- Ты чего здесь спрятался? - послышался позади голос Маши.
   Я обернулся. На Маше были темные очки с широкими прозрачными дужками, на одной покачивался золотистый ярлычок.
   - Ну как?
   - На уши не давит?
   - Чего-чего?
   Подошла Оля:
   - Это мужские, пусть лучше он померит, - сказала она Маше.
   - Можно я лучше это примерю, - повернулся я к маске.
   - Потом будешь чудить, сначала папа с тобой выпить хочет. Ты водку пьешь?
   - Ну... - замялся я и посмотрел на Машу.
   Она вертелась перед зеркалом, разглядывая себя то в очках, то без них.
   - Пьет, пьет, он и водку, и спирт, и самогон пьет, - сказала Маша, срывая ярлык с душки. - Я хочу эти мужские очки. Деньги чуть позже верну, ладно?
   - Ладно, пошлите к столу, - усмехнулась Ольга.
   Стол был круглый, массивный. Стулья тяжелые, с причудливой резьбой и высокими спинками. Владимир Иванович наливал водку из графина в большие фужеры, чокался со мной, опрокидывал водку в рот и шумно закусывал. Кроме нас за столом больше никого не было, Маша и Оля, выпив по фужеру шампанского, ушли смотреть домашний кинотеатр фирмы SONY. Из зала, куда они удалились, доносились тревожная музыка, звериный рев, человеческие вопли и машин смех.
   - У меня близкий друг был родом из Башкирии, мы работали вместе, заговорил Владимир Иванович, в очередной раз наполняя наши фужеры. - Он туда каждое лето в отпуск ездил, мать навестить. Всегда мне кумыс привозил. Любишь кумыс?
   - Нет, мне больше медовуха нравится.
   - Медовуха тоже полезная вещь, но кумыс просто уникальный напиток. Пашка мне настоящий, домашний кумыс привозил, малокровие лечить. Можно сказать, из могилы поднял. Да... Поднял, а сам недавно ушел. Выпьем, подытожил хозяин и опрокинул свой фужер.
   Я опростал свой.
   Закусили.
   - Возможно, кумыс, действительно, полезней медовухи, - согласился я и добавил: - Я что-то не видел у кобылы вымени.
   - Потому что у нее не вымя, а сосцы, почти как у женщины.
   - Вон оно что...
   - Лошадь самое чистое животное, в плане физиологии. И энергетика у нее положительная, - заверил Владимир Иванович и, оглянувшись, добавил: - в отличие от женщин.
   - Наверное, потому что женщина не животное, - предположил я.
   - Женщина - это зверь, парень. Поймать-то ее можно, а вот приручить нет.
   Владимир Иванович оглядел стол, вытер салфеткой губы, лицо, шею, бросил промокшую бумажку в тарелку и встал:
   - Все, я на покой, - повернулся и поплелся в глубь квартиры.
   Вскоре он появился на втором этаже. Лицо у него было какое-то обомлевшее и глупое. Мне стало жаль бедолагу.
   - Владимир Иванович, - позвал я его снизу. - Хотите, я попрошу, чтобы мои родственники кумыс вам прислали?
   Владимир Иванович ничего не сказал, только махнул рукой и скрылся в глубине второго этажа.
   Я встал и стал пробираться на Машин смех, который перемежался со звериным ревом. Меня покачивало. Я вошел в темный зал, где в одном углу светился огромный экран. Но перед тем как что-либо разглядеть на нем, я услышал вокруг себя всякие звуки - стрекот насекомых, вопли птиц, шорохи и чье-то учащенное дыхание. От неожиданности я стал озираться.
   - Звук сераунд, - послышалось справа.
   Я пригляделся. Оказалось, рядом стоял парень небольшого роста с бутылкой пива в руке. Я придвинулся поближе к нему и, стараясь всем видом подтвердить свою компетенцию в воспроизводстве звуков, произнес:
   - Да - навороты.
   - На Западе это уже давно ширпотреб, - задрал планку компетенции на недосягаемую высоту паренек.
   - Понятное дело - это вам не кумыс из сосцов сцеживать, - ответил я.
   Специалист по западному ширпотребу глянул на меня, глотнул пива и отошел. Я сконцентрировал свое внимание на диване, откуда доносились машины смешки.
   Маша сидела в своих новых очках между двух парней, у которых на макушках поблескивали точно такие же. У всех троих были в руках баночки с джин&тоником. В голубоватом свете, исходящем от экрана, резко выделялись машины голые ноги. Мне показалось, что на ней вовсе ничего не было. Маша ухохатывалась над динозаврами, которые носились по джунглям на мощных, как у бройлерных кур, ногах и пожирали перепуганных людишек. Соседи, плотно подпирая ее бедра, откалывали шуточки по ходу людоедства. Маша гоготала, заваливаясь то на одного, то на другого. Шутки были глупые, но смеялась Маша очень сексуально. Водка и смех перемешались в моей кровеносной системе и забродили. Вскоре я почувствовал, что не я один испытываю потаенное вожделение. Окинув взглядом зал, я приметил, что все самцы, присутствующие на сеансе, пытались сформулировать какую-нибудь остроту. Самочкам это не нравилось, они фыркали на комментарии кавалеров и хаяли фильм. Наконец в сюжетной линии кинозрелища произошел коренной поворот - теперь люди стали истреблять допотопных рептилий. Шутки не смолкали. Хохот звенел и звенел. Ближе к финалу мне на ум пришла неплохая острота, но я воздержался озвучить ее. Я готовился сразить всех своих соперников сразу и наповал. Закончится фильм, зажгут свет, я тихонько подойду к дивану, положу руку Маше на плечо и скажу: "Нам пора домой". Но когда пал последний монстр, вместо титров на экране возникла чернокожая певица, и комната до краев наполнилася плотным музыкальным ритмом. Маша вскочила и заструилась в танце. Она превратилась в эрогенную зону, которая все расширялась и расширялась. Она всех завела. Даже Владимир Иванович на втором этаже попал под действие исходящих снизу волн и появился на горизонте. Я почувствовал, что во мне пробуждается нечто, отдаленно напоминающее предчувствие восторга. Мне показалось, что она танцует для меня одного, я видел в ее движениях тайные знаки. Она манила меня, зазывала, пыталась вывести из лабиринта сомнений. Я дико заорал, высоко подпрыгнул и пустился в пляс. Пробившись сквозь плотное кольцо танцующих, я оказался возле Маши. Мне хотелось пропитаться ее безумством, возродиться окончательно. Я обхватил ее тело и попытался проникнуть под платье, но она вдруг крепко схватила меня за руки, потом оттолкнула и заслонилась плотными телами очконосцев. Я опешил.
   - Слышь, парень, может тебе проветриться? - послышалось сквозь музыку у меня в правом ухе.
   Я обернулся, это был коротышка, ну, тот любитель звуковой блокады.
   - Да, пойду до ветру, - сказал я и вышел из зала.
   Побродив по коридору, я снова вошел в зал, пробрался под лестницу и оттуда стал наблюдать за танцующими. Маша изнывала от возбуждения. Это было восхитительно. Вокруг нее паслось все стадо. Почему же она оттолкнула меня? Стеснялась присутствующих? Но ведь раньше ей было на всех наплевать... Скоро сквозь выветривающийся хмель я понял, что это какая-то хитрая игра, цель которой мне еще неведома. Получалось, что Маша выделывала свои трюки перед скопищем самцов, соблазняя их, доводя до безумия, но рассчитывая при этом не на то, что они бросятся на нее и зальют потоками извергающейся спермы, а на нечто совсем другое. На что именно, оставалось загадкой, но я заранее испытал к этому отвращение. И еще - я отчетливо ощутил опасность. Эта опасность исходила от меня самого, будто где-то внутри моего организма появилось пустое место, которое никак не могло заполниться, как дырка в ванной, предохраняющая ее от затопления. Я все еще восхищался танцем ее тела, но уже не верил в него.
   Вдруг экран погас, музыка оборвалась, и вспыхнул свет.
   - Финита ля комедия, - сказала Лена, - у папы поднялось давление.
   Все посмотрели на второй этаж. Владимир Иванович сконфужено почесал живот и скрылся.
   К Маше подошел коротышка и стал что-то нашептывать. Она засмеялась и зашарила взглядом по залу. Я вышел из-под лестницы и направился к ним.
   - По-моему, нам пора домой, - сказал я, разглядывая конкурента.
   Черт! Он был старше меня на пару сотен лет! Даже сейчас не могу объективно описать его внешность, потому что тогда я ненавидел этого мужика и у меня навсегда отпечатался совершенно гадкий образ - тупое и нахальное рыло, квадратная голова, волосатая грудь и толстые кривые ноги.
   - Стас, довезешь нас? - проворковала Маша, томно потягиваясь.
   Она продолжала свою гнусную игру.
   - Легко, - отозвалась обезьяна и, запустив волосатые ручищи в карманы брюк, забренчала ключами.
   - Хотелось бы взглянуть на город в белой ночи, - вскользь бросил я.
   - Тогда тебе придется меня нести, - сказала Маша и повалилась на меня. - Я отрубаюсь.
   Она была горячая и потная. Я присел, обхватил ее обеими руками чуть выше колен и резко встал.
   - Мама! - взвизгнула Маша и повисла у меня на плече.
   Я понес ее в прихожую. Стас остался в зале.
   В дверях нас провожала Ольга. Она принесла из холодильника две банки джин&тоника. Маша тут же откупорила свою и приложилась.
   - Не загрузил тебя наш папашка? - осведомилась Ольга, пока Маша утоляла жажду.
   - Нет, 350 для меня не проблема, - сказал я и вскрыл джин&тоник.
   Маша оторвалась от банки, громко отрыгнула и захохотала.
   - Фу, животное, - притворно-брезгливо сказала Ольга.
   Мне показалось, что она завидует Маше, потому что она так здорово визжит, танцует, хохочет, рыгает, но больше всего из-за того, что вокруг нее увивается эта волосатая тварь по имени Стасик.
   - О, точно, я же поссать забыла, - отреагировала на замечание подруги Маша и юркнула в туалет.
   В конце коридора показался Стас.
   - Кто это? - спросил я Ольгу, когда он прошел на кухню.
   - Купец, шмотки у Ленкиного мужа на реализацию берет, - ответила она и зевнула.
   Вышла Маша.
   - Хороший мужик твой папашка, - заверил я маленькую хозяйку. - Я ему обязательно кумыс привезу.
   - Передам, - сказала Оля, и мы пожали друг другу руки.
   - Я готова, - сообщила Маша.
   Подружки поцеловались, и мы удалились.
   Маша выскочила на улицу первой и запустила пустую банку в мусорный контейнер.
   - Видишь, - закричала она, запрокинув голову, - два часа ночи, а хоть газету читай.
   Газеты под рукой не оказалось, и я просто уставился в жидко-бледное небо. Ночь отсутствовала.
   - Пошли, - потянула меня Маша. - До Кировского придется пешком. Зато посмотришь, как мосты сводить будут. Там тачку возьмем и поедем.
   Она изображала из себя гида - знатока достопримечательностей. Там, на озере, она так же вводила меня в курс дела, но там-то она была полноправной хозяйкой, властительницей черной ночи. А здесь, под этим чахлым небом, на узких пустынных улицах, она напоминала испуганную зверушку, которую принесли в незнакомую квартиру, и теперь ее разбирали чувства страха и любопытства.
   Странное это было путешествие, мы шли молча, разглядывая беспросветную вереницу домов и прислушиваясь к собственным шагам. Наконец мы выбрались из лабиринта узких улиц на широкий проспект.
   - Вот прямо перед нами Адмиралтейство, слева Исаакиевский собор, справа Дворцовая площадь, - размахивала руками, словно регулировщик, Маша. - Это Эрмитаж, в нем цари жили, Александрийский столб с ангелом на верхушке, а это начало Невского проспекта, я тебя в самый центр города привела...
   - Слушай, давай поженимся, - неожиданно для себя самого предложил я.
   Маша сначала не поняла, но когда до нее дошло, ей стало неприятно, потом неловко, в конце концов она рассмеялась.
   - Ты за этим меня разыскал?
   Нет, конечно, я об этом и не думал, но что-то же я должен был предпринять. Интуитивно я чувствовал, что стоит за этой восторженностью перед соборами, площадями, проспектами, столбами, гранитными ангелами, бронзовыми царями. На всей этой монументальности держалась ее новая жизнь. Жизнь богатая и бедная, веселая и скучная, разносторонняя и однообразная, полная радостей и тревог, болезней, здоровья, смеха, слез, секса, войн, мира, перемирий. Всего-всего, но только не Совершенного Восторга. Совершенному Восторгу не нужен ни кумыс, ни темные очки, ни Невский проспект. Его мосты не разводятся и сводятся по расписанию, они просто сжигаются.
   Мы шли по площади, а у основания Александрийского столба в полном одиночестве стоял какой-то чудак и выдувал из саксофона протяжные звуки. Бесформенная мелодия то вскарабкивалась на верхние регистры, то вдруг срывалась и повисала на нижней ноте.
   - Понимаешь, - вдруг заговорила Маша, - я хочу здесь остаться. Но для этого нужно сначала закрепиться, обустроиться. А если мы сейчас поженимся, что тогда? Где мы будем жить, например?
   Маша старалась говорить мягко, нежно. Наверное, она поняла, что я потерян, что хочу удержать ее, а вместе с ней и свою несбыточную мечту. Ей так стало жаль глупого теленка, что она крепко обхватила меня за шею и стало тихо целовать. Я чувствовал слезы на ее ресницах и сознавал, что это слезы прощания.
   - Ой, смотри, сходятся! - вдруг очнулась Маша и бросилась к Неве.
   Вне себя от радости она вскочила на гранитный парапет набережной и замерла в предвосхищении механического аттракциона. Впереди, на фоне розовеющего горизонта стали сходиться крылья моста. Мимо нас шли люди, все больше парочки. У всех был одинаковый трогательно-жалкий вид. Мне казалось, что и они тоже оглушены странной мечтой стать частью это города. Города беззвездных ночей и располовиненых мостов. Они надеялись, что он полюбит их и примет в ряды своих обитателей. О, я чувствовал силу его обаяния! Моя девочка была вся в его власти. Прохладный, водянистый ветер с Невы игрался с ее волосами, бесцеремонно ворошил подол платьица, гладил голые коленки, а она с бесстыжей готовностью подставляла ему свое тело. И тут я понял суть ее предательства: она превратила свое тело, свое вожделение в орудие массового поражения, с помощью которого и надеялась покорить этот огромный город. Да, именно город, а не Совершенный Восторг. Пустота внутри меня увеличилась.
   - Бежим! - неожиданно очнулась Маша и помчалась прямо по парапету. Такси! Такси!
   Я рванулся за ней с одним желанием - догнать, схватить и утащить туда, где черные ночи, где сочные звезды, где она была моей сообщницей в битве за Совершенный Восторг.
   Таксист содрал с нас червонец.
   В ту белую ночь я стал импотентом-добровольцем. Маша позаботилась, чтобы мы остались одни в квадратной комнате. Она завесила окно шерстяным одеялом, очень похожим на армейское. Я сел на кровать и стал возиться со шнурками, наблюдая за ее хлопотами. Маша стянула с кроватей на пол два матраца, постелила простыни, бросила подушку и стала раздеваться. Я смотрел на ее тело. Я знал его досконально. Все было на месте - каждая линия, каждый изгиб, потайная складочка, сустав, волосок, ноготок...
   - Я соскуцилась, - как-то странно проворковала Маша, подражая маленькой девочке, и я ощутил запах перегара из ее рта.
   Она добилась, чтобы мой член отвердел, оседлала его и поскакала. Я кряхтел, стонал в такт ее прыжков, тискал груди, теребил соски, но перед глазами у меня мелькала маска дикаря, а в голове зудела аморфная мелодия саксофона. Вы можете смеяться, но я никак не мог понять, ради чего мы занимаемся таким трудоемким делом. Маша насаживала себя на мой член, пытаясь ухватиться за хвостик ускользающего оргазма. Ей просто было необходимо поймать эту юркую тварь и прикончить, как появившуюся на кухне мышь, чтобы спокойно и сладко уснуть. А я тужился, стараясь удержать ствол в вертикальном положении, дабы выглядеть дееспособным самцом. Сначала мне стало смешно, потом обидно, обиду сменила досада, за которой стояла злость. Влагалище на моем члене стало сжиматься, все тело Маши напряглось, ягодицы стали как каменные. "Сейчас она приостановит дыхание и кончит", - подумал я - Это конец". И вот что я сделал. Я расслабился и мой член рухнул. Маша попыталась воткнуть его обратно, но у нее ничего не получилось. Она повалилась рядом и распласталась, переводя дыхание.
   - Меня предупреждали, что отсутствие почки скажется на потенции, извинился я перед наездницей.
   - Да нормально, - уже сквозь сон пробормотала Маша, - только мало, потом быстро повернулась на бок, натянула на себя простынь и отключилась.
   Я лежал, смотрел на квадратный потолок с одинокой лампочкой и чувствовал необычное облегчение. Эта легкость удивляла меня. Но поразмыслив, я понял ее происхождение - невесомость, я пребывал в невесомости. Научиться ебаться нормально и много я не рассчитывал, в то же время я понимал, что никогда не вернусь на озеро, чтобы захлебнуться в Совершенном восторге. Оставалось лишь парить и наблюдать. Ощутив себя в новом статусе, я поднялся с пола, сел к столу и запустил кисть в трехлитровую банку. Выудив чинарик пожирнее, я закурил и стал разглядывать лежащую на полу женщину. И знаете, что я увидел? Передо мной лежало совершенно естественное существо о четырех конечностях, абсолютно лишенное чего-либо сверхъестественного. И что самое поразительное, чем пристальнее я всматривался в это естество, разум мой не замутнялся, как бывало раньше, а наоборот прояснялся. Но это была новая Ясность, отличная от Кромешной ясности - тупой и грязной. Это была Ясность безбрежная, безупречная и беспристрастная. Ясность, которая выстерилизовала мои чувства и позволила пробудиться разуму. Ясность, которая заставила меня увязать в единую цепочку все изложенное выше, начиная от розовой щелочки толстенькой девочки Полины и заканчивая бессмысленной еблей на мерзких матрацах в прокуренной общаге. Увязать и примириться.
   Сплюнув на догорающий окурок, я оделся и удалился.
   Солнце светило ярко, дул резкий и на удивление холодный ветер. Я шел по тротуару, освеженному поливочной машиной. Мне на глаза попадались женские тела, но они проходили сквозь меня, не потревожив ни одного нерва, не пробудив ни единого помысла.
   Машу я видел еще раз год спустя на толкучке Гостиного Двора. Она со своим мужем Стасиком торговала кожаными куртками. Я долго наблюдал за ее манипуляциями, стараясь разглядеть за ними образ той Маши - девочки с обветренными губами, исцарапанными коленками, представляющую себя сплошным влагалищем, сочащимся соком желания постигнуть Совершенный Восторг. Но напрасно. Я уже не мог распознать его ни в ней, ни в любой другой женщине. И в этом-то заключался подлинный ужас моего поражения.