Германцы, в пику нам, на принципах наибольшего благоприятствования заключили торговые договоры почти со всеми европейскими странами, кроме России! Некорректно как! Она-то, Германия, важнейший и ближайший наш торговый партнер, обороты налажены громадные, как же рушить их? Но и уступать нельзя зарвавшимся тевтонам. Сергей Юльевич и предложил Комитету министров смелый план - ввести два таможенных тарифа - максимальный и минимальный. Палка, слава богу, о двух концах... Максимальный, естественно, на товары германские. Как он им понравится? Что-же поглядим, чем таможенная война кончится, чья возьмет. Значат, заем во Франции... По этому вопросу у него оппонентов возникло множество. Русофилы, ура-патриоты квасные, несли ахинею о политическом закабалении. Черт-те как рассуждают, не понимают, что не то беда, что во ржи лебеда, а то беда, что ни ржи, ни лебеды. Ведь делать нечего, идти на займы придется. В богатейшей России и нищенствовать? Ну, привлечем займы иностранные, разовьем постепенно промышленность собственную... Рынки сбыта для нее в стране громадные и на экспорт можно будет пустить товары, если и не в Европу, там конкурировать трудно будет, то в Азию. В Азию? А там есть куда! Что и говорить, ведь и мы сейчас для Европы Западной как колониальные страны. Но чтобы развить производство капиталы нужны... Те же станки, скажем, коли сами не производим, так можно ведь купить. Денег нет? Займем там, где они есть в избытке. Сейчас иностранцы боятся нам деньги ссужать, наши законы их не устраивают? Что же, и законы изменить можно. Проценты на капитал требуют высокие? Ну, если свои денежки жалко, то за счет широкой торговли с Азией расплатимся. Опять Азия? Не бойся убытка, так придут и барыши - старая купеческая присказка! Да хотя бы и от продажи хлеба. В Европе и помимо Германии найдутся покупатели. Даже по самым скромным прикидкам новая дорога вовлечет в общерусскую жизнь более полутора миллионов квадратных верст - это если брать по сто верст в каждую от дороги сторону; и если прибавить поймы всех сибирских рек, пересекаемых дорогой? Ого-го, тут две Европы уместится! А на холод свирепый жаловаться нечего! На одной широте с первопрестольной дорога пойдет, значит солнца вполне достаточно, чтобы хлеба вызревали. А сколько земель южнее лежит? Надо, надо осваивать, не то все втуне пропадет. Люди дали боятся. А будет дорога тогда все станет рядышком. Грузи товар в вагон и вези, куда душа пожелает. Конечно, проблем тут появится множество. Так ведь и это превосходно. Рельсы, скажем, где брать на такую протяженную дорогу? Вот и место узкое железоделательное производство. Промышленники сразу за него ухватятся, начнут заводы ставить, металл в стране дополнительный появится, в цене упадет, на всякие иные потребности останется. Реки встречные дорога пересечет, люди по их берегам селиться начнут, земли осваивать. Тут сельскохозяйственные орудия и речной транспорт понадобятся. Значит, заводы и фабрики новые возводить будут, пароходы строить, плуги, сеялки-веялки, бороны, да хотя бы и подковы, гвозди, все надо будет. Со старых мест далеко везти, в копеечку. Вот и начнут на месте все... Земли новые заселять люди потянутся. Сперва, может быть, и не в охотку, да лиха беда начало. Дорога будет - перестанут бояться расстояний и дорожных трудностей. Пообещать земли хорошей, да вволю - поедут люди, тем более из перенаселенных центральных губерний и из Малороссии. Честно говоря, покамест у нас азиатская часть лишь считается Россией, хотя совершено не освоена. Резерв это для государства грандиозный! И внимание ему уделить надо особенное.
   МЕДНИКОВ. ВЛАДИВОСТОК.
   В самом начале апреля девяносто первого года приехал Андрей во Владивосток и поразился его оживленности. Переселенческие бараки в Солдатской слободке на мысе Шкота заняли "контрактованные" на строительство железной дороги - их целых триста человек привез на днях "доброволец" из России. Кроме них, как говорили, с Сахалина привезли полтыщи каторжан, да солдат два батальона. Причалы порта были завалены разными грузами - и мотками телеграфной проволоки, и бочками битума, и ящиками с тронутыми ржавчиной кирками и лопатами, и ломами, и молотами, и черными, пропахшими креозотом шпалами, и накладками и костылями с синими чешуйками окалины и, главное, длинными, уложенными сытыми штабелями, тускло мерцающими на солнце рельсами.
   Побродил Андрей по городу, поспрашивал людей, где здесь берут дорогу железную строить, и ему посоветовали идти в Солдатскую слободку и там искать подрядчиков. Вернулся Андрей к знакомому бараку, где два года назад с отцом, матерью и братьями в карантине жил. Солнце садилось в тайгу за Амурским заливом и последние лучи его уже не грели; да и то, зяб он больше от потерянности и одиночества, душегрейка из енота мехом внутрь расстегнута была. У костерка мужики чай в котле кипятили и нехитрой снедью ужинали. Плоская и круглая рыба на листе жести лежала печеная, хлеб, разрезанный крупными ломтями, соль да луковицы. Какой-то лядащий мужичонка, отдирая щепкой от жести пригоревшую рыбу, уныло бормотал, - Казали нам, що в тим краю будыте жыты як у боха за двырыма. Хлиб родыть, лучэ ны можа буть, лис, вода, чо хочь, все е. А монахи и попы казалы, шо там е рыба та, шо матырь божа йила в чистый четверх, кохда плакала по умершому сынови. А як до нэй прийшов анхыл и спытав ии, чохо вуна плаче, то вуна казала, шо плаче по умершому сынови. Туди анхыл казав ий: "Ны плачь, твий сын воскреснэ, як рыба". Матырь божа казав: "Як воскреснэ сын, кохда умэрла рыба?" А рыба тут и ожила. Тилько матырь божа уже половыну из-зила, так шо рыба выйшла однобока. Мы прийихалы и побачылы и сийчас идым тую рыбу. Тут ии называють камбала.
   Спросил Андрей, кто здесь за старшего. Откликнулся здоровенный заросший до глаз густой черной бородой мужик. Вида самого разбойного.
   - Гуди, хлопец, какое дело?
   - Ищу я подрядчика Каурова, на работу устроиться. Землекопом или еще кем. Дорогу строить железную.
   - Подрядчик не с нами живет, он в отеле "Лувр" устроился. Но завтра с утра должен быть. Если у тебя в котомке кусок сала отыщется, то давай к нам в компанию. И поснедаем вместе и место на нарах отыщем-подвинемся; в тесноте, да не в обиде.
   Андрей, даром что из хохлов черниговских, жадным не был, жизнью не бит, в завтра с испугом заглядывать не обучен, да и опыт жизненный какой-никакой подсказывал - держись людей, пропасть не дадут. Развязал он свою котомку, вынул кусок пахнущего дымком медвежьего окорока да сахару синего полголовы и положил на расстеленную на бочке газету.
   - Добре, хлопец, - повеселел старший, отполовинил сахар и окорок, а остальное велел в котомку спрятать.
   - Не все сразу, сгодится в будущем.
   Жадно и голодно блеснули глаза у людей вокруг, но перечить старшему они не осмелились. Уважали и слушались, видимо. Андрей себя назвал и люди имена свои сказали, но он их зараз и не упомнил. Но старшего выделил - Данила Буяный.
   - Рассказывай, хлопец, кто ты и откуда, - закончив с ужином, велел Данила.
   Не чинясь и без робости Андрей рассказал о себе все, о семье своей, как на Дальний Восток приехали, где и как здесь устроились, о богом забытой деревушке Ивановке, тайге и охоте, как отец жизнь семьи планировал и почему ему, Андрею, искать работу приходится.
   - Ясно, - кивал головой Данила. - И у нас жизнь простая, как подкова. Ватажка здесь собралась сборная. Кто, вроде отца твоего, от безземелья за длинным рублем кинулся, кто за работу знакомую цепляется, кто от голода сбежал. Наобещал Кауров, да обманул сразу же...
   - Обманул, обжулил, надул, провел..., - загалдели мужики.
   - По двести-двести пятьдесят обещал платить за год, а в Одессе, в день отхода парохода, показал контракту - сто двадцать, много - сто пятьдесят там написано. Нам и деваться-то некуда. Есть-пить нечего, дома родные денег ждут, на кормильцев надеются, а тут как бы самим ноги не протянуть от голода. Пошли в полицию на него жалиться, нас же в шею и вытолкали - куда, мол, смотрели, контракту подписывая. Да рази мы разумели, ему на слово поверили, благодетель, чай, работу дает. А по писаному среди нас мало кто знает, тут больше деревенские...
   - Некоторые сразу разбежались, - продолжал Данила Буяный, а большинству и бежать некуда. В России голод, работы нету, а нищенствовать, бродяжить, воровать многие боятся-стесняются, да и не приучены. К тому же ватажка уже сложилась какая-никакая. Миром харчимся, не сытно, правда, но и ноги не протягиваем. К тому же надежда была - "Зеленый клин", землицы выберем, осядем, семьи выпишем. Походили здесь по Владивостоку, и то же самое оказалось - работы нет, а где и есть - не берут, не можем, говорят, вы законтрактованы. И паспорта Кауров не отдает. Контракт подписан, твердит, работайте. Нет, так полиция в каталажку заберет и приголубит там. Сахалин здесь рядышком.
   Приуныл Андрей. Попался, как олень в лудеву, не выберешься. Домой возвращаться стыдно, что отцу-матери скажешь? Да и деньги за дорогу считай совсем истрачены.
   - Не робей, хлопец, - ободрил его Данила Буяный. - Миром против паука выстоим, работе научим, она не сложная. Дорогу выстроим, а там, если грамоте обучен и будет желание, в линейные сторожа, обходчики, сцепщики, да мало ли... подашься.
   Грамоте Андрей умел, еще в родной Неглюбке три класса церковно-приходской школы окончил.
   Два дня жил Андрей в переселенческих бараках на птичьих правах. Днями вышагивал по городу, работу искал. И в мастерских военного порта побывал, и в заводике Добровольного флота, и на мельнице Линдгольма. Нигде не брали его. По металлу не обучен, жилья в городе нет и остановиться не у кого и не на что. Он в порту пробовал наняться грузчиком, ходил на кирпичный завод и на кожевенный, но все без толку. Пошел Андрей однажды на Первую речку на пивной завод бочки катать, пива хлебнул, но ему не понравилось - горькое. Да и старший грузчик велел дуть отсюда - молод еще и это не профессия. Иди, говорит, на дорогу железную. Там прорва работы по строительству, а построят дорогу - еще больше будет, и специальность получишь хорошую.
   Пришлось обращаться к подрядчику Каурову. Оглядел тот его скептически, но сам в положении был пиковом - подряд на постройку большой урвал, а людей привез - всего ничего - чуть больше двух сотен. На деньги пожадничал, себе в карман побольше сунуть хотел.
   - Ладно, - смилостивился барственно, - возьму землекопом третьей руки.
   - Как это? - опешил Андрей.
   - А вот так, - разъяснил Кауров. - Сейчас сперва земляные работы пойдут - выемки делать, скалу рубить, насыпи возводить. Мужики крепкие, землекопы опытные за первую руку идут. Послабее, те за вторую руку. А сосунки, вроде тебя, да заморыши - те третьей рукой числятся. И заработок соответственный. Положу я тебе по семи рублей в месяц. Деньги это большие, но и работу стану требовать должную. Будешь увиливать, баклуши бить берегись, три шкуры спущу, не помилую.
   Чуть не расплакался Андрей от обиды и безысходности. Семь рублей всего! Рухнули его мечты помочь родным, приобрести специальность крепкую, чтобы кормила, одевала, обувала, да в деревню на хозяйство оставалась чтоб.
   Но не приучен он был свою слабость людям показывать, кивнул хмуро и с достоинством - ладно, мол.
   А Кауров глядел на него и думал насмешливо, - Никуда ты, малец, не денешься. Не ко мне, так к Галецкому, Фомину или Введенскому побежишь. Издали видно - деревня, серьмяга серая, голь перекатная, хоть и поддева енотовая. Сперва с тебя жирок домашний и румянец девичий слетят, голос хриплым станет, прокуренным, спина и шея от солнца коричневыми, а брюхо белым, ладони мозолями толщиной с копыто лошадиное покроются, а вены на руках морскими канатами вздуются.
   - Работать будешь со всеми, от зари до зари - световой день. Да час на обед. Отдыхать - в дождливую погоду. Жить - пока в бараке, а потом, как здесь насыпь возведем и рельсы уложим и дальше пойдем, в балаганах, шалашах и палатках. Радеть будешь - во вторые руки переведу. С Буяным Данилой не вяжись - он тебя с собой в каталажку утянет. Горлопанов поддерживать станешь - прочь вышибу, копейки заработанной не выдам.
   Едва краешек солнца поднимался из-за Гнилого угла, как Кириллович, бравый отставной саперный унтер, бранью будил людей в бараке, выгонял их во двор, где кашевары уже разливали черпаками по мискам пшенную, гречневую, ячневую, овсяную или какую другую кашу.
   - Пошевеливайтесь, катюжане, - покрикивал Кириллович.
   - Сам ты кат, - отругивались мужики, с хрустом потягиваясь, ополаскивая холодной морской водой, в которой мыло не мылилось, лицо и шею, пятерной приглаживая спутанные волосы, завтракали, вскидывали на плечи кайлы и лопаты, или хватали отполированные до блеска ручки тачек и, пуская по ветру синие махорочные дымки, нестройной колонной тянулись к месту работы.
   Дорогу начали строить в середине апреля, дружно, сразу в нескольких местах и большим количеством народа. От причала Добровольного флота, что в бухте Золотой Рог, мимо Семеновского покоса, густо заставленного китайскими и корейскими фанзами, до Амурского залива скалу рубили крепко охраняемые каторжане, привезенные в Приморье с Сахалинской каторги. Дальше, от Куперовской пади до Первой речки копошились "контрактованные" Галецкого, Фомина и Каурова, а за ними до Второй речка трассу густо облепили солдаты строительных батальонов полковника Экстена.
   У Андрейки сразу налились кровью и полопались мозоли на ладонях, пронзительной болью тянуло мышцы рук и плечи, ныли ступни и поясница. Короткая ночь не приносила отдыха и облегчения, тело болело так, что не удавалось уснуть. Первую неделю он ходил как в полусне. Не поддерживай его Данила Буяный словом, шуткой, сменой работы, не выдержал бы Андрей. Но Данила велел держаться рядом. Видя, что пальцы Андрея разжимаются, не держат кайло или лопату, гонял к морю ополоснуться, или к пади с котелком за питьевой водой, или камни крупные отбрасывать, или тачку с грунтом катать, или костерок угасающий пошевелить, да мало ли...
   А потом немного втянулся Андрей в работу и стало легче. Одно плохо постоянно подводило пузо. Есть все время хотелось неимоверно. И мысли только вокруг еды вертелись. До того он изголодался, что стал покупать по копеечке у китайцев то краба, то ракушек жареных-вареных, устриц, мидий, гребешков, то трепанга, восьминога однажды, спрута, гада морского не побрезговал. А глаза все голодными были, пищу выискивали.
   Данила же зубы сквозь бороду черную скалил, - Растешь, хлопец, сил набираешься.
   Его народ уважал и крепко слушался. Да и он не спешил с решениями выслушает всех внимательно, прикинет, что к чему, лишь потом и присоветует. Уж на что Кириллович-десятник, саперному делу обученный в армии, и тот сущим слабаком против Данилы выглядел. И какое дерево на черенки выбрать, и как кайло, лопату, топор насадить, и как скалу рубить, землю рыть, тачку груженую катать - все знал, все умел Данила Буяный. Это лишь по незнанию кажется, что дело плевое - тачку катать. А кто пробовал, да изо дня в день, чтобы груза более, а силу сберечь, тот знает, что это искусство целое. И опыт нужен и подсказка добрая. А топорище, скажем, черенок к кайлу, лопате выбрать? Ого - тут все важно: и порода дерева, чтобы ладони не отбивало, и изгиб, чтобы держать инструмент удобно было, уставал меньше, и длина, чтобы по росту... Балласт, грунт для насыпей, присоветовал козырьком брать. Не ямы рыть, наверх тачками катать, или, как китайцы с корейцами, мелкими сетками, корзинами заплечными таскать, а откос сопки или оврага подрывать, наподобии грота или пещеры. Как глубокую полость выберешь, ну давай козырек рушить. Тут уж норовили, чтобы если и не с горки тачки катать, то хоть по месту ровному, только доску или горбыль под колесо брось - тачка сама летит, лишь придерживай. Но и дюже рискованно было - полость выбираешь, уши на макуше торчком держи, чтобы небо на тебя не рухнуло - насмерть придавит.
   Дорога быстро пошла. Все сразу делали. И скалу рубили, и насыпь отсыпали, шпалы укладывали, рельсы свинчивали, костыли забивали... За месяц, к середине мая, глазам своим не поверили - добрые три версты готовы были. И далее, до Второй речки, только рельсы уложить.
   Тут весть пришла - царевич едет, дорогу закладывать будет. Чего-то ее закладывать, когда она уже полным ходом строится?
   Накормили в тот день их чуток получше, кашу коровьим маслом заправили. Велели рубахи праздничные надеть, хари, как Кириллович-десятник выразился, умыть почище, усы-бороды подрезать, да не сверкать дырами. Вдоль дороги за войском и полицией выстроили, изображать народ ликующий. Как раз на их участке, в Куперовской пади, у рельса последнего, елок, вчера нарубленных, в землю для красы повтыкали, шнур золотой натянули, чтобы народ любопытный верноподданный не лез царевичу под ноги, жандармов часто с саблями поставили и моряков военных, порядка для. К полудню, крепко выспамшись, подкатило высокое начальство в мундирах парадных, в орденах, галунами золотыми обшитое.
   Данила Буяный толкнул Андрея локтем в бок и говорит, - Смотри, вон тот, хлюст прыщеватый, с ногами тонкими в блестящих сапожках, и есть царевич Николай. А рядом с ним королевич греческий. Вот они-то и есть пауки главные, кровь из народа сосущие. А наши подрядчики Кауровы, Фомины, Дунаевы, Поповы и Кирилловичи - десятники - так, клещи мелкие. От них просто будет избавиться. А вон те присосались - не выдерешь.
   Андрей от него чуть в сторону не шарахнулся. Это про царевича-то, царя завтрашнего. А у Данилы глаза презлые, рот сжат в тонкую ниточку. Стой, говорит, дурашка. Мы вон как работаем, руки-ноги все побиты, а с животом голодным ходим, дырами светимся, в лачугах живем. Они же всю жизнь палец о палец не ударят, по заграницам катаются, во дворцах живут, не водку горькую, вино-шампанское дуют стаканами, сардинами в жестянках закусывают...
   Молчит Андрей, боязно - чего только от Данилы не наслушаешься. И впрямь в каталажку с собой утянет, не зря Кауров предупреждал загодя.
   Потом царевич тачку махонькую, изукрашенную, до половины землей насыпанную, сажени две прокатил, вывалил, лопатой ковырнул, сел в голубенький вагончик к паровозу прицепленный и укатил себе пьянствовать. А Андрей с Данилой в свой барак пешком поплелись по тропочке. Данила злой-презлой идет, камешки пинает, хотя к обутке бережлив был.
   - Чего ты яришься? - спрашивает Андрей. - Не барин ты, не генерал какой-нибудь, мужик, и сам бог велел лаптями тебе грязь месить, руками на хлеб зарабатывать...
   - Я в Елисаветграде, в 0дессе на железной дороге работал. Ремонтным рабочим, обходчиком. Там у нас народ подобрался - ого! Кружок был, книжки вместе читали, обсуждали их. Правильные книжки, полицией запрещенные. И в них написано, что все в мире трудом создано руками рабочих и крестьян. И дома, и заводы, и одежда, обувка, пища, все-все. Но те, кто это делает, разутые-раздетые ходят, с животами подтянутыми. А богатеи их труд присваивают, жиреют, во дворцах живут, не как мы, в солдатских бараках, тесных лачугах и норах земляных, словно звери. Наши дети чахоткой болеют, от холода и голода мрут, а они пищу собакам скармливают, в выгребные ямы выбрасывают. Почему так устроено? И кем? И как изменить?
   - Но ты же знаешь, они нам работу дают, инструментом обеспечивают, заботятся, где разместить нас, кормят, денежки платят...
   - Совсем дураша ты, Андрей. Они нещадно грабят нас, обманывают, работать заставляют по двенадцать-четырнадцатъ часов, себе просторные каменные дома строят, а ты уже месяц проработал, что получил на лапы-то?
   Андрей не получал пока ничего, как и все "контрактованные". Подрядчик Кауров уже ругался, что землекопы работают плохо и медленно и он скоро из-за них разорится в дым.
   Потом зарядили проливные дожди. Густой туман переходил в бусинец и морось, серые тучи низко нависали над землей, из них текло, текло, и вдруг припускало сильным ливнем. Трасса дороги совсем расквасилась, подстилающая глина не пропускала воду и повсюду стояли огромные непросыхающие лужи, хоть лодки пускай. Ступить было некуда - мгновенно по щиколотку, по колено увязаешь в вязкой грязи и не то что с лаптями, с сапогами иногда расставались. На работу не выйдешь - не земляные, а жидко-грязевые работы. Израненные об острые камни ноги и руки покрывались мокрыми язвами и начали гнить. Концы пальцев вокруг ногтей заполнились желто-зеленым гноем и мучительно болели. Из всех лекарств - один подорожник. Кормили по-прежнему овсяной и ячменной кашей с гнилой рыбой, а силы эта пища не восстанавливала. Андрей заметил, что у некоторых распухли десны и начали шататься зубы.
   - Жуйте траву, - настойчиво требовал Данила Буяный, - ешьте одуванчики, молодую крапиву, варите папоротник-орляк.
   - Коровы мы, что ли? - отругивались мужики, но слушались.
   Он единственный выбирал время ходить в китайскую слободку на Семеновском покосе, где жила артель азиатских рабочих, немного научился китайскому языку и частенько приносил в дерюжном мешке по полпуда камбалы.
   - Свежая пища нужна, - наставлял он, - иначе мы скорбутом заболеем, организм ослабнет и хвори всякие одолеют.
   Да и то, ходили слухи о заразных болезнях, появляющихся в крае холере, дизентерии, проказе, даже чуме.
   Кауров вконец рассвирепел. - Вы меня по миру пустите, - кричал он.
   - Но ведь невозможно работать, - твердо стоял Данила Буяный, - грязь непролазная.
   И мужики гулом поддерживали его.
   Заставил все же Кауров их в дождь скалу рубить - кайлами да ломами. День работали - окоченели все. В бараки вернулись поздно - мокро, печи не топлены, не согреешься и не обсушишься. Ночь дрожали от холода под одеялками волглыми, уснуть не могли. Люди трясутся, кашляют. Кириллович утром матюгами поднял, повыгонял их на работу - пошли нехотя. Еще на день в проливной дождь работать сил хватило. Но следующим утром идти мокнуть дружно отказались. Чуть ли не половина мужиков заходилась кашлем, хрипела простуженно.
   - Плохо работаете, недоноски, - ругался Кириллович. - Справный мужик зимой раздемшись вкалывает - пар от него валит, а вы летом обсопливились, мерзнете, кашлем исходите.
   Опять явился Кауров на работу выталкивать, но Данила твердо потребовал ответить, когда он людям за работу заплатит. Три месяца, считай, прошли, ни копейки от него не получили.
   - Да вы что, - еще пуще разорался Кауров, - что вы наработали? Я и за бараки плачу, кормлю вас, инструменты дал - кирки, лопата, ломы, тачки.., что, это даром все?
   - Но ведь уже целых четыре версты полотна нами уложено!
   Сколько ты за них тысяч получил? Ну-ка, рассказывай!
   - Бунтовщик, я давно за тобой приглядываю. Ты знаешь, что дорога - дело военное, государственное, ответственное, а ты его срывать надумал? Нету денег сейчас и когда будут - неизвестно. Работайте - я расчет веду, не пропадут ваш денежки, целее будут, не пропьете хоть...
   - Да, по скольку люди заработали, почему расчет не объявляешь?
   Мужики вконец рассвирепели и закричали, распаляясь и перебивая друг-друга, - Жена, дети, старики-родители дома денег ждут, а где они? Нас с места сманил, кругом обманул, почему не платишь? В Коломбо, посреди океана по твоей милости шесть человек капитан с парохода высадил, как они домой доберутся?
   И уже пришли из других бараков "контрактованные" подрядчиков Скидельского, Ключевского, Журавского, Галецкого, Дунаева, Попова...
   - Все они, кобели нечесаные, в одну дудку дуют, нас голодом морят, работу требуют, а деньги не платят...
   Зажатый в дальнем углу разъяренными людьми, зло выкрикивающими каждый свое горе с одним общим выводом - заработанные деньги давай, Кауров затравленно озирался и, чувствуя, что страсти накалились до нельзя, скоро и бить начнут, бросился к открытому окну.
   Дорогу ему заступил Данила Буяны. - Покуда деньги не выплатишь - на работу не выйдем, - и пропустил его.