрасьте, Борис Андреич! Папу не видели?
   — В квартире, две минуты до цели, — буркнул Глебов. — А папа вас не учил в детстве, что подкрадываться к людям нехорошо? Особенно к старшим.
   — Нет! — расплылась в безмятежной улыбке Ольга. На лице — ни тени смущения.
   — Это серьезный пробел, — сухо заметил он и направился к подъезду.
   — Не думаю! — весело парировала девушка, вышагивая рядом. — Напротив, благодаря этому «пробелу» я подкралась к вам совсем близко. Разве не так? — И, беспечно взмахнув рыжей гривой, первой вошла в подъезд.
   Щеке, по которой скользнула шелковистая волна, стало щекотно, и Борис яростно потер ее грязными пальцами. «Черт, заигрывает как с мальчишкой!» Слава богу, с понедельника все закончится и он распрощается с маленькой нахалкой навеки. Эта чертова девица уже достала своими зелеными глазами и рыжими космами! Сколько можно лезть на рожон? Сегодня ее наивное кокетство раздражало — и без того проблем хватает.
   Он выкурил у подъезда сигарету и, толкнув тяжелую дверь, шагнул за порог. От почтовых ящиков отделилась тонкая фигурка и, крепко схватив за руку, потащила мимо лифта, вверх по лестнице.
   — Оля, вы с ума сошли! Куда вы меня тянете? Что за игры?!
   Не обращая внимания на возмущенный тон, девушка молча волокла за собой Бориса и отпустила только на площадке между вторым и третьим этажами.
   — Вы в своем уме? — холодно поинтересовался он, разминая затекшие пальцы. И откуда такая сила у этой субтильной девицы?
   — Борис Андреич, это правда?
   — Что?
   — Вы уходите из бригады? — Сухие блестящие глаза буквально приклеились к его лицу — не отлепить.
   — Я должен получить ваше разрешение?
   — Пожалуйста, не иронизируйте, — тихо попросила девушка.
   Борису стало жаль этот «детский сад». Наслушалась сказок о прекрасных принцах и спящих красавицах, а просыпаться приходится не в замке, а на обшарпанной лестничной клетке.
   — Правда?! — С нее разом слетели игривая смелость и веселье. — Почему так внезапно?
   — Оля, простите, вам сколько лет?
   — Скоро двадцать. Но какое это имеет значение?
   — А мне сорок. И я женат. — Никакой реакции. Борис устало вздохнул. — Послушайте, Оля, я повидал за свою жизнь многих людей. Мужчин и женщин, хороших и плохих — разных. Поверьте, я немало перелопатил человеческого материала и точно знаю: я не тот, кто вам нужен. Вы молоды, красивы, вы только начинаете жить… Черт, не вынуждайте меня говорить банальности! — разозлился он вдруг. — Я не собираюсь вас воспитывать или учить жизни. И не гожусь в наставники. У меня не может быть ничего общего с девушкой вроде вас. Никогда!
   — А мне всегда казалось, что основной двигатель науки — сомнение, — улыбнулась Ольга и слизнула языком слезу с верхней губы.
 
   Прошел год. Жизнь потихоньку набирала обороты. Процесс адаптации к новым условиям завершился. Все вернулось на круги своя. Почти все…
   В ЗАГС она пришла в строгом черном костюме, в меру бледная, тщательно причесанная, с намеком на скорбную усталость. Холеная, красивая, упакованная. «Упаковщик» ждал за углом, в низкой, похожей на акулу, иномарке. На этот раз ее цвет был серебристым. Узкие тупые фары хищно отливали жадным блеском. На водительском сиденье скучал «идеальный пробор». Надменная парочка — машина и ее хозяин — явно томились ожиданием, презирая вся и всех. Вспомнились слова Сергея: «Это он ударил меня тогда ножом в спину». Естественно, в спину — такие нападают только сзади, исподтишка. Теперь наверняка этот подонок не хватается сам за нож, как восемь лет назад. Он просто платит и заказывает «музыку», лениво наблюдая в сторонке за своими «музыкантами». Как в той тупой драке у «Праги». Борис вдруг пожалел бывшую жену: вляпалась, дуреха.
   Развели их быстро, детей нет — какие проблемы? Получив бумажки, похожие на свидетельства о смерти, они вежливо попрощались с равнодушной чиновницей и вышли за дверь.
   — Вот и все! — усмехнулась Алла, глядя на бывшего мужа. Подбородок ее дрожал. — Прощай. Просить прощения мне не за что.
   — Ага, пока! — равнодушно отозвался он, доставая ключи от машины. И посмотрел по сторонам, собираясь перебежать на противоположную сторону улицы, где припарковал свою «девятку».
   — Глебов! — Алла вдруг замолчала и быстро прижала руку к горлу, словно пыталась остановить хлещущую из раны кровь. — Я любила тебя, и я…
   — Извини, мне некогда! — не дослушал Борис и быстро пошел к машине.
 
   А дела шли неплохо. На инвесторские средства они арендовали маленький цех, обустроили под лабораторию, закупили оборудование, переманили из института толковых ребят и наладили производство. Небольшое, но уже дающее вполне приличную прибыль. Прибор, разработанный в свое время профессором Глебовым, оказался востребованным. Само время требовало воплощения подобных идей. Народ вспомнил о душе, потянулся к нематериальному. Газетчики заливались о карме, об ауре; доморощенные целители, выскочившие как грибы после дождя, вещали о положительной и отрицательной энергетике, по телевизору дурили головы экстрасенсы. Этой лавине шарлатанства Глебов и его команда противопоставили интеллект ученого, позволивший создать точный прибор для измерения энергетических полей. Вкалывать приходилось не покладая рук. Попов вел переговоры с инвестором, решал проблемы с налоговиками, тащил на себе финансы. Борис занимался производством и проблемами сбыта. Последнее шло как по маслу: медицинские и исследовательские центры выстраивались в очередь за уникальным прибором. Через полгода они сняли небольшой офис в центре, навели там лоск и посадили в маленькой приемной смазливую мордашку. Длинноногая Танечка оказалась хваткой, умной, добросовестной, и очень скоро работодатели поняли, что сделали удачное приобретение. Закоренелый холостяк Попов распушил хвост и заговорил о домашних пирогах, борщах и двух креслах у вечернего телевизора.
   — А как же «серые глаза» с выпечкой-нирваной? — поддел однажды друга Борис. — Кажется, твое «сэрдэнько» тогда тонуло?
   — Эх, старик, не к лицу мне оказался серый цвет! — вздохнул Сашка и задумчиво оглядел офисный потолок. — Не по Сеньке вышла шапка.
   — Мало сил приложил?
   — Ну да, — хмыкнул Попов. — Как говаривал Иваныч, обмок, як вовк, обвыс, як лыс, обмэрз, як пес — та всэ задурно.
   Борис вспомнил доброжелательную улыбку и теплый, аппетитно пахнущий пакет, врученный тогда юбиляру. Странно, но услышать такое от бывалого Сашки оказалось приятно.
   — Александр Семенович, звонит Георгий Рустамович! — раздался по громкой связи голос Татьяны.
   — Соедини!
   Попов изменился в мгновение: вздыхал и жаловался беспечный волокита — трубку снимал деловой производственник.
   Борис закурил. Дел еще до черта: заскочить к ребятам на завод, потом — в медицинский центр, а к восьми — кровь из носу — быть дома, должна подойти женщина по объявлению. Времени на быт не хватало совсем, и, осатанев от грязной посуды, нестираного белья и сухомятки, он выбросил в газету сигнал SOS: требуется пожилая женщина для ведения домашнего хозяйства. Три дня назад позвонила. Голос спокойный, немолодой, приятный. Учительница на пенсии. Договорились о встрече на сегодня.
   — Лады! — Попов энергично нажал на рычаг и достал сигарету.
   — Ну, что? Процент не увеличивает? — Борис погасил в пепельнице свой окурок.
   — Не-а! — пустил сизое колечко довольный «финансист».
   — И по-прежнему избегает встречи? Слушай, а тебе не кажется странным, что он ни разу не встречался со мной за весь год?
   — Не-а! — повторил Сашка и засуетился: — Старик, мне в налоговую надо. Ты на завод?
   Ответ не понравился, но настаивать на разъяснении не стал. Попов ведет финансы, Глебов — производство: каждый петух хорош на своем насесте. А причин сомневаться в Сашкиной порядочности — никаких. Друзья-партнеры попрощались с Танечкой и разъехались, каждый — по своим делам и оба — к общей цели.
   Без пятнадцати восемь Борис открывал ключом свою дверь. В спальне — бардак, в кухне — черт ногу сломит. Как кстати была бы эта пенсионерка! Ровно в восемь раздался звонок. Он резко поставил чашку на стол, на руку плеснуло кипятком. Черт! Дуя на обожженные пальцы, хозяин открыл дверь.
   — Добрый вечер! Вам еще нужна помощница по хозяйству? — Из-под рыжей челки насмешливо блестели зеленые глаза.
 
   Февраль, 55555003 год
   — Дорогие мои! Я собрал вас, чтобы успокоить, порадовать и поделиться планами. — Вересов сиял, как намазанный блин, но был сдержан. — Первое: съемочную группу никоим образом не должен волновать бардак в «Баррель». Убийство Баркудина — факт, конечно, неприятный, но не смертельный. Для нас! — поспешил уточнить Андрей Саныч под прокатившийся ехидный смешок. — Второе: появился новый спонсор, не хуже «Баррель». Подробности вам ни к чему, но Михаилу Яковлевичу, сумевшему за десять дней «откопать» новую жилу, можете выразить благодарность.
   Группа с восторгом забила в ладоши и заорала «Браво!». Режиссер дал минуту на проявление эмоций и продолжил:
   — Реакция понятна. Передам. И третье: через пару недель выезжаем в Крым, список — у директора.
   — Ур-р-ра!
   — Чепчики вверх прошу не бросать! — оборвал восторги Вересов. — Сроки сжатые, список ограничен. У меня — все. Ангелина, задержись!
   Народ, оживленно обсуждая новость о новом спонсоре и погоду в Крыму, потянулся к двери.
   — Андрей Саныч, я вся — в вашей власти! — Настроение отличное, вести — лучше не придумаешь. Отчего не пошутить?
   — Кокетка! Как Олег? Скоро на белы ноги станет?
   На бедного Грекова беды сыпались барабанной дробью. Только оклемался после перелома — воспаление легких прихватил. Несчастный Вересов устал хвататься за голову, но актера заменять не хотел — уж больно хорош. «Прорвемся! — успокаивал он Олега по телефону. — Выздоравливай и не волнуйся. Думай над ролью». А Олег и так уже все до атомов расколол. Сейчас пока идут съемки без него, но сколько это может продолжаться ?
   — Выздоравливает, спасается бегством от своей пневмонии, смазывает пятки.
   — Вживаешься в роль? — ухмыльнулся режиссер. — Поднабралась от своей героини словечек?
   — А то! — хвастливо задрала нос актриса.
   — А ты неплохо отработала вчера на съемочной площадке, — подергал за мочку своего уха Вересов. — Молодец!
   Молодец, что не стал ударять хвастунью по носу! Пруд пруди режиссеров, которым только дай унизить актера, заставить его почувствовать себя послушным придатком «гения»: дескать, всяк сверчок должен знать свой шесток.
   — Ну, бывай пока! Собирай чемодан в Крым.
   — Голому собраться — только подпоясаться, Андрей Саныч! — вконец осмелела прима.
   За рулем, по дороге к дому Ангелина мысленно еще раз прошла любовную сцену, за которую похвалил Вересов. В принципе она была совсем несложной. Бравый летчик, осколком прошлого зацепивший ее героиню, милый, бесхитростный, влюбленный, преданный — устоять после стольких лет трудно. В конце концов, Катерина — живая женщина, а не холодная статуя. Это-то сыграть проще пареной репы. Самое трудное — впереди, обольщаться не стоит.

Глава 9
Осень, 1992 год

   — Алло!
   — Примите телефонограмму. — Женский голос был механическим и безучастным, точно в трубке говорил робот. — Скучаю. Тчк. Думаю постоянно. Тчк. Стремлюсь всей душой. Тчк. Вышли Неаполя. Тчк. Нетерпением жду встречи. Тчк. Алексей.
   Чирикающие «тчк» хороводили веселой гурьбой и, разрывая чужую тоску, бойко впрыгивали по одному в ухо. За две недели, что прошли с той ночи, принятое сообщение было восьмым, и адресат узнал от безликих информаторов много интересного. Например, что порт приписки покинут всего десять дней назад, а командиру «Академика Карасева» уже не терпится увидеть вновь родные берега; что норд-вест для рейса минус, а зюйд-вест выходит плюсом; что в Стамбуле бросили якорь на двое суток, и капитан измаялся от тоски по своей любимой; что Босфор прошли без проблем, а самая большая проблема — тоска по Василинке; что в следующий рейс он обязательно возьмет (?) ее с собой. Информация, безусловно, была интересной и обогащала познания о мире, но не давала ответ на один, очень важный вопрос: как отнестись к этому шквалу чувств самому объекту? Казалось, смелый мореход превратился в юную гимназистку, потрясенную первым поцелуем и требующую вечной любви в обмен на жадное прикосновение к своим нетронутым губам. Трудно поверить, что такого красавца обделяли вниманием женщины. Еще сложнее представить, что он не влюблялся сам. Тогда с чего вдруг такая юношеская пылкость? Неужто так запала в душу красавица-москвичка? Так это весьма сомнительно: ее вид никогда не приводил мужчин в исступление и не выбивал почву из-под ног. Вряд ли что изменилось за последние годы. Тогда — что? Сексуальная совместимость? Факт, конечно, немаловажный и для взрослых людей, несомненно, приятный. Но не может же тело диктовать свою волю разуму! Немыслимо, чтобы человек в здравом уме разгуливал «без головы», руководствуясь ЦУ «снизу». «Разве? — Воскресла вдруг ехидная мыслишка. — А ты забыла, как потеряла голову, влюбившись в женатого Влада? Не будь ханжой, не лицемерь. Тебе ли не знать, что страсть, как правило, в разладе с разумом?» Утверждение, может, и спорное, но спорить не хотелось, и Васса молча проглотила пилюлю. Ожившая нахалка просто никак не хотела взять в толк, что прежней Вассы нет, а новая слишком иронична, чтобы верить в сказки. Прежняя нежилась в любви, расписывала дикторам тексты, а на досуге учила подруг уму-разуму — любящая, любимая, сильная, обласканная судьбой. Потом Фортуна взяла в руки обух и шарахнула им по голове. От смерти спасло чудо по имени Борис, что означает «борец за славу». За славу он сражался или нет — неизвестно, но бой за Вассу симпатичный физик выиграл. И она осталась жить. Новую Вассу объединяло с прежней только одно — сила. Но перед любовью хозяйка зажгла красный свет. Надолго, если не навсегда. Дескать, стой и не рыпайся, не бегай в поисках утраченных иллюзий. Да, ей нравится этот загорелый моряк с румянцем на щеках, со смешной дробной фамилией и мягким именем Алеша. И ей было действительно очень хорошо с ним той ночью. Но, как говорится, съел бы пирог, да в печи сжег — отлюбила. Поздно. Хотя за радость спасибо, за ласковые весточки — тоже. В конце концов, она не из камня. Вот только не живет сейчас — выживает. А в этом процессе места лирике нет.
   Васса поднялась со стула и двинула навстречу грядущему дню и новым заботам.
   Заботы не замедлили явиться в облике Феди-мента. Бравый страж закона выткался с большим перерывом — две недели ни слуху ни духу, как в воду канул. На что не преминула обратить внимание бдительная Анна Иванна.