– Это для Сантьяго Назара, – сказала ей мать. – Мне сказали, ты пригласила его позавтракать.
   – Убери, – сказала сестра.
   И рассказала новость матери. "Но она как будто бы уже знала заранее, – сказала мне Марго. – Так всегда случалось: бывает, начинаешь что-то рассказывать и не успеешь дойти до середины, а она уже знает, в чём дело". Эта страшное известие до последнего момента оставалась тайной за семью печатями для моей матери. Сантьяго Назара назвали в её честь, вдобавок она была его крёстной, но состояла также в кровном родстве и с Пурисимой Викарио, матерью опозоренной невесты.
   Однако, едва услыхав новость, она тотчас же надела туфли на каблуках и парадную мантилью, в которой выходила только для визитов соболезнования. Мой отец, слышавший всё из постели, вышел в столовую в пижаме и встревоженно спросил, куда она собирается.
   – Предупредить куму Пласиду, – отвечала мать. – Нечестно, что она одна не знает, что её сына собираются убить.
   – Мы с Викарио в таком же родстве как и с ней, – заметил отец.
   – Всегда надо быть на стороне жертвы.
   Из своих комнат один за другим выбежали мои младшие братья. Самые маленькие, затронутые ощущением трагедии, расплакались. Моя мать первый и единственный раз в жизни не обратила внимания ни на них, ни на своего мужа.
   – Погоди, я оденусь, – сказал отец.
   Она уже была за порогом. Мой братишка Хайме, которому не было тогда и семи лет, единственный успел одеться, чтобы идти в школу.
   – Ступай ты с ней, – велел отец.
   Хайме побежал вслед за матерью, не понимая, ни что происходит, ни куда они идут, и уцепился за её руку. "Она шла, разговаривая сама с собой", – рассказывал мне Хайме. "Негодяи, – шептала она чуть слышно, – подлые твари, ни на что они не способны кроме мерзостей". Она даже не отдавала себе отчёта в том, что ведёт за руку ребёнка. "Можно было подумать, что я рехнулась, – говорила мне мать. – Единственное, что я помню – это шум толпы в отдалении, как будто свадебное гулянье началось снова, и что все бежали в сторону площади". Она ускорила шаг, с решительностью, на которую была способна, если речь шла о жизни и смерти, но в этот миг кто-то, бежавший навстречу, увидев её растерянность, решил проявить сочувствие:
   – Не спешите, Луиса-Сантьяга, – крикнул он на ходу. – Его уже убили.
 
***
Байардо Сан-Роман, человек, вернувший родителям свою жену, появился впервые в августе предыдущего года: за шесть месяцев до свадьбы. Он приплыл на еженедельном пароходе, имея при себе две седельные сумки, расшитые серебром, под стать пряжкам ремня и замысловатой отделке сапог. Был он лет тридцати, скрытых моложавостью облика: у него была тонкая талия новильеро, золотистые глаза и смуглая кожа, словно прогретая медленным пламенем, в которое подбросили селитры. Одет Байардо был в короткую куртку и очень узкие брюки из хромовой кожи и перчатки овечьей кожи того же цвета. Магдалена Оливер плыла с Байардо на одном пароходе и всю дорогу не могла оторвать от него взгляда. "Выглядел он педерастом, – рассказывала Магдалена, – а жаль: так и хотелось окунуть его в сливочное масло и проглотить живьём". Она была не единственной, кто так подумал, но не была и последней из тех, кто понял, что Байардо Сан-Роман не тот человек, чтобы разобраться в нём с первого взгляда.
В конце августа мать прислала мне в школу письмо, в котором между прочим говорилось: "Приехал очень странный человек". В следующем письме значилось: "Странного человека зовут Байардо Сан-Роман, и все говорят, что он обаятельный, но я его не видела". Никто так и не узнал, зачем он приехал. Кому-то, кто не удержался и спросил его об этом незадолго до свадьбы, он ответил: "Я ездил из города в город, искал, на ком бы жениться". Это могло быть и правдой, но с тем же успехом Байардо Сан-Роман мог сказать что угодно ещё, поскольку в слова служили ему скорее для того, чтобы скрывать свои мысли.
Вечером по приезде в кинозале он дал понять, что является инженером-железнодорожником, и говорил о необходимости построить железную дорогу, чтобы наш городок стал независим от капризов реки. Днём позже ему понадобилось послать телеграмму, и он сам передал её ключом, научив вдобавок телеграфиста способу дольше использовать батареи. С той же уверенностью он беседовал о тропических лихорадках с военным врачом, приехавшим к нам как раз тогда для производства рекрутского набора. Ему нравились длинные шумные праздники, но пил он умеючи, разнимал ссоры и не допускал драк и шулерства .Однажды в воскресенье после мессы он бросил вызов искусным пловцам, которых у нас было немало, и оставил позади лучших, за двадцать взмахов переплыв реку туда и обратно. Мать рассказала мне об этом в письме и добавила характерное для себя замечание: "Да и в золоте он, похоже, просто купается". Это отвечало расхожему мнению о нём, как о человеке, который не только всё умеет и умеет хорошо, но и располагает неограниченными средствами.
Моя мать окончательно одобрила его в своём октябрьском письме. "Все его очень любят, – писала она, – за честность и добродушие, а в прошлое воскресенье он причастился, преклонив колени, и прослушал латинскую мессу". В те времена не разрешалось принимать причастие стоя, и службы велись только на латыни, но моя мать обычно делала такого рода поверхностные уточнения, когда хотела проникнуть в суть вещей. Однако после этого одобрительного вердикта я получил два письма, в которых ничего не было сказано о Байардо Сан-Романе, даже когда стало широко известно, что он хочет жениться на Анхеле Викарио.
Лишь много позже злосчастной свадьбы мать призналась мне, что познакомилась с Байардо Сан-Романом, когда было уже поздно исправлять октябрьское письмо, и что его золотистые глаза потрясли и напугали её. "Он показался мне похожим на дьявола, – сказала она, – но ведь ты сам говорил, что такие вещи нельзя доверять бумаге".
Я познакомился с Байардо немного позже неё, на рождественских каникулах ,и не нашёл его таким странным, как о нём говорили. Он и вправду показался мне привлекательным, но далёким от идеального образа, нарисованного Магдаленой Оливер. По мне, так он выглядел серьёзнее, чем можно было решить по его выходкам, и был полон внутреннего напряжения, с трудом скрываемого чрезмерной любезностью. Но, прежде всего, он показался мне очень печальным человеком. К тому времени они с Анхелой Викарио уже были официально помолвлены.
Точно установить, как они познакомились, так никогда и не удалось. Хозяйка холостяцкого пансиона, где жил Байардо Сан-Роман, рассказывала, что как-то раз в конце сентября тот отдыхал в качалке во время сиесты, когда через площадь с корзинами искусственных цветов прошли Анхела Викарио и её мать. Байардо наполовину проснулся, увидел двух женщин, одетых в беспощадный траур, казавшихся единственными живыми существами среди знойного послеполуденного марева, и спросил про молодую. Хозяйка рассказала ему, что ту зовут Анхелой Викарио и что она младшая дочь сопровождающей её дамы. Байардо проводил женщин взглядом до конца площади. "Славное у неё имя", – заметил он.
Затем снова откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, промолвив: "Когда проснусь, напомните мне, что я собираюсь на ней жениться".
Анхела Викарио рассказала мне, что слышала про этот случай от хозяйки пансиона ещё до того, как Байардо Сан-Роман объяснился ей в любви. "Я очень испугалась", – сказала мне Анхела. Трое из тогдашних жильцов пансиона подтвердили, что случай имел место, остальные четверо точно не помнили. Но все версии сходились на том, что Байардо Сан-Роман и Анхела Викарио впервые встретились во время национального праздника в октябре, когда Анхеле было поручено объявлять выигрышные номера благотворительной лотереи. Байардо Сан-Роман подошёл к барабану, встал справа от стола с призами, глядя на томную барышню, от головы до пят закутанную в траурные одежды, и спросил, сколько стоит патефон с перламутровой инкрустацией – главная ярмарочная приманка. Та отвечала, что патефон не для продажи, а только для розыгрыша. "Так ещё лучше. Проще, да и дешевле", – сказал Байардо.
Анхела призналась мне, что Байардо удалось её удивить, но по причинам, противоположным любви. "Я ненавидела заносчивых людей, но таких замашек никогда не встречала. Я ещё подумала, что он не из наших". Её досада лишь усилилась, когда на зависть всем объявили счастливого обладателя патефона, и им действительно оказался Байардо Сан-Роман. Она представить себе не могла, что он, ради того лишь, чтобы произвести на неё впечатление, скупил все номера лотереи.
В тот вечер, вернувшись домой, Анхела Викарио нашла там патефон, завёрнутый в подарочную бумагу, перевязанный лентой из органди. "Я так и не выяснила, как он узнал, что это был мой день рождения", – рассказывала Анхела. Ей стоило труда убедить родителей в том, что она не давала Байардо Сан-Роману ни малейшего повода делать ей такой подарок, тем более таким образом, что это ни для кого не прошло незамеченным. Братья же Анхелы, Педро и Пабло повезли патефон обратно в гостиницу прежнему владельцу с таким шумом, что не было никого, кто видел бы, как патефон прислали в подарок, и никого, кто бы не видел, как подарок возвращали.
Единственным, чего не приняла во внимание семья, было неотразимое обаяние Байардо Сан-Романа. Близнецы появились дома лишь на рассвете следующего дня пьяными в дым, снова таща с собой патефон и в придачу – Байардо Сан-Романа, чтобы продолжить гульбу.
Анхела Викарио была младшей дочерью в бедной семье. Её отец, Понсио Викарио был из бедных ювелиров и сгубил своё зрение над золотыми безделицами, стараясь сохранить репутацию мастерской. Пурисима дель Кармен, её мать, была школьной учительницей пока окончательно и бесповоротно не вышла замуж. Её смиренный и даже забитый вид хорошо скрывал непреклонность характера. "Она была похожа на монахиню", – вспоминала Мерседес Барча. Пурисима с такой жертвенностью посвятила себя мужу и воспитанию детей, что порой можно было забыть о её существовании. Две старшие дочери вышли замуж очень поздно. Кроме близнецов была ещё средняя дочь, умершая от лихорадки; носить траур по ней семья продолжала и через два года после смерти – облегчённый в доме, но строгий на улице. Братьев Викарио растили мужчинами. Сестёр готовили к замужеству. Они вышивали на пяльцах, шили на машинке, плели кружева, стирали и гладили, умели делать искусственные цветы, печь пирожные и сочинять свадебные приглашения. В отличие от своих молодых современниц, предавших забвению культ смерти, все четыре сестры были мастерицами древнего искусства ухаживать за больными, утешать умирающих и обряжать усопших. Единственным, что ставила им в упрёк моя мать, была привычка причёсываться перед сном. "Девушки, – говорила она, – не причёсывайтесь на ночь, чтобы не тонули моряки". За исключением этого недостатка, по её мнению, не было девушек, воспитанных лучше. "Они совершенство, – слышал я часто от неё. – Любой мужчина будет счастлив с ними, потому что они воспитаны так, чтобы страдать всю жизнь". Однако мужьям двух старших сестёр было сложно преодолеть их оборону, поскольку они всегда и всюду ходили вместе, устраивали вечеринки с танцами, на которые приглашались одни женщины, и были склонны подозревать мужчин в неблаговидных намерениях.
Анхела Викарио была самой красивой из четырёх сестёр, и моя мать говорила, что родилась она как великие королевы прошлого – с пуповиной, обёрнутой вокруг шеи. Но её облик был смиренным, а робость и боязливость указывали на неясное будущее. Я видел её год за годом, приезжая на рождественские каникулы, и каждый раз Анхела казалась всё более и более незаметной и блёклой в окне своего дома, у которого она сидела, мастеря искусственные цветы и напевая вальсы с незамужними соседками. "Она сама как бумажный цветочек, – говорил мне Сантьяго Назар, – твоя дурочка-кузина". Однажды, незадолго до того, как Анхела надела траур по сестре, я впервые встретил её на улице в дамском платье с завитыми волосами, и едва смог поверить, что это была именно она. Но это видение было мимолётным: её душевная вялость с годами только возрастала. И когда Байардо Сан-Роман захотел на ней жениться, многие решили, что чужак решил вероломно подшутить.
Семья Анхелы не только не приняла предложения всерьёз, но даже стала насмехаться. За исключением Пурисимы Викарио, которая поставила Байардо Сан-Роману условием удостоверить свою личность. До тех пор о нём ничего не было известно. Для нас его история начиналась с момента, когда он сошёл с парохода, разряженный как актёр; а он был так скрытен во всём, что касалось его происхождения, что самые дикие предположения не казались невероятными. Заговорили о том, что он был главарём банды, разорявшей селенья и сеявшей ужас в Касанаре; что он беглый каторжник из Кайенны, и что его видели в Фернамбуко, где он зарабатывал на жизнь трюками пары дрессированных медведей; что он нашёл остатки испанского галиона, гружённого золотом, в Проливе Ветров. Байардо Сан-Роман положил конец домыслам самым простым способом: привёз свою семью в полном составе.
Семья была из четырёх человек: отца, матери и двух заполошных сестёр. Они прибыли на "Форде" модели "Т" с правительственными номерами, чей клаксон взбудоражил улицы городка в одиннадцать утра. Мать, Альберта Симонс, громадная мулатка с Кюрасао, всё ещё мешала кастильскую речь с папьяменто; в молодости она была объявлена первой из двухсот лучших красавиц Антильских островов. Перезрелые сёстры напоминали двух беспокойных кобылиц. Но главным козырем был отец: генерал Петронио Сан-Роман, герой гражданских войн минувшего века, один из славнейших деятелей консервативного режима, обративший в бегство полковника Аурелиано Буэндию в сражении при Тукуринке. Моя мать была единственной, кто не пошёл с ним поздороваться, узнав, кто он. "Мне казалось, что это очень хорошо, что они женятся. Но это одно дело, а другое дело – подать руку человеку, который велел стрелять в спину Херинельдо Маркесу", – объясняла она. Как только генерал высунулся в окно автомобиля, чтобы помахать горожанам своей белой шляпой, его узнали, благодаря портретам. На нём был льняной костюм соломенного цвета, сафьянные ботинки со шнурками крест-накрест и двойной лорнет, державшийся на переносице золотыми зажимами, прикреплёнными к часовой цепочке, продетой в петлицу жилета. На лацкане полковник носил медаль за храбрость и опирался на трость с набалдашником, украшенным государственным гербом. Он первым вышел из автомобиля, с ног до головы покрытый горячей пылью наших скверных дорог, и стоило лишь ему появиться из кабины, как все сообразили, что Байардо Сан-Роман женится на ком пожелает.
Дело было лишь в том, что Анхела Викарио не хотела идти за него. "Он казался слишком уж благородным для меня", – сказала она мне годы спустя. Кроме прочего, Байардо даже не попытался добиться благосклонности Анхелы, притом, что очаровал её семью своим богатством и обаянием. Анхела Викарио так и не смогла забыть ужаса той ночи, когда родители и старшие сёстры с мужьями, собравшись в гостиной, силой навязали ей обязательство выйти замуж за человека, которого она едва успела разглядеть. Близнецы держались в стороне. "Мы решили, что это всё дела женские". Решающим доводом родителей стало то, что известная скромностью и смирением семья не имеет права отвергать такой подарок судьбы.
Анхела Викарио едва осмелилась намекнуть на неполноту счастья без любви, но мать оборвала её единственной фразой: "Стерпится – слюбится".
В противоположность тогдашним помолвкам, длинным и церемонным, помолвка Анхелы длилась лишь четыре месяца, из-за спешки, проявленной Байардо Сан-Романом. Она не стала ещё короче, поскольку Пурисима Викарио настояла, чтобы дождались окончания семейного траура. "Однажды вечером он спросил меня, какой дом мне больше всего нравится, – рассказала мне Анхела Викарио. – Я ответила, не зная, зачем он спросил, что самый красивый дом в городе – кинта вдовца де Сиуса". Я бы сказал то же самое. Этот дом стоял на холме, открытом ветрам, с террасы виднелись бескрайние райские просторы, покрытые фиолетовыми анемонами, а в ясные дни можно было разглядеть сияющий карибский горизонт и океанские лайнеры, везущие туристов из Картахены. В тот же вечер Байардо Сан-Роман пришёл в городской клуб и подсел за стол к вдовцу де Сиусу, чтобы сыграть партию домино.
 
   – Де Сиус, – обратился к партнёру Байардо, – я куплю ваш дом.
   – Дом не продаётся.
   – Я куплю со всем, что внутри.
   Вдовец де Сиус объяснил со старомодной учтивостью, что обстановка дома приобреталась им в течение долгих лет для супруги, из-за чего всю жизнь он пребывал в стеснённых обстоятельствах, и что вещи эти для него неотделимы от образа покойной. "Он говорил от чистого сердца, – рассказывал мне доктор Дионисио Игуаран, игравший с ними в тот вечер. – Я был уверен, что де Сиус скорее умрёт, чем продаст дом, где был счастлив более тридцати лет". Байардо Сан-Роман тоже понял соображения де Сиуса.
   – Хорошо, – сказал он. – Тогда продайте мне дом без вещей.
   Но вдовец защищался до самого конца партии. Через два дня, приготовившись получше, Байардо Сан-Роман вернулся за стол домино.
   – Вдовец, – снова начал он. – Сколько стоит дом?
   – Он не имеет цены.
   – Назовите любую.
   – Сожалею, Байардо, но вам, молодым, не понять, что значит память сердца, – отвечал де Сиус.
   Байардо Сан-Роман не думал ни секунды.
   – Скажем, пять тысяч песо.
   – Ну зачем же вы так… Этот дом не стоит столько.
   – Десять тысяч. Немедленно, двумя чеками.
   Вдовец посмотрел на него глазами, полными слёз. "Он плакал от гнева, – говорил мне доктор Дионисио Игуаран, который был человеком сведущим не только в медицине. – Представь себе: такая сумма на расстоянии вытянутой руки, и ты должен отказаться из какой-то сентиментальной слабости". Голос де Сиуса пресёкся, но он без колебаний покачал головой.
   "Тогда окажите мне последнюю любезность, – сказал Байардо Сан-Роман. – Подождите здесь пять минут".
   И действительно, через пять минут он возвратился в клуб со своими седельными сумками, набитыми деньгами, и выложил на стол десять пачек тысячных билетов, запечатанных лентами со знаками государственного банка. Вдовец де Сиус умер два года спустя. "Он от этого и умер, – говорил доктор Дионисио Игуаран. – Он был здоровей нас с вами, но если бы вы послушали его сердце, то почувствовали бы, что у него внутри закипают слёзы".
   Кончилось тем, что де Сиус не только продал дом со всем, что было внутри, но ещё и попросил Байардо Сан-Романа выплачивать деньги понемногу, ведь у него самого не осталось даже дедовского сундука для рухляди, чтобы уместить такую сумму.
   Никто не мог подумать, не то что сказать, что Анхела Викарио не была девушкой. Никто не знал, чтобы у неё раньше был ухажёр, выросла она вместе с сёстрами под суровым надзором своей железной матери. Даже когда до свадьбы оставалось лишь два месяца, Пурисима Викарио не позволила Анхеле одной поехать с Байардо Сан-Романом осмотреть будущий дом, и отправилась её сопровождать, прихватив слепого мужа, чтобы блюсти честь дочери. "Единственное, о чём я молила Бога, – чтобы мне хватило духу покончить с собой, – рассказывала Анхела, – Но Господь не услышал". Она дошла до такого отчаяния, что решилась рассказать правду матери, чтобы избавиться от мучений, но две наперсницы, вместе с которыми она мастерила цветы у окошка, убедили её отказаться от этого благого намерения. "Я слепо послушалась их, потому что они заставили меня поверить, что знают всё о мужчинах". Её уверили в том, что почти все женщины теряют девственность ещё в детстве из-за шалостей и несчастных случаев. Наперсницы утверждали, что даже самые привередливые мужья готовы смириться с чем угодно, лишь бы никто не узнал. Её убедили, в конце концов, что большинство мужчин к брачной ночи успевают так перетрусить, что бывают не в состоянии что-либо сделать без помощи женщины, и в самый важный момент не могут отвечать за собственные действия. "Они верят лишь тому, что видят на простыне", – говорили ей. И её научили хитростям повивальных бабок, изобретённым для изображения утраченной невинности, чтобы наутро после первой брачной ночи Анхела могла вывесить на солнце в патио льняную простыню с пятном, знаменующим её чистоту.
   Она венчалась с этой иллюзией. Со своей стороны, Байардо Сан-Роман, должно быть, женился с иллюзией того, что может купить счастье ценой своего невероятного влияния и удачи: чем обширнее становились планы, касавшиеся устройства праздника, тем больше безумных идей о том, как сделать его ещё грандиознее, приходило Байардо в голову. Он хотел было отложить свадьбу до дня, на который было намечено прибытие епископа, чтобы тот их повенчал, но Анхела Викарио воспротивилась. "На самом деле, – сказала она мне, – я просто не хотела, чтобы меня благословлял человек, который брал на суп лишь петушиные гребешки, а всё остальное выбрасывал в мусор". Однако и без епископского благословения праздник приобрёл такой размах, что даже Байардо Сан-Роман упустил поводья из рук, и свадьба в конечном итоге превратилась в народное гулянье.
   На этот раз генерал Петронио Сан-Роман и его семья прибыли на правительственном пароходе, который до конца праздника был причален к молу. С ними приехало немало знаменитостей, на которых, однако, никто не обратил внимания среди вереницы новых лиц. Привезли столько подарков, что пришлось приспособить заброшенное здание старой электростанции, чтобы выставить для всеобщего обозрения хотя бы самые удивительные из них. Остальные отвезли в дом де Сиуса, подготовленный к приёму молодожёнов. Жениху подарили автомобиль со складным верхом, с именем владельца, выгравированным готическими буквами под фабричной эмблемой. Невесте преподнесли сервиз из чистого золота на двадцать четыре персоны. Пароходом привезли также балетную труппу и два оркестра, которые играли вальсы, перебивая немудрёную музыку местных музыкантов с их дудками и аккордеонами, которые собрались, привлечённые праздничной суетой.
   Семья Викарио жила в скромном кирпичном доме под пальмовой крышей с двумя слуховыми окнами, куда в январе залетали ласточки, чтобы свить гнёзда. Перед домом была терраса, почти полностью занятая цветочными горшками, обширный двор, где росли фруктовые деревья и бродили куры. В глубине двора близнецы устроили загон для свиней, поставили плаху для забоя и разделочный стол, ставший верным источником семейного дохода с тех пор как Понсио Викарио лишился зрения. Дело затеял Педро Викарио, когда же он ушёл на военную службу, его брат-близнец тоже освоил ремесло мясника.
   Обстановка дома была такой скудной, что её едва хватало для повседневных нужд. Поэтому старшие сёстры, уяснив себе масштабы предстоящего праздника, стали упрашивать родителей снять дом. "Представь себе, – говорила мне Анхела Викарио, – они хотели снять дом Пласиды Линеро, счастье, что родители им запретили со своей вечной песней о том, что их дочери выйдут замуж в нашем хлеву или не выйдут вообще". Дом выкрасили в первоначальный жёлтый цвет, поправили двери, заделали щели в полах, приведя всё в порядок, насколько было возможно, ради такой грандиозной свадьбы. Близнецы перегнали свиней в другое место и вычистили загон негашёной известью, но даже так было видно, что места не хватит. Наконец, по указанию Байардо Сан-Романа, снесли забор вокруг двора, попросили соседей сдать для танцев комнаты и поставили деревянные павильоны, чтобы угощаться под сенью тамариндов.
   Неожиданный переполох вызвал жених, который явился за Анхелой Викарио с двухчасовым опозданием, а она отказывалась надевать подвенечное платье, пока он не войдёт в дом. "Представь себе, – говорила она, – я ведь обрадовалась бы даже, не приди он совсем, но только не в случае, если бы я уже оделась". Её осторожность казалась естественной, потому что нет худшего позора для женщины, чем быть брошенной в подвенечном платье. То, что Анхела Викарио осмелилась надеть фату и померанцевый венок, не будучи девушкой, воспринималось как глумление над символами чистоты. Моя мать была единственной, кто счёл проявлением мужества то, что Анхела до последнего не сдавала своих краплёных карт. "В те времена, – объясняла она мне, – Господь понимал такие вещи". И напротив, никто так и не узнал, какие карты были на руках у Байардо Сан-Романа. С того момента как он, наконец, явился во фраке и цилиндре и до мгновения, когда увёл с торжества свою злосчастную невесту, Байардо являл собой образец счастливого жениха.
   И, тем более, никто так и не узнал, какими картами играл Сантьяго Назар. Я всё время был рядом с ним и в церкви и на гулянье вместе с Кристо Бедойей и моим братом Луисом-Энрике, и никто из нас не заметил ни малейшей перемены в его поведении. Мне пришлось повторять это множество раз, ведь мы четверо выросли вместе, вместе ходили в школу, одной ватагой играли во время каникул, и никто не мог поверить, что у нас была тайна, которой мы не поделились бы друг с другом, тем более такая серьёзная.
   Сантьяго Назар обожал праздники, и самое большое удовольствие ему довелось испытать в канун собственной смерти за подсчётом свадебных расходов. Он заметил, что церковь была украшена цветами на сумму, которой хватило бы на четырнадцать похорон по первому классу. Это уточнение преследовало меня долгие годы, ведь Сантьяго Назар ещё раньше говорил мне, что запах срезанных цветов для него непосредственно связан со смертью, и в тот день повторил мне то же самое, входя в храм. "Не хочу, чтобы меня хоронили с цветами", – сказал он, никак не думая, что на следующий день мне придётся позаботиться об этом. На пути из церкви к дому Викарио он подсчитывал стоимость цветных гирлянд, украшавших улицы, сумму, отданную музыкантам, за фейерверки и даже за рис, которым осыпали гостей на празднике. Мы стали большими приятелями с Байардо Сан-Романом, "друзья не разлей вино", как тогда говорили, и ему, казалось, очень нравилось сидеть с нами за одним столом. Анхела Викарио, без венка и фаты, в атласном платье, пропитавшемся потом, мгновенно усвоила повадки замужней женщины. Сантьяго Назар подсчитывал расходы и сказал Байардо Сан-Роману, что свадьба уже обошлась тысяч в девять песо. Было заметно, что новобрачная восприняла его подсчёты как наглую выходку. "Мать учила, что никогда нельзя говорить о деньгах при посторонних", – рассказывала мне Анхела. Байардо Сан-Роман, напротив, отнёсся к этим подсчётам благосклонно и даже похвастался: