Если Достоевский говорил, что ничто в мире не может стоить слезы ребенка, то разве могут стоить большего слова? Слова, которые были, возможно, самыми великими в мире словами, стали ложью. Не может правда стоять на крови.
   Стали люди судить других людей за то, что они думали по другому. Уничтожив врагов, принялись уничтожать друг друга. А потом пришли враги их врагов и уничтожили тех, кто остался. Не может революция быть справедливой. Революция - это кровь. И пожирает она лучших детей своих...
   Я сказала барыне, что сейчас-то почти никого не убивают. А она усмехнулась и ответила, что каждая жизнь человеческая неповторима и единственна, и нет ни у кого права на эту жизнь, кроме как у Господа. И тот, кто присваивает себе такое право, тот вступает в войско антихристово.
   И потом она сказала:
   - Большая кровь, еще впереди. А малая уже у нас во дворе.
   И я стояла у окна и смотрела на тело Васи-юродивого. Я не все поняла, что мне тогда барыня говорила, Многое мне позже только открылось. А голод все не проходил. И война не кончалась. На улицах по ночам стреляли. Костры горели, патрули ходили по ночам. Осень совсем ранняя пришла. С Невы снежные заряды приносило, холод.
   Бегу я как-то по Литейному, припозднилась у подружки, замерзла. Смотрю костерок горит. Солдатики около него греются. Подбежала я к ним, погреться. Смотрю, вместе с солдатами, патруль рабочий. Курят, балагурят.
   И подходит из темноты мужчина: высокий такой, только одет странно: в тулупе, а из-под тулупа ноги в кальсонах, и галоши на босу ногу. Это в такой-то холод! Ступни тряпками какими-то замотаны, вокруг шеи - полотенце. Солдатики у него сразу документы проверили, спросили его кто таков будет? Он и отвечает:
   - Я - Председатель Земного Шара Велимир Хлебников.
   Посмеялись солдатики, махоркой его угостили, картоху горячую из углей выковыряли для него. Глянулся он им сразу. Он рассказывал, как ехал в Питер в вагоне с тифозными и эпилептиками, боялся революцию пропустить.
   Тут еще один на огонек подошел. Тоже высокий, красивый. Папаха на нем солдатская, а шинелка - вольноопределяющегося. А по виду - барин. Лицо благородное такое, на Пушкина похож, как в книжке. И кудрявый такой же.
   Солдаты стали у него документы требовать. Тот, что Председателем Земного Шара назывался, говорит, что этого человека он знает. Это очень известный поэт. А солдаты ему говорят, что им он очень даже неизвестная личность. И проверить его требуется.
   Председатель говорит:
   - Вы не волнуйтесь, Александр Сергеевич, сейчас все уладим...
   Я так и обмерла, как услышала.
   - Да это же Александр Сергеевич Пушкин! - кричу.
   Тут все стали надо мной смеяться. Солдатики и говорят:
   - У тебя, сестренка, совсем на морозе мозги обледенели. Пушкин когда как помер...
   Документы в порядке оказались. Он в какой-то комиссии временного правительства у Керенского служил.
   Этот, в тулупчике, с хлебной фамилией, завозмущался:
   - Как вы можете сотрудничать с этим подонком Керенским! С этим главнонасекомствующим на солдатской шинели!
   Солдатики очень смеялись. В самую точку, говорили. Стали жаловаться, что опять их обманули, революцию сделали, столько всего обещали, а простому человеку только хуже.
   Вспомнила я тут барыню и ее слова.
   Засобирались вскоре патрули, построились и пошли в метель.
   Высокий, Александр Сергеевич, который, говорит:
   - Смотрите: их ровно двенадцать, как и апостолов.
   - Только Христа с ними нет. - говорит Хлебников.
   - Он непременно с ними, где-то впереди, в этой вьюге, непременно он с ними. Надо слушать революцию...
   - Не знаю. Я тоже ехал революцию встречать. А тут все страшно. Революция должна быть веселой. Страшно. Апокалипсис какой-то. Нет с ними Христа. Нет. Я очень Вас ценю, и стихи Ваши. Но, знаете, землей должны управлять поэты. Тогда все будет хорошо. A Keренскому я позвонил и сообщил ему, что смещаю его. Но это все - так. Не всерьез. А вообще - страшно. Вы бывали на Горячем Поле? Дымящиеся Горы отходов, выше человеческого роста, прямо в них прорыты улицы и переулки. Гниение. Тлен. Разложение. Но -тепло. И повсюду среди этих отбросов там копошатся, живут люди. Человеческие отбросы. Нищие, бездомные, калеки. Жуть. Поэт должен видеть это. Нет, это не революция. Это - ночь. Надо всем ночь, передо всем. Может, ночь перед советами? А что после? Ночь советов? Вчера в соседнем доме обыск был. Там старая женщина. Генеральша. И служанка старуха. Служанка та совсем из ума выжила. Приходит по ночам к постели генеральши, та уже встать не может, болеет. А эта пугает ее: ты, говорит, меня заставляла щенят грудью выкармливать. Ты спи барыня. Барыня, а барыня, я тебя все равно убью. Ну и все такое прочее. А вчера - обыск. Пьяные матросы. А что там искать? Порылись, нашли спиртное, тут же пить устроились. А служанка возьми и подпали квартиру. А двери заперла. Так все и сгорели... Жуть. На улицах городовых убивают. А за что? Городовой - не жандарм. Городовые порядок соблюдают, шпану приструнивали. Боевым офицерам тыловая солдатня и студентики-мальчишки морды бьют. Погоны срывают, награды боевые...
   Он говорил много еще чего, я все не запомнила. Горячился он очень. Руками размахивал, переживал. Кашлял. Тулупчик распахивался и видно было нательное белье, даже рубашки верхней не было, только белье солдатское.
   Тот, второй, на Пушкина похожий, слушал, только тулупчик ему заботливо запахивал. А потом сказал:
   - Возможно, Вы и правы. Только нам нельзя противиться происходящему. Это - возмездие. И нам, интеллигенции, другим, кто мало пекся о своем народе.
   Тот, в тулупчике, начал было спорить, а потом осекся:
   - Вы совесть наша. С Вами спорить нельзя. Вам - верю. В чем-то и не согласен с Вами, но в честность Вашу верю безоговорочно. И в одном Вы несомненно правы: на свой народ мы руку поднять не имеем никакого права. Что бы не случилось. Боюсь только, что другие это сделают. А про русский бунт еще Пушкин сказал, что нет ничего страшнее по всей своей бессмысленности и безжалостности. Брат брата убивать будет, сын отца предаст. А такие, как мы с Вами, они сами себя на таких кострах сжигают. Их и убивать никому не надо. Они сами умрут, от боли за свой народ...
   И он ушел в темноту, бормоча что-то, заметая по улицам тяжелыми крыльями распахнутого навстречу ветру тулупа...
   Второй долго смотрел ему вслед, потом повернулся ко мне и спросил, что я так поздно на улице делаю и как же я до дома добираться буду? Стреляют же повсюду.
   Я ему объяснила, что бегала к знакомым за лекарством, да припозднилась. И еще сказала, что вспомнила его, он у нашей барыни на стенке висит, на фотографии, только там он в рубашке белой, с воротничком-стоечкой, уголки загнуты, и бант красивый вместо галстука.
   Он тогда рассмеялся и сказал, что раз мы такие хорошие знакомые, то он просто обязан проводить меня домой.
   И мы шли по ночному Питеру, и где-то слышны были выстрелы. Mы по дороге почти не разговаривали. Да и о чем ему со мной было разговаривать?
   Проводил он меня до самого порога, барыне велел кланяться. Попрощался
   вежливо и ушел...
   Бабушка остановилась, подошла к Женьке.
   - Что пригорюнилась, ласточка-касаточка? Давай, может, я чего присоветую? Тяжко все самой-то решать. Смотри, сколько у тебя помощников. Может, все вместе подумаем?
   Глава девятнадцатая
   Волшебные Истории Всадника /продолжение/
   Между тем, обмахиваясь беретом, Всадник продолжал рассказывать Волшебные Истории:
   - Видишь ли, Князь, - неторопливо начал Серый. - Есть у тебя дочка-красавица...
   - Hет! - вскричал, даже не выслушав, Черный Князь. - Не смей даже упоминать о ней!
   А дочка у Князя была действительно красоты неповторимой. Родилась она от красавицы-наложницы и еще в младенчестве ее разлучили с матерью, которая вскоре после этого умерла от горя в изгнании и нищете. Других детей у Черного Князя не было. И никого он на этой земле не любил, только дочку-красавицу. И пока она росла, никого к ней не допускал. Сам ей косы заплетал, сам сказки рассказывал.
   Но если мать-покойница наградила дочь красотой неслыханной, то сам Князь одарил ее черным сердцем. Таким же черным, как у него самого. И была его дочь так же коварна, зла и лжива, сколь прекрасна лицом. Кроме отца своего никому не верила, никого не любила.
   И вскричал Князь:
   - Нет! Никогда не будет она в моих Черных делах участвовать! Не будет она за дела мои ответчицей!
   - Как знаешь, - притворно смирился Серый. - Ты - Князь, тебе и решать. Воля, конечно, твоя но без дочки своей не сможешь ты победить народ гор никогда!
   И собрался он якобы уходить.
   - Постой! - вскричал Князь вслед Серому. - Постой! Я... Я подумаю.
   - Не о чем думать, отец, - раздался голос нежный, как дуновение весеннего ветерка. - Я все слышала и хочу знать, что я должна сделать, чтобы покорился этот противный народ?!
   И в зал вошла дочь Князя.
   - Говори! - повелела она Серому.
   И тот, склонив голову, ответил:
   - Сила горного народа в единстве. Им чуждо стяжательство, они равнодушны к богатству, их не купить призраком славы, не поссорить наговорами и завистью. Но есть одно, против чего не смогут устоять даже они - это красота. Только ты - дочь Князя, можешь поссорить этот народ.
   - Не нравится мне все это, - нахмурился Князь.
   - Нет, отчего же, - задумчиво произнесла Дочь. - Я думаю, что он говорит дело.
   Отпустил Князь Дочь в горы. И пришла она к братьям-пастухам, было их пятеро. И любили они друг друга, а их любили все жителя гор за веселый и добрый нрав.
   И поссорила братьев Дочь Князя, пообещав каждому свою любовь, и каждому нажаловалась, что ее домогается другой. Ослепила сердца братьев красота ее. И пошел брат на брата. И пролилась в горах кровь. И стали воевать все против всех. И не помнили даже кто против кого воюет, каждый за себя, и все против всех.
   Ликовал Черный Князь, и собирал кровавую дань с народа гор. И Серый направился в горы, чтобы овладеть душами народа, который невозможно было победить в открытом бою, но который так легко можно было обмануть.
   Но увидал Господь, что творится в горах, которым даровал он Закон Единства. И разгневался Он. Разверзлись скалы под копытами лошадей Черного Князя. И пропасть поглотила и его, и его свиту и Дочь-красавицу, и Серого.
   И сказал Господь народу гор так:
   - Не хотели вы жить по Закону Единства - живите по праву сильного. Я разделяю вас. Теперь у каждого будет свой народ. Каждый будет сам по себе, а чтобы бесправие совсем не истребило вас - будет следить за порядком Орел с Золотыми Перьями. И будет он соблюдать, чтобы никто не встал выше другого. Никто и никогда...!
   Я так велел! Я - Орел с Золотыми Перьями выполняя волю Его. Не у невинного я отнял жизнь, а у виноватого перед Законом. Но у меня случилась беда. И если ты, Дэв, поможешь мне, то я спасу твоего Дэвчика. Но я могу это сделать только в обмен. Пролетал я через узкое ущелье и поломал свои Золотые крылья. На хватает теперь моим крыльям размаха и плохо держат они меня.
   - Чем же я могу помочь тебе?
   - Это твоя забота.
   И дал мне Орел срок три дня. Два прошли, идет третий. Хочешь получить своего сына, которого мне отдал добровольно, помоги мне вернуть моего Дэвчика.
   - Как же я помогу тебе? Что я могу сделать для Орла?
   - Не знаю. Думай. Ты - Горный Дух, может что и сумеешь. Я не смог.
   Вот такую историю рассказал Горный Дух Субтилию. И тут же исчез.
   Король быстро спустился с гор и, загоняя коней, бросился во весь опор в Город. И как только миновал он ворота городские, велел палить изо всех пушек и собирать народ на площадь. И когда площадь наполнилась народом так плотно, как кошелек у скупердяя, Субтилий обратился к подданным:
   - Я больше никуда не успею. Я обращаюсь к вам сегодня не как Король, а как отец. И прошу вас: помогите мне ради ваших детей! Я богат, но все золото мира не может помочь мне. У меня сильная армия, но и она бессильна. Одна надежда на мастеровые ваши руки и умные головы. Если вы мне не поможете - никто мне не поможет. Если вы сумеете помочь - просите, что хотите, - все исполню.
   И ответили ему Старейшины, посовещавшись:
   - Мы сделаем все, что сумеем. И что не сумеем, мы тоже сделаем, раз речь идет о жизни ребенка.
   До утра горел свет в мастерских златоткаческих, гремели молоты в кузницах, стучали челноки ткачей. Все работали - не покладая рук. Не было в городе человека, который не участвовал бы в этой работе...
   Разбудили Короля на рассвете. Дали ему коней самых быстрых, и послали с ним провожатыми самых умелых ремесленников.
   Прокричал Король-отец в горах Горного Духа и велел звать Дэва. Явился сердитый Дэв:
   - Не должен я встречаться с человеком, не причиняя ему зла.
   Отвечал ему Горный Дух:
   - Не кричи так, нет у нас времени. Мы нашли то, что нужно Орлу. Король хочет сам вручить это Орлу. Он - прав. Не нам с ним спорить.
   Задумался Дэв, но повел всех к Орлу. И спустился Орел с вершины, тяжело махая крыльями.
   - Почему столько много всех? Я что - звал гостей?!
   Вышел вперед Субтилий и сказал:
   - Великий Орел! Мы все в твоей власти. Ты вправе наказать нас. Но сначала разреши нам сделать то, для чего мы пришли к тебе.
   - Делайте ваше дело, - сказал Орел.
   Хлопнул в ладоши Король-отец, выехали его слуги с ремесленниками, раскатали ковры, которые привезли с собой, и в которые оказались завернуты Золотые Перья, которые были златотканые и крепились легчайшим каркасом. И были вытканы они из крепчайших нитей, не уступающих прочностью граниту скал.
   Помогли почтительно приладить эти перья Орлу. И взмахнул Орел крыльями, и потекли две величавые златотканые реки. Взлетел Орел в небо, сделав пару кругов, вернулся обратно.
   Сказал, взмахнув крылами:
   - Я дарю жизнь всем детям, попавшим в беду: и сыну Дэва, и сыну Горного Духа, и сыну Короля Субтилия. Вы помогли мне. И за это я дарую жизнь и здоровье детям Города, которые болеют. Это мой подарок чудесным Мастерам. Что подарит Король - это его дело. Идите все с миром. Да будут ваши дети счастливы. Мир вам всем! И моя благодарность да пребудет с вами!
   Сказал так Орел и улетел. И расступились скалы, и все дети вернулись живые и здоровые. И все распрощались друг с другом.
   Вернулся Король-отец с сыном в Город, жители которого помогли им.
   Опять стреляли пушки, звонили колокола, и в каждый дом заходили королевские глашатаи, чтобы никого не пропустить. Вышел Король к народу, и вынес своего сына. И впервые народ кланялся Королю, а Король - народу. Сказал Король-отец так:
   - Кланяюсь я рукам вашим умным, разуму вашему крепкому, сердцам вашим добрым. Вы спасли мне сына, просите все, что угодно. Мне ничто не покажется много для вас.
   Ответили горожане так:
   - Если бы мы помогли Королю - мы запросили бы награду. Ибо за труды просить вознаграждение не зазорно. Но мы помогли отцу. И нам, самим детей имеющим, награду просить за помощь не к лицу. Да и нет большей награды, чем здоровье наших детей, которое вернулось к ним. Подари ты нам память. Подари Городу - Герб.
   Растрогался Король Субтилий:
   - Вы не только великие мастера, но еще и скромные, благородные люди. Злато и богатство - тлен. Память - бессмертна. Я, получив от вас жизнь сына моего, хочу подарить вам, кроме Герба, самое дорогое для каждого человека волю. Я объявляю ваш Город - Вольным Городом. Нет отныне над вами никакой власти, даже королевской. Нет никаких на вас налогов. Это подарок от имени моего сына. Чтобы помнил он, когда вырастет, кому жизнью обязан. А на Гербе вашем будет парить Орел с Золотыми Перьями. А под ним будет щит, разделенный на четыре части. В каждой из частей: игла, молот, циркуль, и книга. А на самом щите пускай сидит сова - символ мудрости, держащая корону, как символ того, что не мудрость сильна властью, а власть сильна мудростью.
   Вот так получил волю Город, в котором сидел на базаре продавец копилок.
   Шли по торговым рядам цеховые Старшины, выискивали таланты незамеченные. Да и просто мастерству радовались, заодно и присмотреть, не пренебрегает ли кто трудом своим, не позорит ли звание Мастера, и цеховые знамена плохим товаром.
   Радовались Старшины отсутствием такого. Значит, хорошо учили с малолетства мастерству, крепко в память заложили, что лучше ничего не делать, чем делать что-то плохо.
   Собрались они уходить, когда Старейшина ремесленников заметил в самом углу базара злополучного Горбуна, торговавшего своими кошками-уродами...
   Глава двадцатая
   "Наше время - Полночь!"
   Пока Всадник продолжал, в бывшей квартире Пупкина полным ходом шел военный совет.
   Бабушка Горемыкина уговаривала Рыжую Женьку, впавшую в несвойственную ей нерешительность:
   - Ты, голуба, об нас не печалуйся. Ты все об дружках-приятелях своих печалуешься, которые погибли, когда вы за островами коралловыми, да за пальмами ездили, а через это и нас погубить боишься. В том, что тогда случилось, твоей вины нет. Судьбу каждый сам себе выбирает. Это только кажется, что судьба-злодейка сослепу на человека кидается. Не бывает слепой судьбы. Если что и случается, человек к этому сам шел. Хотел, не хотел, а шел. И ты за нас не решай. Мы все сами сюда пришли. Каждый сам за себя решил. А как оно все дальше будет - не нам решать. Хуже всего будет то, если мы ничего не сделаем.
   Женька что-то решила и хлопнула в ладоши. При этом опять сверзился с табуретки задремавший Самовольный Домовой. Он ползал по полу, собирал свои бумажки и бормотал:
   - Она кааак хлопнет! А я кааак хлопнусь? Ух ты! Событие! Даже два события сразу. Ух ты! А она...
   Он заметил, наконец, что все собрались около Женьки и проскользнул под ногами у всех в первый ряд. Женька отдавала распоряжения:
   - Времени у нас почти нет. Ровно в Полночь - начинаем. Пока Всадник рассказывает Истории, мы должны попробовать хотя бы уравнять силы. Они в трансе. Будем таскать их сюда, при дневном и электрическом свете они бессильны. Каждый будет действовать самостоятельно, обязательно в полнейшей тишине. Остаются: бабушка Горемыкина, Королева Летучая Мышь, Клопулина. С ними самые сильные Летучие Мыши, будете принимать и охранять пленных. В чулан пихайте, там лампочка сильная. Не хватит места - в комнате по клеткам распихивайте, мы тут собрали клетки где могли. Все остальные - за одной. Наше время - Полночь!
   Женька скользнула за двери. За ней, обгоняя ее, заскользили в бесшумном полете Летучие Мыши. Черной тенью промелькнули воронята с мудрым вороном Яковом во главе. Прокатился, отдуваясь, Гадкий Мальчик, на которого нечаянно наступил Домовой, бежавший, не глядя под ноги. Он только чуть слышно произнес: " Умпся!" - это Гадкий Мальчик укусил его за попку, и помчался дальше, потирая укушенное место.
   У входа в подвод Женька сказала:
   - Вперед! Но осторожно и тихо. Делать что-то не быстрее, чем думает голова. Пошли!
   Летучие Мыши, на мгновение зависнув над серой толпой, тщательно выбирали жертву, стремительно и бесшумно падали вниз и так же бесшумно взмывали вверх, унося с собой добычу. Откуда-то из самой гущи серых, выкатился Гадкий Мальчик. Глаза у него выпучены, сам он еле передвигался, а изо рта торчало около дюжины крысиных хвостов. Он с трудом катился к выходу - разгружаться.
   Самовольный Домовой ходил, приладив на спину большой короб, с лукошком через руку. Он ходил среди толпы, словно по лесу, собирая грибы. Наклонялся, подносил аккуратно к глазам, и бормотал при этом:
   - Так, Хромулек мы берем, Хромульки - это изрядная гадость, а это что у нас такое? Это у нас крыса. Крыс пускай Летучие Мыши таскают... А вот Темнулек мы очень даже берем. 0оочень. Пожалте в лукошко...
   Когда лукошко у него наполнялось, а происходило это довольно быстро, он пересыпал его в большущий короб, висевший за спиной.
   Снулик набивал мышей в карманы, а Хромулек складывал за пазуху Локтем он прижимал к себе Темнульку, потом запихивал кого-то под другой локоть, потом брал в обе руки еще по какой-либо твари, и нес их на выход. Ходил он совершенно бесшумно, по самым темным углам. Все бы хорошо, но только он постоянно засыпал в самых неподходящих местах: то прислонясь плечом к косяку, то к стенке в подъезде. Хорошо еще, что в обе стороны шло непрерывное движение и Снулика периодически толкали, из него сыпалась добыча, он собирал ее и нес дальше...
   Воронята брали мышей и крыс в когти, подхватывали клювами, и неустанно сновали туда-сюда. Даже Летучий Кот заявил, что он раскаивается, и занимает по отношению к серым крайне непримиримую позицию. И теперь из углов, в которые залетал Кот, раздавалось тихое и вдумчивое чавканье. Летать он вскоре уже не мог. И не пытался. А вскоре и вовсе передвигался исключительно ползком, по причине перегруженности желудка.
   Рыжая Женька, принесла с собой большущее ведро, веник и совок. Теперь она быстро и привычно заметила серых существ в совок, и вытряхивала в ведро, которое по мере заполнения относила на первый этаж. Возвращаясь с очередным опустошенным ведром в подвал, она увидела на пороге Самовольного Домового. Он сидел, обхватив голову руками, раскачивался из стороны в сторону, повторяя одно и тоже:
   - Нет, это невыносимо! Нет, это невыносимо!
   Женька остановилась, чтобы успокоить Домового:
   - Не переживай. В конце концов, ты же не убиваешь серых, а обходишься с ними вполне гуманно.
   Домовой поднял голову и схватил Женьку за руку:
   - Ты должна! Ты просто обязана мне помочь! - горячо забормотал он. Это невыносимо. Одному совершенно невыносимо. Надо хотя бы вдвоем. Помоги мне! Помоги!
   И он указал на здоровенный короб, который стоял рядам с ним, доверху набитый Хромульками и Темнульками.
   - Видишь, сколько напхал?! Одному это никак невыносимо. Надо выносить это вдвоем. Помоги, а?
   Женька не удержалась, и звонко щелкнула Домового по стриженой башке. Звон получился неожиданно приятный, но очень уж звонкий. Домовой собрался обидеться, но Женька подхватила короб с одной стороны, и ему не осталось ничего другого, как взяться с другой. Когда они внесли короб в комнату, то Домовой даже присвистнул.
   Все, буквально все пространство было заполнено и забито подвальными обитателями. Повсюду пищали мыши и крысы, фрякали и фрюкали Хромульки и Темнульки. Серые были распиханы повсюду: в клетки, в коробки, в сетки, в авоськи, на антресоли, в ванную, даже в унитаз.
   - Надо их куда-то девать, - пожаловалась бабушка Горемыкина. - Здесь уже совершенно некуда. Не рассчитали мы. Их больше и намного, чем мы думали. А вы, голубчики, все тащите и тащите...
   Женька нахмурилась, задумалась. Конечно, что-то надо делать. Но куда девать еще этих тварей? Не таскать же на пятый этаж? Тем более, что сейчас они дрожали и пищали от ужаса, но отпускать их нельзя было ни в коем случае, по крайней мере до тех пор, пока не разобрались с Мышатником и не спасли Всадника и Перстень.
   Выручила бабушка Горемыкина!
   - Женечка, а давай мы их в мусорные контейнера, которые во дворе стоят, складывать будем. Подкатим их поближе к подъезду, и прямо из подвала - в контейнер. Мало если будет для этой нечисти, мы из соседних дворов ради такого дела прикатим. Позаимствуем ради такого дела-то...
   - Ради какого дела? - вывернулся откуда-то любопытный Домовой.
   - А тебе-то что, шиш старый? - добродушно огрызнулась бабушка Горемыкина. - Мало того, что старый, так он еще и любопытный.
   - Это кто старый?! - возмутился Домовой. - Кто старый-то?! Я?! Да я по нашим мерками, по домовым, совсем еще молоденький! Я еще, можно сказать, совсем юноша. Во!
   - Клопулина, голубушка моя, подь-ка сюда, милая, - позвала бабушка. Подь скорее, родимая, я тебя с вьюношей познакомлю. Может, утащишь ты его к себе под обои?
   - Ну вот. Зачем так сразу? Я сам к ней пойти могу, так бы и сказала сразу... А то под обои...
   Домовой засуетился и боком проскользнул в прихожую, где и столкнулся с Клопулиной. До Женьки и Бабушки донесся разговор следующего содержания:
   - Там меня звали, кажется?
   - Хе-хе-хе, нет, дорогая. Это мы с девочками пошутили малость.
   - С какими девочками?!
   - Так с ентими, это...
   - Не такай, а отвечай, когда тебя спрашивает жертва твоего рокового обмана? С кем ты изменял мне в комнате, уединившись с девочками, вместо того, чтобы всеми фибрами и жабрами своей черной души, зачерствевшей от твоего коварства, спешить к единственно любящей тебя по-настоящему трепетно девушке?! С кем ты находился в комнате?! Сколько их было?! Ты - плотоядное животное! Тебе мало одного, нежно влюбленного в тебя существа? Ты был с двумя женщинами?! О горе!
   - Клопулиночка, это...
   Слова прервал знакомый Женьке приятный звон.
   - Ой, я же того...
   - Ты уже не просто того, а совсем того! - бушевало нежное, трепетное существо.
   - Тык это же...
   Приятный звон.
   - Ой, но я же...
   Приятный звон.
   - Ой! Да погоди же ты! Что я, колокол, что ли?!
   Звон - переходящий в гудение.
   Бабушка и Женька выглянули в коридор. Перед ними стояла тонюсенькая Клолулина, напротив которой подпирал спиной стену, глупо улыбаясь, Самовольный Домовой, с совершенно вылезшими из орбит глазами.
   - Ну, я пойду... Это... Крыс пойду пасти... Это... Мышей... Это... Мышей пойду выращивать... - забормотал он бессвязно, собирая по полу лукошко и короб, одновременно пятясь к выходу.