Реальное училище Св. Павла было казенным и одновременно немецким, при лютеранской общине. Что властям предержащим казалось подозрительным. Поэтому последний, выпускной класс предписывалось окончить в ином училище, где русский, не немецкий дух. Кто знает, как бы сложилась судьба Льва, если бы ради аттестата ему не пришлось покидать Одессу и отправляться в седьмой класс училища в Николаеве… Кстати, в Николаев шестнадцатилетний Лев приехал возмужалым, но пока еще индифферентным к марксизму. Когда в 1895 году пресса сообщила о кончине Энгельса, Лев понятия не имел, о ком речь.
   Благодаря немецкой обстоятельности, замешанной на лютеранской дисциплине, Лев получил в училище Св. Павла блестящее образование и овладел языком философии, немецким. В младших классах немецкий преподавал сам директор Шваннебах. Основной курс читал Струве, честнейший человек, который страдал от неудач учеников, волновался, уговаривал. Преподавали в училище и французский. Фундаментально, с немецкой обстоятельностью обучали естественным наукам. Именно здесь Лев овладел тем знаменитым на весь мир подходом к труду, который иной цели, чем перфекционизм – совершенство любого процесса, – не признает. Вот почему, кстати, машиностроение – основа экономики Германии при всех ее режимах.
   Троцкий был первым образцом для подражания в классе. С тех пор он, как и все отличники, терпеть не мог троечников и недоучившихся выскочек. Иногда доходило до эпатажа. В период ожесточения борьбы вождей за власть, после смерти Ленина в 1924 году, Троцкий позволял себе на партийных ареопагах заниматься чтением немецкой и французской прессы. Возможно, в пику сопернику у Сталина в приемной раз и навсегда было заведено раскладывать ведущую мировую прессу. Будто в любой момент ждали возвращения с чужбины изгнанного и странствующего вождя.
   Еще учась в подготовительном классе, Лев открыл для себя театр – спектаклем «Назар Стодоля». Когда Лев приехал на первые каникулы, в Новом Буге его встретил на фургоне отец. Ночью, в степи, закутанный в бурку, сын пересказывал Бронштейну-старшему «Малороссийскую дию Тараса Шевченка» от первой до последней сцены в лицах. Драматизм отношений между людьми школьник испытал на себе в полной мере уже во втором классе. Одноклассники решили проучить жестокого, по их мнению, преподавателя французского. Прибегли к испытанному способу дружного подвывания, не разжимая губ. Хулиганская проделка завершилась расследованием у директора училища. Смелые гуртом, поодиночке на ковре его кабинета многие становились ябедами. Льва несправедливо выставили зачинщиком и исключили с правом возвращения в училище. Первый ученик в классе отлично сдал экзамены и перешел в третий класс. Он получил урок первого политического конфликта: завистники и доносчики на одном полюсе, отважные и гордые, с внутренним стержнем – на другом, а между ними зыбкая бесцельная и равнодушная масса, трясина, ни вашим, ни нашим, приспособленцы, слабые духом.
 
   Одесса открыла школьнику радость чтения, сделала из любознательного и мечтательного сельского мальчика профессионального книгонавта. В первых классах Лев зачитывался Пушкиным, Некрасовым, Салтыковым-Щедриным. В училище приобрел первый самостоятельный опыт издателя, основал рукописный журнал «Капля» и с энтузиазмом первопроходца помещал там свои стихи и рассказы на украинском. «Все, что в дальнейшем жизнь давала интересного, захватывающего, радостного или скорбного, было уже заключено в переживаниях чтения, как намек, как обещание, как осторожный и легкий набросок карандашом или акварелью».
   Любовь к художественной литературе была первой, но не единственной. Пытливый ум, который методично тренировали добросовестные преподаватели, носители германской обстоятельности, четкости, выверенности фразы, воспылал страстью к классической философии, обществознанию, высокой теории. Одним из первых таких произведений для юноши стала «Эристика, или Искусство побеждать в спорах» Шопенгауэра. Так, шаг за шагом постигал Троцкий вершины мировой литературы, учился у великих искусству обобщать явления жизни и формулировать собственные подходы. Александр Солженицын обратил как-то внимание на то, что годы пребывания в Одессе оставили Троцкого равнодушным к морю. Да, его влекли другие дали, пыль библиотечных полок была милее всего на свете. Вообще само восприятие Троцким природы, окружающей натуры, образов открывает в нем личность, как говорят, не от мира сего. Он предстает дервишем, шаманом, проповедником, в немалой мере носителем догм, он оторван как от природы, так и от самого человечества. Да, на трибуне он без труда завораживал на несколько часов кряду массы слушателей. Но при этом был не в состоянии объяснить то, что им было просто недоступно. Или же сам сомневался в провозглашаемых лозунгах?..
   Маленький горожанин Лев не отрывался от книг из-за неуемной тяги к знаниям. Ему не хватало времени побольше узнать, запомнить. Только на каникулах в Яновке он позволял себе транжирить время, мог проскакать верхом на гнедом жеребце до Бобринца, покрасоваться на улицах в назначенных одесским окулистом очках, грамотным, отличником, да еще и лихим наездником, и гордо вернуться домой.
   Когда со времен гражданской войны Троцкий превратился в страстного охотника и рыболова, яновская закалка помогала ему в многодневных походах. Школьником Лев уже ходил с отцом в поле на уборку озимой пшеницы, в кожаном поясе с медной бляхой и картузе с желтым сверкающим на солнце гербом. Отец брал у старшего косаря Архипа косу попробовать, «яка озима солома». Косит справно, режет низко-низко, ровно-ровно бреет. Лев замечал, как по-разному наблюдали работники за хозяином. Архип явно одобрительно, некоторые холодно, мол, хорошо ему свое для показу косить. Школьник помогал отцу со счетоводством, вел учет выданных работникам продуктов и денег. Обманов никто не допускал, но отец неизменно жестче сына толковал условия найма. Сын его сторону не принимал, бывало, ссорился и уходил из дому с книгой. Ему был чужд инстинкт приобретательства. От мелкобуржуазного жизненного уклада Яновки он отчалил резким толчком на всю жизнь. А суета торговой, разноплеменной, пестрой, крикливой Одессы навсегда останется в памяти у Льва как годы возмужания, освоения науки мыслить: «Мальчик не был лишен самокритики. Он был даже скорее придирчив к себе… Мысль о том, что нужно стать лучше, выше, начитаннее, все чаще щемила у него в груди. Он думал о назначении человека вообще и о своем в особенности».
   Вторая жена Троцкого Н. И. Седова (1882–1962) познакомилась с ним в Париже, где она, местный старожил, помогала обустроиться эмигранту. Первое ее желание состояло в том, чтобы поделиться своими впечатлениями от парижских достопримечательностей, показать красоту музеев. И после первых прогулок услышала в ответ о Париже: «Похож на Одессу, но Одесса лучше». Троцкий пояснял: «В сущности, это была борьба варвара за самосохранение. Я чувствовал, что для того, чтобы приблизиться к Парижу и охватить его по-настоящему, нужно слишком много расходовать себя. А у меня была своя область, очень требовательная и не допускавшая соперничества: революция».
   Льву запомнилось 20 октября 1894 года. На другой день отменили занятия, чему тихо радовались школьники. На входе швейцар препровождал всех в большой зал, где батюшка в золотых очках отслужил панихиду по Александру III. «Событие казалось громадным, – вспоминал Троцкий, – даже невероятным, но далеким, вроде землетрясения в чужой стране».
   Когда шестнадцатилетний Лев покидал Одессу, он и подумать не мог, что через два года его ожидает узилище, ссылка, что вот-вот придет конец размеренному ходу жизни отличника, который благодаря успешному отцу, крепкому и зажиточному роду не знал, что такое материальная нужда. Но высокообразованный благодаря семье Шпенцеров и добросовестным преподавателям немецкой школы юноша с пытливым умом наверняка осознавал и почувствовал атмосферу конца эпохи, конца столетия. Царская Одесса являла собой блестящую иллюстрацию неразрешимых противоречий, сопровождавших развитие экономики, общества и вековых монархических устоев, замешанных на отсталости и постыдных суевериях (вроде «тяжелого» понедельника или попа, который перешел дорогу). Там, в школе, Троцкий столкнулся однажды с извечной формулой раболепия, с которым он будет всю жизнь бороться. Он критически отозвался о директоре. Одноклассник возмущенно одернул его, потому что о директоре нельзя так говорить. Лев изумился: «Почему?» И удостоился назидания: «Да ведь он же начальник. Если начальник прикажет тебе на голове ходить, то ты обязан ходить, а не критиковать».
   Одесса, морской порт первостатейной важности, локомотив капитализма на юге империи, задыхалась от режима бездушия и чиновничьего формализма. В самом полицейском городе властвовал бывший контр-адмирал Павел Зеленый. Лев один раз слышал и видел его со спины: «Градоначальник стоял во весь рост в своем экипаже, хриплым голосом испускал на всю улицу ругательства и потрясал вперед кулаком». Однажды Павел Зеленый встретил в буфете знаменитого дрессировщика. Рявкнул: «Встать!» Артист невозмутимо остался сидеть. Градоначальник не унимался: «Ты, олух! Я – Зеленый!» Основатель «уголка Дурова» пообещал вступить в беседу, когда его визави созреет. Вечером на арену цирка Одессы выбежала зеленая свинья. Гастроли запретили. Школьные одесские годы воспитали во Льве оппозиционера: «Откуда? Из условий эпохи Александра III, из полицейского самоуправства, помещичьей эксплуатации, чиновничьего взяточничества, национальных ограничений, из несправедливостей в училище и на улице, из близких связей с крестьянскими мальчиками, прислугой, рабочими, из разговоров в мастерской, из гуманного духа в семье Шпенцера, из чтения стихов Некрасова и всяких других книг, изо всей вообще общественной атмосферы».

Николаев. 1896–1898. «Товарищи по саду». Первая любовь. Первый арест

   В 1896 году мыслящие люди в России очередной раз убедились в никчемности царизма. Празднование в мае в Москве коронации Николая II окончилось давкой среди собравшихся числом до полумиллиона на Ходынском поле. Тысячи людей погибли из-за бездарной и преступной организации торжеств, в том числе на основе банального казнокрадства, а императорская чета вечером отплясывала кадриль на балу у французского посла. Впрочем, править Романовым оставалось недолго. В том же 1896 году, после полицейской Одессы и немецкой интеллектуальной муштры, непрестанных споров о высоком в семье двоюродной сестры Лев Троцкий очутился в провинциальном Николаеве, в слабеньком бурсацкого уровня училище, куда мог и не ходить.
   Что делать, когда тебе семнадцать, ты самоуверен, уже научился расслабляться с папироской и парой пива? Влюбиться – это раз, а два – увлечься нелегальными и конспиративными, дающими выход максимализму и страсти к самоутверждению «новыми течениями». Лев завел дружбу с чехом Швиговским, ведь тот читает газеты на немецком, осведомлен о «народниках», марксистах и прочих, достает запрещенные книги. А главное, как садовник, живет в отдельном однокомнатном домике. Там собирается молодежь, иногда приходят вчерашние ссыльные, которых отпустили под полицейский надзор. Они, предтеча старых большевиков, которые в будущем немало поспособствуют низложению Троцкого, сыпали именами и кличками борцов за светлое будущее, воодушевленно и снисходительно делились былями и небылями о собственных подвигах. Наверное, атмосфера этих посиделок во главе с «бывалыми» была сродни тем бесконечным выяснениям отношений, которые сопутствуют копанию в делах забытых советских диссидентов и «шестидесятников». Как выразился бы сам Троцкий, от них идет «запах затхлости».
   Сама фигура Швиговского вызывает большие сомнения. Не успел его однокомнатный домик обрести славу подпольного центра, как его хозяин перебазировался в другой, пообширнее, сад с просторной избой. Места уже хватило для организации и проживания под его покровительством «коммуны» из шести-восьми «смутьянов». И все им сходило с рук, даже когда «коммунары» принялись агитировать единственного наемного рабочего в саду (других николаевских рабочих они попросту не знали). А каналья оказался «ряженым», жандармом, скрылся от непрошеных учителей с кипой их запрещенных книг. Правда, в разгроме созданной вскоре на месте кружка-коммуны подпольной структуры Троцкий обвинил некоего плотника, который сочинил на украинском думу о Карле Марксе, а потом выдал полиции всех, кто вместе с ним ее распевал.
   А пока в «секту» садовника и Льва влились его старший брат Александр, братья Соколовские, Григорий и Илья, будущий автор ехидных записок о вожде Г. Зив. Жили по-спартански, сами готовили еду, бродили по Николаеву в синих блузах, в соломенных брылях на голове и с черными посохами в руках. Илья впоследствии стал редактором «Одесских новостей», печатал в 1908–1912 годах Троцкого. Семья Соколовских – выходцы из Верхнеднепровска (где, кстати, в 1918 году родился первый секретарь ЦК КПУ в 1972–1989 годах В. В. Щербицкий) – уже давно обитала в Николаеве.
   В семье Соколовских, начиная с главы семейства, все как один отвергали существующий строй. Самой грамотной и просвещенной марксисткой была старшая дочь Александра Львовна. Она единственная из «товарищей по саду» читала Маркса, первый том «Капитала» (кстати, Маркса в России никто не запрещал, и его там издавали начиная с 1882 года). Александра стала первой любовью и женой Троцкого. Их первое свидание произошло во времена «коммуны». К неофиту с огромной копной непокорных вьющихся волос (при отсутствии хотя бы следа щетины на лице) подошла и протянула руку уверенная в себе, старше его на семь лет стройная девушка, с крепкой грудью, пышноволосая, полногубая, румянощекая, с серыми большими глазами. Лев предложил Саше прогуляться по магазинам и купить ей красивое платье. Соколовские жили бедно, а Лев хоть и отказался от помощи из Яновки, но подрабатывал репетитором николаевских недорослей, так что какие-то деньги у него имелись. Девушка поход за нарядом отвергла с ходу, и тогда Лев и Саша отправились в долгую прогулку, закончившуюся в большом сарае на отшибе, на душистом сене.
   С тех пор Лев скрепя сердце был вынужден смягчать направленность своих речей в садовом домике и перестал обзывать марксизм «надуманным учением лавочников и торгашей». Ведь поначалу он охотно обрушивался на Маркса, не прочитав у него ни строчки, исключая, как он рассказывал после 1917-го, рецензии легального марксиста Михайловского. Правда, современники предполагают, что Лев и Михайловского толком не читал. Тем временем Троцкий продолжал искать себя, иногда заявляя, что он социал-демократ, а иногда – что немарксист либо скромный слуга народа.
   В ноябре 1898 года Лев обратится к Саше из одесской тюрьмы: «Ты на меня с самого начала произвела хорошее впечатление, хотя я и был предубежден против тебя, так как знал, что ты строптивейшая марксистка». Девушка с нежными глазами и железным умом отвечала: «Любовь! Я чувствую ее неистовство! И это неистовство вызываешь во мне ты. С тех пор, как я поняла, что люблю тебя, ты в воображении предстаешь перед моими глазами, я смотрю на тебя, я слушаю тебя, я говорю тебе, что я люблю тебя».
   До января 1898 года, до первого своего ареста, Троцкий воплощал на практике свои теории бунта меньше года. В феврале 1897 года Россия забурлила, ее захлестнули студенческие манифестации. На волне всеобщих требований либеральных изменений Лев поделился с Григорием Соколовским: «Надо найти рабочих, никого не дожидаться, никого не спрашивать, а найти рабочих и начать». Увы, брат Саши знал одного пролетария, сторожа на бульваре. И хотя он давно покинул сторожку, там, на беду, оказалась какая-то незнакомая женщина, которая свела «коммунара» с кем-то еще… Соколовский со словами: «Вот это люди так люди!» прибежал к товарищу. Его глаза горели. На следующий день «коммунары», как водится на Руси, обмывали в трактире свою смычку с пролетариями под аккомпанемент музыкального автомата. А Лев Бронштейн наконец почувствовал себя настоящим конспиратором и вальяжно представился: «Львов». В материалах следствия насчитали около 30 нелегальных сходок в Лесках и Спасском урочище, указан адрес: ул. Мещанская, дом 33 (ныне Гражданская), где собирались у подпольщика и электротехника Мухина, который оборудовал квартиру сигнализацией на случай облавы. Мухин агитировал образно. «Мухин, худощавый, бородка клинышком, – писал Троцкий, – щурит лукаво умный левый глаз, глядит дружелюбно, но опасливо на мое безусое и безбородое лицо и обстоятельно, с лукавыми остановочками, разъясняет мне: «Евангелие для меня в этом деле, как крючок. Я с религии начинаю, а перевожу на жизнь. Я штундистам на днях на фасолях всю правду раскрыл». – «Как на фасолях?» – «Очень просто: кладу зерно на стол – вот это царь, кругом еще обкладываю зерна: это министры, архиереи, генералы, дальше – дворянство, купечество, а вот эти фасоли кучей – простой народ. Теперь спрашиваю: где царь? Он показывает в середку. Где министры? Показывает кругом. Как я ему сказал, так и он мне говорит. Ну, теперь постой, – говорит Иван Андреевич, – теперь погоди». Он вовсе закрывает левый глаз и делает паузу. Тут я, значит, рукой все эти фасоли и перемешал. А ну-ка покажи, где царь? Где министры? Да кто ж его, говорит, теперь узнает? Теперь его не найдешь… Вот то-то, говорю, и есть, что не найдешь, вот так, говорю, и надо все фасоли перемешать».
   Тогда в Николаеве на 92 тысячи населения приходилось около 8 тысяч заводских рабочих. На Николаевском судостроительном они хорошо зарабатывали, имели восьмичасовой рабочий день. К ним пришли революционеры и поманили в светлое грядущее. На ином рубеже приговоренной империи, близ Тифлиса, в 1898 году Коба тайно пробирался из семинарии в Мтацминда в маленький прислонившийся к скале домик, где его пламенным речам внимали рабочие железнодорожных мастерских. В феврале 1897 года Ленин получил первый приговор, ссылку в село Шушенское Енисейской губернии. А выпускник ташкентской гимназии Саша Керенский в 1899 году поступил в Санкт-Петербургский университет.
   
Конец бесплатного ознакомительного фрагмента