Алистер Маклин

Кукла на цепи



Глава 1


   – Через несколько минут мы совершим посадку в аэропорту Схипхол в Амстердаме, – медоточивый, монотонный голос голландской стюардессы был точь-в-точь таким же, как и на любой из множества европейских авиалиний. – Пристегните, пожалуйста, ремни и не курите. Надеемся, что полет был вам приятен, и уверены, что столь же приятным будет ваше пребывание в Амстердаме.
   Во время полета я перебросился несколькими словами с этой стюардессой. Красивая девушка, только излишне склонна к оптимизму. Увы, я не мог согласиться с ней, по крайней мере, в двух вещах: полет вовсе не был мне приятен и не предвиделось, чтобы я приятно провел время в Амстердаме. Ни один полет не доставлял мне удовольствия с тех пор, как два года назад двигатели ДС-8 отказали через считанные секунды после старта, что привело меня к двум открытиям: во-первых, лишенный тяги реактивный самолет склонен пропахивать всем корпусом бетон, а во-вторых, пластическая операция может быть очень продолжительной, очень болезненной, очень дорогой и не особенно успешной. Не ожидал я и приятного времяпрепровождения в Амстердаме, хотя это едва ли не прекраснейший город в мире, с самыми приветливыми жителями, каких только можно где-либо найти. Просто-напросто сама суть моих служебных путешествий за границу автоматически исключает какие бы то ни было удовольствия.
   Когда огромный ДС-8 линии КЛМ, – я не суеверен, любой самолет может свалиться с неба – пошел на посадку, я оглядел его салон. И заметил, что большинство пассажиров разделяют мое мнение о полетах как о совершеннейшем безумии; те, кто не проковыривали ногтями дыр в пластиковой обивке, сидели, откинувшись с преувеличенным безразличием, либо болтали с безмятежным, веселым оживлением мужественных людей, которые идут на смерть с шуткой на улыбающихся устах, – такие могут беззаботно махать рукой изумленным толпам, когда их повозка приближается к гильотине. Короче говоря, довольно симпатичный вид человеческой породы. Явно законопослушные. Определенно не преступники. Обыкновенные. Можно сказать, никакие…
   Хотя, возможно, это и несправедливо – то, что никакие. Если квалифицировать кого-либо по этой, пожалуй, нелестной оценке, нужна какая-то точка отсчета, чтобы обосновать подобное отношение. К несчастью для остальных пассажиров, в самолете находились две особы, рядом с которыми любой выглядел бы никак. Я оглянулся на эту пару, сидящую за три ряда от меня, по другую сторону прохода. Я не боялся привлечь к себе внимание, потому что большинство мужчин, сидевших от них в пределах видимости, собственно, только и делали, что пялили на них глаза.
   Почти всюду можно встретить двух девушек, сидящих рядом, но пришлось бы потратить лучшие годы жизни, чтобы найти еще двух таких, как эти. Одна с черными как вороново крыло волосами, другая – ослепительная платиновая блондинка, правда, одеты обе скромно, в мини-платья – брюнетка в белое, шелковое, блондинка в черное; обе к тому же наделены, сколько можно видеть, а видеть можно было немало, фигурами, которые ясно указывали, какого гигантского прогресса достигли избранные представительницы женского пола со времен Венеры Милосской. Кроме всего этого, они были удивительно красивы, но не той приторной и пустой красотой, которая выигрывает в конкурсе на титул, Мисс Вселенная: их лица были тонко очерчены, с чистыми чертами, несущими несомненный отпечаток мысли, благодаря чему останутся прекрасны даже через двадцать лет, в то время, как увядшие вчерашние Мисс Вселенные откажутся от неравного соперничества. Блондинка улыбнулась мне улыбкой одновременно игривой и вызывающей, но дружеской. Я послал ей безразличный взгляд, которому явно недоставало привлекательности, поскольку начинающему хирургу-косметологу, который надо мной трудился, не вполне удалось привести в согласие обе стороны лица, – тем не менее она мне улыбнулась. Брюнетка слегка подтолкнула свою подругу, которая, глянув на нее, скривилась и перестала улыбаться. Я отвел глаза.
   Мы были теперь в неполных двухстах ярдах от начала посадочной полосы, и, чтобы отвлечься от мысли, что шасси разлетится, едва лишь коснется бетона, я откинулся в кресле, прикрыл глаза и стал размышлять об обеих девушках. Я подумал, что сотрудников я подбираю не без учета некоторых эстетических аспектов жизни. Мэгги, брюнетка, к двадцати семи годам работала со мной уже пять лет. Незаурядно умна, методична, старательна, сдержанна, невозмутима, она почти никогда не совершала ошибок – в нашей профессии не бывает таких, кто никогда не ошибается. И, что важней, мы с Мэгги давно привязались друг к другу, а это чуть ли не самое главное там, где минутная утрата взаимного доверия и взаимосвязи может привести к непоправимым последствиям. Насколько мне, впрочем, известно, наше взаимное расположение не было и чрезмерным, что также могло обернуться трагически.
   Белинда, двадцатидвухлетняя блондинка, парижанка, полуфранцуженка-полуангличанка, выполняющая сейчас свое первое оперативное задание, была мне почти совсем неведома. Не загадка, просто незнакомое человеческое существо. Когда Сюрте выделяет кому-либо одного из своих агентов, а именно она выделила мне Белинду, личное дело этого агента составляется столь всесторонне, что ни один существенный факт его жизни или прошлого там не упомянут. Если я что и сумел вывести до сих пор из личных наблюдений, так разве лишь то, что Белинде решительно недоставало того почтения, если уж не безграничного восхищения, – которым молодые должны дарить старших, к тому же преуспевших в своей профессии, каковым в данном случае был именно я. Однако отличала ее та спокойная, предприимчивая точность, которая была куда важнее всех возражений, какие могли быть у работодателя к Белинде.
   Ни одна из девушек до сих пор не бывала в Голландии, что стало одной из главных причин их нынешнего путешествия вместе со мной. Кроме того, красивые девушки в нашей некрасивой профессии встречаются реже, чем меха в Конго, так что меньше привлекают к себе внимание наших подозрительных противников.
   ДС-8 коснулся земли, шасси уцелело, так что я открыл глаза и задумался о насущных делах. Дуклос. Джимми Дуклос ожидал меня на аэродроме Схипхол, и Джимми Дуклос должен был сообщить мне нечто важное и срочное. Слишком важное, чтобы пересылать обычным путем даже в зашифрованном виде; слишком срочное, чтобы уповать на услуги дипкурьера нашего посольства в Гааге. Я не задумывался о вероятном содержании этого сообщения – через пять минут с ним познакомлюсь. Там будет то, что я хотел. Источники информации Дуклоса были безукоризненны, сама информация всегда точна и абсолютно надежна. Джимми Дуклос не допускал ошибок, по крайней мере, такого рода.
   ДС-8 замедлил свой бег, и я уже видел крокодиловый рукав эластичного туннеля, тянущийся наискосок от главного здания, готовый присосаться к выходу из самолета, едва тот остановится. Я отстегнул пояс, встал, взглянул на Мэгги и Белинду без всякого выражения или признака знакомства и двинулся к выходу, когда самолет был еще в движении: поступок, к которому плохо относятся на авиалиниях, и служащие, и, уж конечно, остальные пассажиры, лица которых ясно выражали, что они оказались в присутствии заносчивого и вульгарного грубияна, который не может подождать на своем месте, как это делают все порядочные люди.
   Однако стюардесса улыбнулась мне. Впрочем, это не было признаком внимания к моей личности. Люди улыбаются другим людям, когда те внушают уважение или жалость или то и другое разом. Сколько ни путешествую самолетом – кроме тех случаев, когда отправляюсь в отпуск, что происходит примерно раз в пять лет, – непременно вручаю стюардессе небольшой запечатанный конверт для командира экипажа, а командир передает через нее ответное послание, состоящее из обильного вздора на тему абсолютного содействия в любых обстоятельствах, что, разумеется, вовсе ни к чему, разве что гарантирует безукоризненный и немедленно поданный обед или ужин, а также идеальное обслуживание в баре. Зато необходима другая привилегия, которой пользуются, как и я, несколько моих коллег, – дипломатическое освобождение от таможенного досмотра. Это ценно, ведь мой багаж обычно содержит несколько отлично действующих пистолетов, маленький, но продуманно составленный набор инструментов для взлома, а также несколько других приборов, к которым плохо относятся иммиграционные власти хорошо развитых стран.
   В самолете я никогда не держу при себе оружия: во-первых, спящий человек может случайно показать подмышечную кобуру соседу, вызвав массу ненужных волнений, а во-вторых, только безумец станет стрелять в тесном салоне современного самолета. Именно этим, кстати, объясняются ошеломляющие успехи угонщиков самолетов, поскольку последствия выстрела могут быть непоправимыми и для стрелка.
   Двери открылись, и я выпрыгнул в рукав из ребристой жести. Несколько рабочих аэродрома любезно посторонились, когда я проходил мимо, держа путь к другому его концу, выводящему в здание аэровокзала, к двум эскалаторам, переносящим пассажиров в иммиграционный зал, а также в обратном направлении.
   Возле движущегося снизу эскалатора спиною к нему стоял мужчина. Среднего роста, худощавый, в общем неприметный. Поравнявшись с ним, я увидел изборожденное морщинами смуглое лицо под темными волосами, холодные черные глаза и узкую щель там, где должен быть находиться рот, словом, далеко не тот тип, которого я хотел бы видеть в гостях у моей дочки. Но одет он был довольно прилично – в черный костюм и черный плащ и, хотя это и не критерий приличия, держал в руке большую и, видимо, новехонькую летную сумку.
   Впрочем, какое мне дело до предполагаемых претендентов на руку несуществующей дочки? На эскалаторе, ведущем в зал аэровокзала, были четверо, и первого из них, высокого, худого, одетого в серое, мужчину, с тонкими усиками и всеми внешними приметами преуспевающего бухгалтера, я узнал сразу. Джимми Дуклос. Первая мысль: он должен считать свою информацию действительно важной и срочной, коль скоро явился сюда, чтобы меня встретить. Вторая: ему пришлось подделать полицейский пропуск, чтобы проникнуть так глубоко в аэровокзал, что, впрочем, выглядело логичным, ведь если бы проводились соревнования фальсификаторов, он наверняка стал бы чемпионом. Третья: было бы любезно дружески помахать ему рукой и улыбнуться – я так и сделал. Он ответил мне тем же. Улыбка его длилась едва ли секунду и почти тотчас застыла, сменившись выражением совершенного ужаса. Тогда я заметил, скорее подсознательно, что взгляд Дуклоса чуть передвинулся.
   Я быстро обернулся. Смуглый мужчина в черной одежде уже повернулся на сто восемьдесят градусов, и стоял лицом к эскалатору, сумка его, только что бывшая в руке, оказалась странно высоко под мышкой.
   Все еще не соображая, что происходит, я инстинктивно среагировал и изготовился к прыжку. Но если мне понадобилась целая долгая секунда, мужчина немедленно – мгновенно, едва я двинулся с места, резко сделал четверть оборота и рубанул меня в солнечное сплетение краем своей сумки.
   Обычно такие сумки мягки и податливы. Эта была не такой. Я никогда не попадал под удар копра для вбивания свай и вовсе к этому не стремлюсь, но теперь имею некоторое понятие об этом ощущении. Эффект получился примерно такой же. Рухнув на пол, как если бы гигантская рука подломила мне ноги, я остался неподвижен. Однако сознание ничуть не затуманилось: я видел, слышал, мог даже до некоторой степени оценивать происходящее вокруг. Но не мог даже извиваться, в чем в этот миг испытывал исключительную потребность. Мне приходилось слышать о шоках, парализующих сознание, теперь довелось узнать шок, полностью парализующий тело.
   Все происходило до смешного медленно. Дуклос отчаянно огляделся, но с эскалатора было не уйти. Бежать вверх мешали трое мужчин, стоящих за спиной: до меня не сразу дошло, что эти трое, казавшиеся не посвященными в происходящее, были сообщниками человека в черном и их делом было задержать Дуклоса и не оставить ему иного выбора, кроме движения вниз, навстречу смерти. Это была самая хладнокровная расправа, какую мне только доводилось видеть, хотя в своей жизни я вдоволь наслушался жутких историй на эту тему.
   Взгляд мой сохранил способность двигаться, и я воспользовался этим: взглянул на летную сумку. С одного конца из нее торчал дырчатый, как дуршлаг, цилиндр глушителя. Вот чему я был обязан своим временным параличом, оставалось надеяться, что временным, ведь если принять во внимание силу удара, можно было только дивиться, что меня не переломило пополам. В лице человека в черном не было ни удовлетворения, ни напряжения, просто спокойная уверенность профессионала. Где-то чей-то бесстрастный голос сообщил о посадке КЛМ-132 из Лондона-самолета, которым мы прибыли. И мне туманно и некстати подумалось, что никогда не забуду номера этого рейса, хотя какой тут рейс ни выбирай, случилось бы то же самое, потому что Дуклос должен умереть прежде, чем увидится со мной. Я снова перевел взгляд на Джимми Дуклоса; у него было лицо человека, приговоренного к смерти. Со спокойным отчаянием он сунул руку за пазуху и выхватил револьвер, но, чуть опередив, трое мужчин за его спиной упали на ступеньки, тотчас раздался приглушенный хлопок, и на левой стороне его плаща появилась дырка. Он конвульсивно дернулся, согнулся и упал лицом вниз, эскалатор понес его тело в зал и бросил прямо на меня.
   Действительно ли моя полная беспомощность в эти несколько секунд, предшествовавших смерти Дуклоса, была следствием настоящего физического паралича – или парализовала меня неотвратимость его гибели? Впрочем, я был безоружен и все равно ничего не мог сделать. Но вот что любопытно: прикосновение его мертвого тела подействовало на меня оживляюще.
   Трудно назвать это чудесным исцелением. Меня охватила волна тошноты, а по мере того, как проходил шок от удара, живот заболел не на шутку. Сильно болел и лоб, – падая, я, верно, ударился головой об пол. Все же власть над мышцами до некоторой степени вернулась, так что я осторожно поднялся на ноги – осторожно, потому что сильно кружилась голова и я мог снова оказаться на полу. Зал плыл перед глазами и я убедился, что не особенно хорошо вижу, значит от ушиба головы повредилось зрение, что было странно: пока я лежал, зрение вроде бы действовало отменно. А потом сообразил, что просто веки от чего-то склеились, провел по ним рукой и обнаружил причину: кровь. Много крови, как мне показалось. Она втекала из ранки под волосами. Приветствуем вас в Амстердаме, подумал я и достал платок, дважды провел им по глазам – и зрение снова стало стопроцентным.
   Все эти события от начала до конца никак не могли длиться больше десятка секунд, но, как всегда бывает в подобных случаях, уже клубилась вокруг встревоженная толпа. Чья-то внезапная смерть для людей, что открытая банка меда для пчел. И то и другое немедленно стягивает внушительное количество любопытствующих с мест, которые только что казались лишенными всяческой жизни. Я не обратил на них внимания, равно как и на Дуклоса. Я уже ничего не мог для него сделать, как и он для меня. Обыск ничего бы не дал: как все хорошие агенты, Дуклос никогда не заносил ничего стоящего на бумагу или магнитофонную ленту, а прятал в своей весьма вместительной памяти.
   Смуглый убийца за это время, должно быть, уже скрылся.
   Разве что глубоко укоренившийся инстинкт осторожности заставил меня оглядеть иммиграционный зал, чтобы удостовериться, что он действительно исчез.
   Но он был еще здесь, в двух третях пути через зал и беззаботно шагал по эскалатору к выходу, небрежно покачивая авиасумкой, будто и понятия не имел о переполохе, который вызвал. Я даже засомневался, он ли это, настолько не укладывалось у меня в голове то, что произошло с его походкой, но я тут же сообразил, что именно так и выглядит бегство профессионала. Профессиональный карманник в Эскот, только что избавивший от бумажника стоящего рядом джентльмена в сером цилиндре, не бросится сломя голову в толпу под крики «Держи вора!», а скорее поинтересуется у своей жертвы видами на следующий заезд. Небрежная беззаботность, полная естественность – вот как это делают профессиональные преступники. Именно так вел себя смуглый мужчина. Ведь я-то был единственным свидетелем его действий – только теперь, слишком поздно, стала мне ясна и роль тех троих мужчин в убийстве Дуклоса. Они были среди людей, толпящихся около убитого, но ни я, ни кто-либо другой не мог бы им ничего инкриминировать. А убийца был уверен, что оставил меня в таком состоянии, в каком я еще долго не смогу причинить ему никаких хлопот. Я пустился за ним.
   Моя погоня отнюдь не выглядела эффектной. Я был слаб, оглушен, а живот так болел, что не давал выпрямиться, и этот зигзагообразный бег по эскалатору с наклоном вперед градусов на тридцать вполне соответствовал впечатлению, какое произвел бы страдающий прострелом девяностолетний старец, бегущий бог знает куда и зачем.
   Когда я был посредине лестницы, а смуглый мужчина уже почти в конце, инстинкт или топот заставил его обернуться с той же самой кошачьей быстротой, какую он выказал, свалив меня с ног несколько секунд назад. Его левая рука тут же вздернула сумку вверх, а правая нырнула в нее. Стало очевидно, что случившееся с Дуклосом случится и со мной: эскалатор вынес бы меня, вернее то, что от меня осталось, наверх, и это было бы довольно позорной смертью.
   Мельком подумалось, что за безумие побудило меня, безоружного, преследовать убийцу, у которого пистолет с глушителем, и я уже собирался упасть плашмя на ступеньки, как заметил, что глушитель дрогнул и немигающие глаза смуглого мужчины передвинулись немного влево. Пренебрегая опасностью получить пулю в затылок, я оглянулся.
   Люди, столпившиеся вокруг Дуклоса, перенесли свое любопытство с него на нас. По-видимому, мой бег по эскалатору смахивал на припадок безумия, потому что их лица выражали ошеломление, и не было в них намека на понимание происходящего. Зато полное понимание и холодную решимость выражали лица трех мужчин, которые недавно следовали за Дуклосом, провожая его на смерть. Они быстро шли за мной, несомненно, намереваясь проделать то же самое.
   Услышав за спиной приглушенный вскрик, я снова обернулся. Движущаяся лента достигла конца, что, видимо, застигло врасплох смуглого мужчину, потому что он пошатнулся, силясь сохранить равновесие. Он повернулся и побежал. Убийство человека на виду у множества свидетелей было бы чем-то совершенно иным, чем убийство при единственном, одиноком свидетеле, хотя меня не покидала уверенность, что он пошел бы и на это, если бы счел необходимым, – и черт с ними, со свидетелями! Размышления о причинах его бегства я отложил на потом, а пока – снова побежал, на сей раз куда более решительно, уже, пожалуй, как семидесятилетний бодрячок.
   Смуглый мужчина помчался прямо через иммиграционный зал к вящему недоумению и растерянности чиновников, поскольку никак не предусмотрено, чтобы люди бегали через иммиграционный зал, напротив, они обязаны задержаться, предъявить паспорта, дать краткие сведения о себе, для чего, собственно, и предназначены подобные залы. Но когда пришла моя очередь пересечь это пространство, бесцеремонность первого бегуна в сочетании с моим шатким, спотыкающимся стилем бега и окровавленным лицом привели чиновников в чувство и подсказали им, что тут что-то не в порядке. Двое из них попытались задержать меня, но я протиснулся между ними – потом, в рапорте, они не написали «протиснулся», а прибегли к другому определению – и выбежал через двери, которые только что миновал смуглый мужчина.
   Вернее сказать, попытался выбежать, потому что эти проклятые двери были заблокированы особой, которая в этот момент входила в них. Девушка-это все, на что хватило времени и охоты у моей зрительной памяти, – просто какая-то девушка. Я уклонился вправо, она влево, я-влево, она-вправо. Стоп! Такое можно видеть почти ежеминутно на любом городском тротуаре, когда двое чрезмерно воспитанных людей, желая пропустить друг друга, сдвигаются в сторону с такой готовностью, что им никак не удается разойтись.
   Как всякий человек, я искренне восхищаюсь хорошо исполняемыми па-де-де, но сейчас я озверел и после нескольких бесплодных скачков заорал: "С дороги, черт побери!” – и, схватив девушку за плечи, резко оттолкнул ее в сторону. Показалось, что слышу хруст и крик боли, но я не обратил на это внимания: вернуться и извиниться можно было попозже.
   Я вернулся скорее, чем ожидал. Девушка стоила мне всего, нескольких секунд, но их оказалось более чем достаточно смуглому мужчине. Когда я добрался до главного зала, его уже и след простыл: среди сотен бесцельно слоняющихся людей было бы трудно высмотреть даже индейского вождя в полном парадном уборе. И разумеется, не было никакого смысла поднимать по тревоге аэродромную службу безопасности, потому что прежде чем она что-либо предпримет, убийца будет уже на полпути к Амстердаму; и даже если бы удалось немедленно принять все необходимые меры, шансов поймать его не оставалось. Это был высококвалифицированный профессионал, а у таких людей всегда большой выбор путей к отступлению. Так что я возвратился сразу же потяжелевшим шагом, на какой теперь только и был способен. Голова болела от малейшего движения, но, в сравнении с болью в животе, жаловаться на голову было просто неуместно.
   Самочувствие было ужасным, и его нисколько не улучшило созерцание в зеркале моей бледной и вымазанной кровью физиономии. На месте моих недавних балетных движений двое рослых мужчин в мундирах с кобурами решительно схватили меня за руки.
   – Не того хватаете, – сообщил я им тоскливо, – так что будьте любезны убрать свои грязные лапы и дайте мне передохнуть.
   Поколебавшись и переглянувшись, они все же отпустили меня и отодвинулись почти на целых пять сантиметров. Я глянул на девушку, с которой мягко разговаривал какой-то, по-видимому, очень важный чиновник аэропорта в гражданском. Глаза у меня болели почти так же, как голова, и на девушку смотреть было легче, чем на мужчину рядом с ней.
   На ней было добротное темное платье и темный плащ, а под горлом виднелся белый завернутый ворот свитера. На вид ей было двадцать с небольшим. Темные волосы, карие глаза, почти греческие черты и оливковый оттенок кожи ясно указывали, что происходит она не из этих краев. Если поставить ее рядом с Мэгги и Белиндой, пришлось бы потратить не только лучшие годы жизни, но и большинство преклонных лет, чтобы найти другую такую троицу, хотя, понятно, в данный момент девушка выглядела не лучшим образом. Лицо ее оставалось пепельным, а большой белый носовой платок, вероятно, пожертвованный стоящим перед ней мужчиной, был перепачкан кровью, сочившейся из распухающей на глазах ссадины чуть ниже левого виска.
   – Боже милостивый! – вздохнул я сокрушенно и вполне искренне, ибо никогда не одобрял людей; наносящих вред произведениям искусства. – Это моя работа?
   – С чего вы взяли? – голос ее был низким и хриплым, но, возможно, и этому я был виной. – Я порезалась нынче утром, когда брила бороду.
   – Мне очень жаль. Видите ли, я преследовал человека, который только что совершил убийство, а вы загородили мне дорогу. Боюсь, теперь его уже не поймать.
   – Моя фамилия Шредер. Я здесь работаю. – Стоящему рядом с девушкой типу было за пятьдесят, он выглядел уверенным в себе и довольно ладным малым, но, видимо, ощущал в происходящем нечто умаляющее его значение и достоинство – чувство, которое неизвестно почему часто посещает людей, занимающих высокое и ответственное положение. – Нас информировали об этом убийстве. Это прискорбно, очень прискорбно. И надо же, чтобы это произошло в аэропорту Схипхол.
   – Разделяю ваше огорчение, – согласился я. – Надеюсь, убитому стыдно за себя.
   – Такие речи ни к чему, – резко сказал Шредер. – Вы не могли бы опознать покойного?
   – Каким образом, черт побери? Я только что с самолета. Можете спросить стюардессу, – командира, кучу людей, которые были на борту КЛМ-132 из Лондона, прибытие в 15.15, – я глянул на часы. – Боже мой, всего шесть минут назад.
   – Гм… А не приходило ли вам в голову, господин…
   – Шерман.
   – Не приходило ли вам в голову, господин Шерман, что нормальные люди не бросаются в погоню за вооруженным убийцей?
   – А может, я ненормальный.
   – А может, у вас тоже есть оружие?
   – Я расстегнул пиджак и широко распахнул его полы.
   – Вы… случайно… не опознали убийцу?
   – Нет. – Однако, подумал я, никогда его не забуду. Я повернулся к девушке: – Не могу ли я задать вам один вопрос, мисс…
   – Лимэй, – коротко вставил Шредер.
   – Не опознали ли вы убийцу? Вы должны были хорошо его разглядеть. Бегущие люди всегда обращают на себя внимание.
   – А откуда бы мне его знать?
   Вовсе не пытаясь быть таким хитрым, как Шредер, я спросил: – Вы не хотели бы бросить взгляд на убитого? Быть может, вы узнаете его? Она вздрогнула и покачала головой. Я оставался по-прежнему простодушен:
   – Вы ждете, кого-то?
   – Не понимаю…
   – Но ведь вы стояли у выхода.
   Она снова покачала головой. Если прекрасная девушка может выглядеть жутко, то именно так она и выглядела.
   – А зачем же вы сюда пришли? Для осмотра достопримечательностей? Мне – кажется, иммиграционный зал Схипхола не самое привлекательное место в Амстердаме.
   – Довольно, – голос Шредера стал жестким. – Ваши вопросы бессмысленны, а эта девушка явно потрясена. – Он бросил мне суровый взгляд, чтобы напомнить, что именно я несу всю ответственность за это. – Допросы – дело полицейских.