- Тебе интересно? - Сандра уткнулась подбородком Аруссу в грудь, смотрит исподлобья.- Если надоело, я перестану.
   - Что ты! Напротив, очень интересно. Просто детектив, продолжай.
   "Ну вот. Собрал он манатки. Побросал в вещмешок. Сел на пол у двери. А меня прямо слезой прошибло - таким несчастным он выглядел. Я решила позвонить в "Скорую". А он:
   - Я чудом спасся. Вернее не спасся, а один... Я его не знаю. Видел, помнится, пару раз в городе. Пришел он к нам в оркестр с черного хода. Поманил меня пальцем. Я подумал, вот он - мой палач, манит выйти, а там и пришьет. Однако пошел за ним. Он просил у меня плащ и шляпу. Я, ничего не соображая, отдал ему болгарский плащ - тот самый, что ты подарила на день рождения, - и шляпу - коричневую, с большими полями. Он ушел, а я стал себя ругать: олух, балда, да ведь тебя раздели. А потом вспомнил, что меня ждет, успокоился; все равно помирать. Я тебе на всякий случай рассказываю. Может, потом пригодится, если... Если меня эти подонки все-таки достанут. У них руки длинные. Поэтому не оставляю тебе адреса. Позвоню, когда доберусь до места. Это не близкий свет... Ну и... Работаю. Вида не подаю. Хотя играю из рук вон... Как никогда. Ребята на меня смотрят. Понять не могут, что со мной. В перерыве окружили: уж не заболел ли. Я криво усмехаюсь, шучу даже, мол, заболел и часа через два концы отдам. Смеются, наливают. А я, веришь, поднес рюмку к губам, и такое отвращение, будто в жизни не пил, не нюхал даже. Кое-как доработал смену. Сделал вид, что на выход направляюсь, а сам на кухню, забился в подсобку, как таракан, сижу- ни жив ни мертв. Наши все давно разошлись. Посудомойки тоже кончили дело. Тут прибегает баба Соня, уборщица. Кричит: девки, на Набережной человека убили! Я туда. Смотрю, грузят его в "Скорую". В моем плаще. Весь в кровище. А шляпу не заметили. Я ее хотел взять, да передумал. Зачем она мне...
   Он говорил, и я видела, как ему страшно. Думаю, Валек сильно задолжал Морфию. Выпить он не дурак. А в последние месяцы замечала, что колоться стал. Словом, Морфий пристрастил его. А взамен потребовал работы. Любишь кататься, люби и саночки возить. Морфию нужны не просто курьеры, экспедиторы.
   Ему нужны свои люди, близкие. Вот он и решил приобщит шурина. А шурин передрейфил... И рванул куда глаза глядят".
   Сандра рассказывала. А Арусс прикрыл глаза. И увидел молодую, красивую женщину с отрешенным лицом, заросшего мужчину, держащего за руки хрупкого ребенка в длинной белой сорочке. У мамы волосы темно-золотые, а у ребенка - белые. И храм белый позади них.
   - Ах! - вырвалось у Арусса.
   - Что? Что ты? - прервалась Сандра.
   - Да так. Только что вдруг храм свой увидел.
   - Храм?
   - Есть у меня храм. Одни стены остались от некогда изящной базилики. Она мне снится- белая, словно облако. Я эти руины люблю, потому и называю, мой храм. Я хотел бы восстановить этот храм. Иногда просто мечтаю, а сейчас вдруг увидел его. Целый-целехонький.
   Извини. Рассказывай дальше.
   - Поцеловал детей. Руку мне облобызал - когда-то этой манерой он меня махом купил,- и был таков. Я часа два глаз не сомкнула. А потом, успокоившись, вспомнила о тебе. О нашем свидании. Плюнула на все и заснула. Чуть не проспала. Максим разбудил. Уехал, ну и скатертью дорога. Оно даже к лучшему. Теперь я совсем вольная птаха. Да?
   - А то ты была подневольная. Жила, как хотела. Все сама решала...
   - И то правда. Слушай. Ты не заболел ли? Какой-то не такой. Да ты никак поседел. И довольно заметно. Особенно за ушами... С чего это?
   - Поседел? Может быть...- Он встал, подошел к зеркалу, долго всматривался.
   А ей показалось, что не себя он разглядывает, а что-то другое, отдаленное, о чем обычно говорят: так далеко, что отсюда не видать.
   - Значит, переживал... Дал мне развод и запереживал. Знаю тебя. Хотел покончить наши отношения одним махом. Да не сумел. А я тебе - сына. Тут ты и скис. И постарел, да? - Сандра рассмеялась, вскочила, обняла его сзади. И они увидели себя в зеркале.
   - Чем не семейный портрет, - обронил Арусс.
   - Все хочу у тебя спросить: что это у тебя за колечко? С глазком каким-то?
   - Деревянное...
   - Вижу, что деревянное, но из какого дерева?
   - Сам не знаю. Представь себе, полгода ношу, а до сих пор не разобрал.
   - Так это не твоя работа?
   - Мне подарила его одна...
   - Можешь не продолжать. Небось молоденькая дурочка. Они теперь шустрые. И все норовят на старого повеситься. Гипнотизируете вы их, что ли?
   - Значит, я старый? Ну спасибо!
   - Да нет! Это они так называют вас, охотников на маленьких. Себя они называют маленькими, а вас... стариками. С вас можно что-то поиметь. Я имею в виду сармак, гонорар.
   - Наверное, ты права насчет малышек с набережной. Но мне подарила это кольцо она. - Арусс посмотрел на фигурку из красного дерева.
   - Эта?! - Сандра поднялась, подошла к полуметровому изваянию, замершему посреди мастерской, прикоснулась к смуглому телу скульптуры. - Ничего баба. Ты с ней был?
   - У тебя всегда одно на уме.
   - Можешь не продолжать. Я тебя знаю достаточно, чтобы самой разобраться... Стала бы она просто так дарить что-то. Тем более кольцо. Из такого дорогого дерева. Кольцо подарок со смыслом...
   - Хочешь, я расскажу, как все было.
   - Расскажи...
   Тут в коляске завозился маленький. Сандра наклонилась к нему и, так вот неловко стоя, дала своему чаду грудь.
   Он отвернулся. И вспомнил, почти увидел тот переполненный сентябрьский троллейбус... И когда Сандра освободилась, а малыш успокоенно засопел, принялся рассказывать.
   Она замечательно сложена, и, наверное, поэтому я сразу же обратил внимание, что колготки на ней драные.
   Но оглянулся я на голос. И некоторое время не мог понять, почему никто не замечает ее неприличные, даже хулиганские реплики. Потом подумал: кажется, у нее не все дома. И успокоился. В троллейбусе никто не реагировал на реплики, видимо, из-за духоты. Я стал украдкой разглядывать ее. Точеная шея. Свежий золотистый загар. Лицо - чистое, молодое. Сильный, но изящный изгиб талии... "А этот уставился. И что за люди - ни стыда, ни совести", - услышал я и сразу же понял - в мой адрес. Мне стало жарко. Я поднял глаза от ног в рваных колготках и встретился с ее гипнотическим взглядом.
   - Баб любишь? - спрашивала она меня на весь троллейбус.
   Я отвернулся и попытался переместиться от нее подальше. Но зеленые глаза меня не отпускали.
   - Куда же ты, красавчик? Ах, мы испугались огласки? Похвально, похвально! Хоть на этом еще можно тебя прищучить. Но лучше было бы, если б все-таки из стыда, чтобы от уколов совести...
   Я рассматривал ее овальное лицо с чуть вздернутым носиком и вдруг почувствовал легкое головокружение. Сердце замерло на секунду и пошло, спотыкаясь. Господи, губы... рот... Не шевелятся губы. И рот не открывается. Она говорит с закрытым ртом?!
   "Да! Наконец-то дошло, как до жирафы, - услышал я её резкий, насмешливый голос. - Да, кроме тебя, меня никто тут больше не слышит. А ты слышишь. Нравится?"
   "Может, я того..." - пронеслась паническая мысль.
   "С головой у тебя все в порядке. Ни жара, ни духота в салоне тут ни при чем. Просто я вошла, и мы с тобой совпали, пижон".!
   "Почему пижон?"
   "Не нравится, не надо. Но как-то же я должна тебя называть..."
   "У меня есть имя..."
   "Твое имя не годится. Имя должно быть наше, общее. Одно на двоих".
   "А при чем тут ты... вы?"
   "Можешь называть меня на "ты". Ведь ты и я - по сути одно... И не стремись все сразу понять. Постепенно, со временем непонятное прояснится перед тобой. Но не все, ибо непонятное неисчерпаемо. Откроется же тебе оно настолько, насколько ты достоин и способен постичь открывающееся тебе..."
   "Бред какой-то!"
   "Но ведь ты говоришь со мной. И никто нас не слышит. Ты ведь тоже говоришь сейчас с закрытым ртом. Почему же бред? Хотя... Я знала, какой ты. И потому не удивлена... Мне с тобой не повезло, потому что ты такой... и тут Ничего не поделаешь".
   "Какой такой?"
   "Если бы ты был другой, - в голосе появилась нотка сожаления, - я бы тебя расцеловала".
   "Другой? Что значит другой? И почему бы тебе не расцеловать меня таким, каков я есть, если мы с тобой так хорошо друг друга... слышим?" - Меня вдруг понесло, что называется, по кочкам. Я видел перед собой молодую женщину, весьма, правда, странную... Я знал, что слегка странные женщины весьма пикантны, с фантазиями... С ними очень и очень бывает интересно, хотя надолго меня с такими не хватает. Я приблизился к ней вплотную. От нее пахнуло каким-то поразительным ароматом. Снова закружилась голова, и сердце опять споткнулось. "Наваждение какое-то", испуганно пронеслось в голове.
   "У тебя грязные мысли. Бррр... Гадость какая! Работы с тобой будет! - нараспев протянула она. - Прямо хоть сейчас начинай..."
   В глазах у меня потемнело. Я увидел салон в каком-то полумраке. Вокруг меня теснились потные, обезображенные возрастом и жиром, тощие, мохнатые, склеротические тела... Это было ужасно. Я зажмурился, прижался лицом к стеклу. Троллейбус качнуло. Я открыл глаза, увидел свою собеседницу на тротуаре и кинулся к выходу. Люди сторонились, ворчали, толкали меня в спину. Протиснувшись к двери, я со стоном вывалился на тротуар. Дверь с лязгом захлопнулась, и, пока троллейбус трогался с места, я увидел, как моя собеседница хохочет за окном салона. Укоризненно жестикулируя, я шагнул следом за откатывающимся троллейбусом. А она высунула руки и что-то обронила мне под ноги. Я наклонился. На тротуаре лежало деревянное колечко.
   Спозаранку на пляжах царит суета. Желающие устроиться поудобнее столбят место под солнцем. Именно в этот момент, когда курортному люду не до любования морем, не до рассматривания кораблей или игры вод с небесами, в дикой части побережья из воды вышел стройный, спортивного вида, немолодой человек. Он шел покачиваясь, видимо, далеко заплыл, не рассчитав силы и переоценив себя. Это бывает. На его счастье, море в то утро было спокойным. Окажись сей чудак вдали от берега хотя бы при двух-трех баллах- не выбраться ему. Сколько таких - дорвавшихся и зарвавшихся нашли себе жуткую погибель в глубинах прекрасного, теплого залива. Этот же счастливчик, благополучно выбравшись, упал на гальку возле кучки своей одежды и полчаса лежал неподвижно. Отдохнув, вполне бодро оделся и уже через несколько минут очутился в самой оживленной части городка на Набережной улице. Ел мороженое. Пил газировку. Шел расслабленной походкой свободного человека. Судя по всему, в карманах его модных полотняных брюк имелись деньги; и с жильем он уже устроился; а по тому, как хладнокровно проходил мимо зазывно-ароматных забегаловок общепита, легко сделать вывод относительно и этой стороны его благополучного бытия. Он выделялся среди дефилирующих мужчин тем, что не обращал внимания на женщин, которых здесь несчетно и на всякий вкус, а внимательно присматривался к мальчикам, сновавшим по Набережной.
   Седой субъект добрался до Кизиловой горки, некогда утыканной частными домиками, а ныне тесно застроенной высотными жилыми зданиями.
   "Где же она теперь живет?" - озадаченно пробормотал он и, оглядевшись, направился к телефонной будке. Справочная служба выдала ему необходимый номер, и он тут же набрал его.
   В трубке раздался девичий голосок:
   - Слушаю вас.
   - Девочка, мне надо поговорить с Александрой Александровной.
   - Я не девочка, - ответила трубка. - А мама на работе.
   - Все ясно. Сколько же тебе лет, мой мальчик?
   - Девять. А что?
   - Надо же! - обрадованно выдохнул в трубку пловец. И, словно испугавшись, что трубку на том конце повесят, заторопился: - А где твоя мама работает?
   - На почтамте, до востребования. А вы кто?
   - Я друг твоей мамы. Друг молодости...
   - Значит, вы не местный?
   - Когда-то жил тут.
   - Вы не найдете ее. Давайте я вам объясню.
   - Не нужно. Я найду.
   - Тогда поспешите. Мама сегодня в первую смену. Скоро она кончит, и вы можете не застать ее на работе.
   Мужчина повесил трубку и пошел назад, на Набережную. Спустился к молу. Долго стоял там, слушая, как кричат чайки, споря о кусочке хлеба, брошенного катающимися на морских трамвайчиках отдыхающими. Электронные часы показывали тринадцать часов. Потом на экране появилась и другая информация: температура воды, воздуха, балльность волнения, день недели, число, год. Спохватившись, мужчина побежал, и прохожие оглядывались на высокого, хорошо одетого человека с ослепительной шевелюрой. На подступах к почтамту он перевел дыхание. В зал вошел неторопливо. Направился к отделу "До востребования". За барьером сидела полная рыжеволосая женщина. Он отметил: "Перекрасилась!" На мгновение в лице женщины что-то дрогнуло.
   "Постарела. Особенно руки. Смотрит, словно под гипнозом".
   Он быстро отвернулся и вышел на улицу. Сел неподалеку в скверике. Стал ждать.
   "Скоро пересменка. Пойдет домой. Подойти?"
   Минут через десять появилась она.
   "Высокие ноги. Походка та же".
   Он уже решился подняться и подойти. Но в последний момент что-то его удержало.
   "Нет! Зачем? Да и как объяснить? Перепугается".
   Мужчина поперхнулся.
   "Господи! Все, как раньше. А думал, что давно уже все отмерло. Не как у людей..."
   Из кустов выскочили двое ребятишек. Загорелые, светловолосые.
   - Мама! - завопил один из них. Нос и щеки в веснушках.
   "Этот подходящий. Этот, пожалуй, то, что надо. Мой!"
   Встал и пошел за матерью с сыном. Крадучись, сторонясь и боясь упустить из виду.
   Но вот мальчишки отстали. Женщина ускорила шаг и пропала в аллее Приморского сквера.
   - Ну что, парни! - окликнул он ребят. - Какие проблемы?
   - Проблем хватает, - ответил тот, которого он выбрал.
   - Может, я помогу?
   - Бабки нужны, - хитро сощурился конопатый.
   - Тоже мне проблема!
   - Если для вас бабки не проблема, то мы с вами дружим, ответил второй.
   - А зачем вам бабки?
   - Цирк приехал, - ответил конопатый. - Билетов не достать. Но тут один обещает за тройную плату.
   - И что, интересный цирк?
   - Там фокусник пилит бабу на виду у всех. Настоящей пилой. А потом она срастается; снова живая становится. Охота посмотреть. - Глаза конопатого горели. Он даже взмок от предвкушения счастья.
   Мужчина дал мальчишкам денег. Наказал взять билет и на его долю.
   Ждать пришлось недолго.
   Размазывая по лицу пот и слезы, мальчишки выскочили из-за угла и стали наперебой жаловаться, что Козел их надул. Деньги забрал, а им еще и пинкарей навтыкал.
   Пришлось идти разбираться. Козел, невысокий, вертлявый человечек неопределенного возраста, увидев, что мальцы вернулись с заступником, попытался улизнуть. Но разве от пацанов скроешься? Тогда он решил идти ва-банк. Подлетел к заступнику, надеясь взять его на испуг. Пришлось поставить беднягу с ног на голову и вытряхнуть из него все содержимое - деньги и пачку билетов в цирк. Козел вопил, брыкался.
   - Пусть пацаны берут свои билеты, остальное отдай, иначе не обрадуешься!
   Но деньги и билеты были уже подобраны. Судя по всему, их никто не намеревался отдавать.
   - Длинно-белый. Ты, я вижу, приехалом. Имей в виду, Морфий тебя накажет. Не слыхал про такого? Ну подожди, услышишь. Вертай бабки и квитки по-хорошему, иначе...
   - Что? - воскликнул один из мальчишек. - Морфием пугаешь? Это тебя Морфий наследства лишит, если я расскажу, как ты хотел нас надурить. Да, да! Морфий - мой дядя. Понял, Козел?!
   После таких доводов Козел замолчал и исчез. А троица пошла к цирку и, к восторгу оставшихся без билетов, стала раздавать их бесплатно. Начиналось дневное представление. Троица с наслаждением смотрела, как фокусник перепиливал девицу, сам проваливался сквозь землю, спускался с неба в кубическом ящике. И всякое другое творил - невероятное, несусветное.
   После цирка Длинно-белый провожал приятелей домой. Один из них жил тут же, на Набережной. Другой - подальше. Когда Длинно-белый остался наедине с конопатым, он обнял его за плечи, поднял и поцеловал.
   - Что это за новости сезона? - вывернулся из рук мальчишка.
   - Извини, брат, - смущенно пробормотал мужчина. - Это я так. Больше не буду.
   - Ладно, извиняю, - возмущенно пробормотал мальчишка. И вскоре забыл об этом инциденте, который, судя по дальнейшему, нисколько не убавил его интереса к Длинно-белому.
   - Где это вы так ловко изучили приемчики, которыми скрутили Козла? - спросил конопатый.
   - Да было дело, - уклончиво ответил мужчина.
   - А кто вы? Откуда? - не унималось любопытство мальчишки.
   - Ну что ж, давай знакомиться. Тебя я уже знаю. Мак?
   - Мак.
   - Что ж, вполне иностранное имя. Я тоже иностранец. Только что из Франции. По заданию. - Глаза его улыбались, и Мак недоверчиво спросил:
   - Неужели шпион?
   - Боже избави. Я прибыл сюда, чтобы спасти хорошего человека и наказать плохого, очень неважного, надо сказать, типуса.
   Значит, вы из Интерпола. Я читал, что эта полиция помогает тем странам, которые сами не могут со своими бандитами справиться. Да?
   - Что-то вроде того, - нахмурился иностранец.
   - Какие же в нашем городе могут быть преступники?
   - Есть и у вас. Да еще какие!
   - Вы, наверное, имеете в виду наркоманов?
   - Ты угадал.
   - Ясно! - заключил Мак и пристально взглянул на Длинно-белого. - Мне надо бежать. Мама не любит оставаться одна по вечерам. Спасибо вам за цирк...
   - Мы еще увидимся, Мак?
   - Ладно, - чуть подумав, решил Мак. И побежал прочь.
   - Только у меня одно условие! - крикнул ему вслед иностранец.
   - Какое? - остановился Мак.
   - Приходи на мол. Но один, без приятеля.
   - Ладно. А почему?
   - Сам понимаешь, конспирация у меня. В тебя я верю, а вот приятель может проболтаться и все испортить. Я имею в виду мое задание.
   - Согласен, - ответил Мак.
   Всякий раз, возвращаясь, он как бы предчувствовал, куда возвращается. В калейдоскопе уходов и возвращений он не видел никакой закономерности или системы. Выныривая из небытия чаще всего в новом для себя месте, он тут же ориентировался во времени и пространстве. Шел туда, где был необходим, и сразу же находил пару: убийцу и жертву. И, не теряя ни минуты, начинал работать. Зачастую времени не было не только на отдых, но и на размышления. Уходы порой следовали один за другим. И тогда он воспринимал все происходящее с ним, как мучительно затянувшийся сон- тяжелый и изнурительный. Обычно после такой серии уходов он попадал на какое-то время в родной город. Здесь отдыхал, иногда довольно долго: неделями, а то и месяцами.
   Где его только не носило, какими только способами его не отправляли на тот свет! В последний раз в него всадил всю обойму из автомата чернокожий наркоман, захвативший частную аптеку в предместье Лиможа. Арусс только приступил к службе. Взяли его подменным патрульщиком в дорожную полицию, куда и поступил сигнал о захвате аптекаря с женой и дочерью. Когда прибыла группа захвата, Арусс предложил комиссару полиции свой план. Мол, он с мегафоном пойдет прямо к парадному входу в аптеку, а ребята, пока будет переговариваться с захватчиком, ворвутся через черный ход. Для пущей важности Арусс надел жилет. Короче, он беседовал с черным наркоманом до тех пор, пока не увидел, что ребята вошли в помещение. Арусс бросил мегафон и начал вламываться в аптеку с улицы. Его сочли ненормальным, однако проверить это было невозможно, так как прямо от аптеки Арусса повезли в морг, откуда он благополучно испарился.
   Еще в ушах пробуждающегося Арусса звучало: "Призри, услышь меня. Господи, Боже мой! Просвети очи мои, да не усну я сном смертным", - а сквозь тяжелые веки уже текло солнечное земное сияние. Ушные раковины наполнялись шумом, памятным еще не определившейся в сознании гармонией.
   "Все возвращается. Скоро я все увижу и пойму".
   Сверкнула радостная искорка: "Домой еду!"
   И дернулся, и вышел на поверхность того, что глухо и отдаленно шумело, и задышал.
   "Дома!"
   Сюда он возвращался всегда морем. Выходил где-нибудь на диком пляже. Шел именно туда, где ждала его одежда. Одевался - и в город. В карманах всегда находились деньги на первый случай. Он не торопился, гулял, рассматривал заметно изменившийся облик города, вспоминал...
   На следующий день они встретились. Катались на морском трамвайчике. Поднимались в горы по канатной дороге. Рассматривали город и море в подзорную трубу. Обедали в ресторане на скалах. Вернувшись в город, Арусс почувствовал, как накатила подстерегавшая его все это время тоска.
   - А кто у тебя отец?
   - У меня знаменитый отец, - ответил Мак. И было в его голосе нечто неведомое Аруссу, но такое необходимое. Что это? Аруссу захотелось схватить мальчонку, вцепиться в его щуплое тельце, полное будущего, дышать родным ароматом. И говорить ему. Пусть поймет, пусть запомнит, что этот Длинно-белый, щедрый, нежадный человек и есть его отец.
   - Чем же он знаменит? - спросил Арусс.
   - Он был скульптором. Только рано умер. На выставке, устроенной уже после его смерти, его хвалили и почти все раскупили. За большие деньги. Осталась самая малость, у Коляни. Коляня сказал, что отдаст мне, когда я стану совершеннолетним.
   - А ты был на той выставке?
   - Нет, я тогда совсем малой был. Это мне Коляня недавно пересказал, да и мамка кое-что сообщила. У Коляни осталась одна, как все говорят, шедевральная статуэтка. Когда вырасту, заберу ее. А пока она стоит в мастерской.
   - Что же это за статуэтка?
   - Женщина из красного дерева. Очень красивая. Из дерева, а как живая... Я даже боюсь в той комнате один оставаться, такая она...
   - Что ж! - пробормотал Арусс. - Я рад за тебя! Как же фамилия твоего отца, ну и твоя, конечно?
   - У нас разные фамилии. Мама не успела с первым мужем развестись. Жила с этим нелегально. А когда он умер, ей было все равно, какая фамилия, у меня будет. Неправильно она сделала. Надо было записать меня на фамилию моего отца. Когда стану совершеннолетним, возьму ее себе. Так я решил. Правильно?
   - Правильно, малыш! - Арусса качнуло.
   Заметив его состояние, мальчик сказал:
   - Пойдем в тенек. Посидим в парке. Жара сегодня несусветная. Да и день такой.
   - Какой такой день?
   - Магнитные бури. У мамки всегда накануне реакция. Ее тоже качает.
   - А у тебя?
   - Меня не берет. Мне эти бури нипочем. Я весь в отца. Мамка никогда через перевал не ездила, в море не выходила, даже в штиль. А самолета даже в глаза не видела, качки не переносит.
   Придя в парк, Арусс и Максим уселись под старым, раскидистым ливанским кедром. Глядели на море и горы. Дышали духом древней хвои. И одному из них казалось, что они уже сидели вдвоем под этим деревом. А другому вспоминалось их первое свидание под этим деревом, когда впервые плоть породившая соприкоснулась с плотью рожденной, чтоб запомнить этот контакт навеки.
   Арусс обнял ребенка. Мальчишка приник к нему и тихо спросил:
   - Ты скоро уедешь?
   - Завтра-послезавтра.
   - А я это почувствовал сегодня.
   - Ты не хочешь, чтобы я уезжал?
   - Не хочу.
   - А чего бы ты хотел?
   - Чтобы мы жили вместе: ты и я... и мамка. Ты не думай! Она у меня красивая. Знаешь, как на нее мужики оглядываются! И добрая она... и умная.
   - Спасибо тебе! - прошептал Арусс. - Я знаю... То есть я и подумал, что она у тебя такая.
   - А почему ты так о ней подумал?
   - Потому что твой отец не полюбил бы никогда некрасивую, злую и глупую.
   - Ты тоже умный. И с виду ничего... Но для мужика красивым быть не обязательно. Мамке моей нужен мужик авторитетный. Чтоб глянул, сверкнул глазами - и все. Она сама мне так объяснила. Понимаешь?
   - Не совсем.
   - А я понимаю мамку. Очень хорошо понимаю.
   Арусс слушал этот голос. Дышал рыжей макушкой своего малыша. Дышал до спазмов в горле и в сердце. Душа его пела и плакала. И он боялся, что смятение его души почувствует мальчишка. На счастье, душа ребенка пребывала пока еще в стесненном состоянии, и доступны ей были лишь те сигналы извне, которые она ждала и хотела услышать.
   - Слушай, я тебе еще кое-что хочу сказать напоследок.
   - Говори, слушаю тебя.
   - Я хотел заложить тебя Морфию. Он ведь мне дядя, мамкин брат, и ко мне хорошо относится. Матери помогает. Я и хотел... Если его арестуют, то все пропало.
   - Что все?
   - Все его богатство накроется. А он обещал, когда постареет, все свои деньги мне отдать.
   - И ты возьмешь?
   - А ты бы не взял?
   - У Морфия не взял бы...
   - Так ты приехал, чтобы арестовать его?
   - Я никогда никого не арестовываю. Тюрьмой, наказанием ничего не исправить в человеке.
   - Значит, ты не тронешь Морфия?
   - Нет. - Арусс наклонился и, глядя в глаза Мака, спросил: - Ну и почему ты не заложил меня Морфию?
   - Он бы тебя убил. А я против убийств.
   - Я тоже против убийств. - Арусс поднялся и вздохнул. Ну что, прощай и не поминай лихом. Помни меня, малыш, и не обижай мать.
   - Постараюсь, - ответил Мак и шмыгнул носом.
   - Будь счастлив, перебежчик!
   - Почему ты назвал меня перебежчиком?
   - Да так, вспомнилось кое-что. Однажды одной женщине приснился, а у другой родился один и тот же ребенок. Он как бы перебежал от одной к другой. То был мой сын. Ты мне напомнил его. Понимаешь?
   Арусса разбудил телефонный звонок. Звонила жена Коляни. "Несусветная женщина", как прозвал ее сам Коляня, разбудила ни свет ни заря! И чего ради? Ну, не ночевал муж дома. Он художник. Ему свободы хочется. А тут контроль... Арусс тогда едва сдержался, чтобы не нагрубить. Посоветовал отправиться "несусветной женщине" в мастерскую, полагая, что Коляня заночевал именно там. Всегда так делает, когда малость переборщит в питии. Только положил трубку, собственная жена на хвост упала. Сон ей, видите ли, приснился. Поразительный сон. Идет якобы она в полном тумане. И видит двух женщин, жалостливо смотрящих на нее. Она подходит к ним и говорит: помогите, у меня такое горе, я сына потеряла... Женщины переглянулись, ни слова не сказали. Старшая осенила ее троеперстием. Младшая руку простерла- путь указала, куда ей идти...