Я не удостоила его ответом. Хлопок двери за моей спиной прекрасно сыграл роль ответной реплики.
   Кажется, Бэрронс прокричал что-то мне вслед, что-то странное, вроде «держитесь на свету», но я была не уверена, и мне было все равно.
   Иерихон Бэрронс и я закончили недолгое знакомство.
   По крайней мере, так я тогда думала. И это оказалось еще одной вещью, насчет которой я сильно ошибалась. Вскоре нам пришлось жить бок о бок, нравилось нам это или нет.
   Поверьте, нам это не нравилось.
 
   В последствии, вспоминая эти несколько дней, я понимала, что то были последние нормальные дни в моей жизни, хотя тогда они казались мне какими угодно, только не нормальными. Нормальными были персиковый пирог и зеленый горошек, вечера за стойкой бара и буксировка машины на тросе в гараж, которая обошлась мне в последние двести пятьдесят долларов. Расследование убийства моей сестры в Дублине нормальным не было.
   Весь четверг я провела в кампусе[10] Тринити-колледжа. Я поговорила с профессором, которого не могла застать раньше, но он не добавил ничего нового. Я побеседовала с дюжиной однокурсников Алины, когда у них закончились занятия. Истории, которые они мне рассказывали, мало чем отличались одна от другой и от очередной серии бесконечных «Секретных материалов», – всегда ненавидела этот сериал за отсутствие конкретных ответов и открытый финал, я люблю разгаданные тайны, – однако моя сестра, похоже, очень изменилась, приехав сюда.
   Студенты рассказали, что первые три месяца она была дружелюбной, общительной, умной, словом, всем хотелось с ней подружиться. Это была та Алина, которую я хорошо знала.
   Затем она внезапно изменилась. Начала пропускать занятия. Когда она все же появлялась, то на вопросы о том, где она была, Алина отвечала неопределенно или вовсе уходила от ответа. Она казалась взволнованной и озабоченной собственными мыслями, словно нашла нечто куда более интересное, чем ранее занимавшие ее лекции. Потом, в последние месяцы жизни, моя сестра сильно похудела и казалась изможденной, словно пила и развлекалась ночи напролет, все ночи до единой, за что, как думали однокурсники, и поплатилась.
   «Нервная» и «раздражительная» – эти два слова никогда не ассоциировались у меня с сестрой, но однокурсники Алины свободно ими пользовались, описывая ее.
   Я спросила, был ли у нее парень. Двое из тех, с кем я говорила, ответили утвердительно, эти две девушки, похоже, знали Алину лучше других. У нее определенно был парень, сказали они. Они считали, что он старше ее. Богат. Образован и красив, но нет, они ни разу его не видели. Никто его не видел. Она никогда не приводила его с собой.
   Незадолго до смерти, в те дни, когда она совсем не посещала занятий, Алина, похоже, сделала последнюю безнадежную попытку вернуть свою жизнь в нормальное русло, но моя сестра выглядела уставшей и разочарованной, словно заранее знала, что эта битва проиграна.
   Чуть позже вечером я зашла в интернет-кафе и закачала в свой плеер новые мелодии. Интернетовские сайты с музыкой любили мою «Визу». Мне следовало бы побольше экономить, но у меня две слабости, книги и музыка, а насколько мне известно, это не самые плохие пристрастия, которые могут появиться у человека. Я страстно желала заполучить CD с лучшими хитами группы «Грин Дей» (песня, в которой поется «иногда я сам себя пугаю, иногда мое воображение насмехается надо мной» вспоминалась мне еще о-очень долго) и получила его со скидкой, по цене 9,99 долларов, что было куда дешевле, чем в магазине. Теперь вы знаете, как я оправдываю свои пристрастия – если я могу заплатить за вещь меньше, чем с меня потребуют в «Уолмарт»[11], я эту вещь заполучу.
   Я написала длинное, вымученно жизнерадостное письмо родителям и несколько более коротких посланий своим друзьям, оставшимся дома. Джорджия еще никогда не казалась мне такой далекой.
   В отель я возвращалась в темноте. Мне не хотелось проводить много времени в комнате. В ней не было ничего удобного или уютного, так что я старалась придумывать себе дела до тех пор, пока не начинала засыпать на ходу. Дважды на пути к дому у меня возникало ощущение, что за мной следят, но оба раза я оборачивалась, и за моей спиной оказывался всего лишь нормальный дублинский вечер на Темпл Бар Дистрикт – ярко освещенный, теплый и приятный, заполненный толпой, состоящей из завсегдатаев пабов и туристов. Ничто в нем не могло вызвать той холодной дрожи, что вместе с мурашками пробегала по моей спине.
   Около трех часов утра я проснулась, странно разнервничавшись. Я сбросила одеяло и выглянула в окно. На тротуаре возле «Кларин-хауса» стоял Иерихон Бэрронс, прислонившись спиной к фонарному столбу, скрестив руки на груди и глядя вверх, на окна отеля. Он был одет в длинный темный плащ, доходивший ему до лодыжек, атласную ярко-алую рубашку и темные брюки. Он излучал скучающую европейскую элегантность и надменность. Волосы, ниспадавшие до плеч, обрамляли лицо. Я и не думала, что они настолько длинные, раньше Бэрронс зачесывал волосы назад, убирая их с лица. С таким лицом он вполне мог себе это позволить: костная структура у него была четкой, симметричной. Утром я подумала, что мне это приснилось.

 

   В пятницу я встретилась с инспектором О'Даффи, который страдал от избыточного веса и щеголял красным цветом лица и лысины. Пояс его штанов терялся под массивным животом, на котором уже не застегивались пуговицы рубашки. О'Даффи был британцем, а не ирландцем, чему я очень обрадовалась, поскольку мне не пришлось пробираться сквозь буйные заросли акцента.
   К сожалению, наш разговор загнал меня в еще более глубокую депрессию, чем это сделали ответы однокурсников Алины. Сначала все, казалось, пошло хорошо. Инспектор сказал мне, что его заметки по делу не подлежат разглашению, но сделал для меня (вдобавок к высланной домой) копию официального рапорта и терпеливо перечислил все, о чем сообщал моему отцу. Да, они опросили профессоров и однокурсников моей сестры. Нет, никто из них не имел ни малейших предположений о том, почему это с ней случилось. Да, некоторые из сокурсников упоминали о ее приятеле, но о нем ничего не удалось выяснить. Богатый, старше ее, образованный, не ирландец, вот и все, что было о нем известно.
   Я дала О'Даффи прослушать последнее, бредовое сообщение Алины. Он дважды прокрутил запись, после чего откинулся на спинку стула и опустил подбородок на сцепленные пальцы.
   – Ваша сестра давно пристрастилась к наркотикам, мисс Лейн?
   Я моргнула.
   – Наркотики? Нет, сэр, Алина не употребляла наркотики.
   Инспектор одарил меня взглядом, которым обычно смотрят взрослые на детей, собираясь высказать нечто, что пойдет им на пользу, и при этом остаться вежливыми. Этот взгляд разозлил меня необычайно, поскольку взрослые в подобных случаях слишком часто ошибаются. Однако переспорить взрослого, когда он уже утвердился в своем мнении, просто невозможно.
   – Ухудшение ее здоровья, которое описывали сокурсники, это классическое развитие наркотической зависимости. – О'Даффи взял со стола бумаги и начал зачитывать вслух: – «Субъект становится все более возбудимым, раздражительным, нервным, практически параноиком. Субъект теряет вес, все время чувствует усталость».
   Инспектор приподнял брови, взглянув на меня с фирменным выражением неужели-вы-не-видите-того-что-находится-у-вас-прямо-перед-носом, которое часто используют люди, словно пытаясь заставить вас произнести то, что им хочется. Я холодно уставилась на полицейского, до кончиков пальцев возмущенная словом «субъект».
   – Это не означает, что Алина употребляла наркотики. Это означает, что она была в опасности.
   – И она ни разу не сказала ни вам, ни вашим родителям о том, что ей угрожает опасность? Ни разу в течение нескольких месяцев? Вы сами говорили, что у вас очень дружная семья. Неужели ваша сестра не сказала бы, что ее жизни что-то угрожает? Сожалею, мисс Лейн, но больше похоже на то, что Алина скрывала от вас свое пристрастие к наркотикам, чем на то, что она была в опасности и никому ни словом об этом не обмолвилась. Мы постоянно наблюдаем такое поведение в бедных районах города.
   – Алина сказала, что пыталась защитить меня, – сухо напомнила я ему. – Именно поэтому она ничего не говорила.
   – От чего защитить?
   – Не знаю! Это вам и следует выяснять. Разве вы не можете возобновить дело моей сестры и попытаться узнать, кем был ее парень? Этого человека обязательно кто-нибудь где-нибудь видел! Из сообщения Алины ясно, что она от кого-то пряталась. Она сказала, что он приближается. И сказала, что он не выпустит ее из страны. Очевидно, что кто-то ей угрожал!
   Инспектор с минуту смотрел на меня, потом тяжело вздохнул.
   – Мисс Лейн, на руках вашей сестры обнаружены отметины. Такие отметины обычно оставляет игла шприца.
   Я вскочила на ноги, разозлившись уже сверх всякой меры.
   – У моей сестры обнаружились отметины по всему телу, инспектор! Не только на руках! И коронер сказал, что они похожи на следы зубов! – Которые не могли принадлежать ни одному известному виду животных. – А некоторые части тела были просто вырваны!
   Я дрожала. Я ненавидела свою память. От воспоминаний к горлу подкатила тошнота. Я очень надеялась, что Алина была уже мертва, когда это вытворяли с ее телом. И не сомневалась, что она не была мертва... Увиденное вышвырнуло маму и папу за грань реальности. Меня тоже, но я смогла быстро вернуться из этого адского местечка, поскольку кому-то из нас нужно было это сделать.
   – Вы сами видели ее, мисс Лейн. Зубы людей или животных не могут оставить подобных отметин.
   – Иглы тоже не могут, – злобно ответила я.
   – Если вы присядете и...
   – Вы собираетесь возобновлять ее дело или нет? – Я требовала ответа.
   О'Даффи поднял руки раскрытыми ладонями ко мне.
   – Послушайте, я не могу позволить себе отрывать людей от дел, бросая их на расследование, в котором нет никаких зацепок, поскольку мои подчиненные стоят на ушах от количества преступлений, в которых зацепки есть. Произошел острый всплеск насилия. Исчезают люди. Я никогда раньше такого не видел, – сказал он с отвращением. – Словно половина этого чертова города сошла с ума. В связи с этим у нас не хватает сотрудников. Я не могу бросить людей на расследование дела вашей сестры, поскольку там не над чем работать. Я скорблю о вашей утрате, мисс Лейн. Я знаю, каково это – потерять близкого человека. Но я больше ничего не могу для вас сделать. Советую вам вернуться домой и помочь своей семье пережить этот период.
   Вот и вся наша с ним встреча.
 
   Чувствуя себя неудачницей, страстно желая сделать хоть что-то, что приведет к определенному результату, я тащилась обратно в мотель, чтобы забрать свои пакеты, коробки и половую щетку, а потом вызвать такси, поскольку я не смогла бы донести все это в руках, и доехать до квартиры Алины. Если уж я не способна ничего сделать как следует, я, по крайней мере, выброшу мусор. Я проделывала это каждый раз, закрывая «Кирпичный», так что это занятие было мне по плечу.
   Я плакала все время, пока подметала. Жалела Алину, жалела себя, жалела весь мир, потому что в нем люди, похожие на мою сестру, могли быть убиты с такой же жестокостью, с какой убили ее.
   Закончив подметать и плакать, я села на пол, скрестив ноги, и принялась упаковывать вещи. Я не могла заставить себя выбросить хоть что-то, даже то, что стоило выбросить, например, рваную одежду или сломанные безделушки. Каждую вещичку я аккуратно упаковывала и откладывала. Когда-нибудь, через много лет, я сниму эти ящики с чердака родного дома в Джорджии и тщательно их рассортирую. А сейчас – с глаз долой, из сердца вон.
   В квартире Алины я провела весь день, проделав приличную часть работы. Понадобится еще несколько дней, чтобы закончить с упаковкой, убрать квартиру и посмотреть, не нанесен ли ей ущерб, который не покроет арендная плата. К тому времени, как я собралась уходить, небо затянуло облаками и начался сильный дождь. Как назло, в поле зрения не было ни одного такси. Поскольку у меня не было зонтика и я ужасно проголодалась, я зашлепала по лужам в сторону ближайшего паба.
   Я не знала, что этим поступком захлопнула книгу с описанием последних нормальных часов моей жизни.
 
   Он сидел за столиком где-то в четырех метрах от моей кабинки, напротив маленькой женщины тридцати с хвостиком лет. Ее тусклые каштановые волосы безжизненно свисали на воротник.
   Она мало чем отличалась от миллионов таких же серых мышек. Я заметила эту пару лишь потому, что внимание привлекал великолепный спутник невзрачной дамы. Закройте глаза и представьте себе парня, который одним взглядом заставит вас таять – этот был именно таким. Мы привыкли видеть пары, укомплектованные с точностью до наоборот – страстная возьми-же-меня-парень Бетти Буп[12] обычно появляется с Джеком Николсоном, но странно видеть Аполлона под руку с Олив Ойл[13].
   Высокий и мускулистый, с гибким загорелым телом, он был одет в линялые джинсы и белую футболку, а его длинные белокурые волосы мерцали в свете ламп, как золото.
   У него было лицо экзотического манекенщика: сексуально затуманенные карие глаза, полные и чувственные губы... И все в нем было просто великолепно. Он казался элегантным, но вместе с тем очень страстным, грациозным, но сильным, умудряясь даже в линялых джинсах выглядеть богатым, как Крез.
   Я чувствовала, что он буквально околдовывает меня. Его спутница была одета в довольно короткую юбку, шелковую блузу, носила разумно подобранные аксессуары, ногти на ногах щеголяли французским маникюром, но выглядела она в лучшем случае невзрачно. Однако он, похоже, был без ума от нее. И никак не мог прекратить до нее дотрагиваться.
   И вдруг ко мне вернулось странное «раздвоенное зрение».
   Я только что покончила со своим чизбургером и откинулась на спинку стула, ожидая жареной картошки (я люблю эту еду, по крайней мере, раньше любила, я посыпала ее огромным количеством соли и перца, заливала кетчупом, размешивала и медленно, по штучке за раз, отправляла в рот после того, как расправлялась со всем остальным на столе), и вот тут-то мне и показалось, что его жесты стали скорее липкими, чем очаровательными, а лицо голодным, а не привлекательным.
   Затем, совершенно внезапно, парень исчез на несколько секунд, а его стул заняло нечто совсем другое. Это случилось так быстро, что я не поняла, что же именно заняло его место, но это точно был не он.
   Я закрыла глаза, потерла их, потом снова открыла. Белокурый бог секса вернулся, его рука поглаживала скулы спутницы, пальцы скользили по ее губам, – пальцы с острыми желтыми когтями на руке, казавшейся рукой скелета, обтянутой серой гниющей кожей!
   Я резко замотала головой, закрыла лицо руками и начала с усилием тереть глаза, на этот раз действительно сильно, размазывая макияж. На обед я выпила два пива, а обычно мне нужно как минимум три или четыре бокала, чтобы поймать легкий кайф, пусть темный «Гиннесс» и крепче того пива, к которому я привыкла дома.
   – Когда я открою глаза, – сказала я себе, – я увижу то, что сидит там на самом деле.
   Я имела в виду человека, а не галлюцинацию.
   Думаю, стоило добавить к пожеланию и последнее предложение, поскольку, когда я открыла глаза, я чуть не закричала. Сексуальный бог исчез, а серенькая мышка, сидевшая напротив него, прижимала к губам ладонь монстра, словно сошедшего с экрана во время показа фильма ужасов, и целовала ее.
   Костлявый, невероятно истощенный монстр был высок – я имею в виду, ростом он был около трех метров. Серый, покрытый чешуей с ног до головы, с кожей, изрытой открытыми язвами, из которых сочилась сукровица. Он был похож на человека, но это касалось лишь основных частей тела: у него были руки, ноги и голова. На этом сходство заканчивалось. Лицо монстра было вдвое длиннее человеческого, при этом оно было необычайно узким – не шире моей ладони. В черных глазах чудовища не было ни зрачков, ни белков. Когда оно заговорило, я увидела его рот, – который целиком занимал всю нижнюю часть его омерзительной морды, – внутри не было ничего розового, язык и десны были того же серого цвета, что и остальная гниющая плоть, и покрыты теми же мокнущими язвами. Губ у монстра не было, зато имелись два ряда острых, как у акулы, зубов. В общем, мерзость неимоверная.
   Белокурый красавчик вернулся. И теперь он смотрел на меня. Тяжелым взглядом. Он больше не разговаривал со своей женщиной, он пялился прямо на меня. И вид у него был явно недовольный.
   Я моргнула. Не знаю, откуда в тот момент пришло ко мне это знание, словно включилась давно дремавшая во мне генетическая память. Сознание словно разделилось на разные лагеря. Первый настаивал, что то, что я видела, мне просто показалось. Второй вопил, чтобы я вскочила с места, схватила сумочку и помчалась прочь отсюда со всей доступной мне скоростью. Эти два голоса звучали умеренно истерично, даже для меня.
   Третий лагерь был спокоен, хладнокровен и собран. И он решительно настаивал, чтобы я приложила все возможные усилия, чтобы не выдать себя тому, кто сидел за соседним столиком, маскируясь под человека. Если монстр поймет, что я могу видеть сквозь созданную им иллюзию, я умру.
   Вот этому внутреннему голосу я повиновалась без промедления. Я заставила себя улыбнуться мужчине-твари, а потом резко наклонила голову, словно пряча румянец, вызванный тем, что на меня обратил внимание такой привлекательный человек.
   Когда я вновь подняла глаза, я опять увидела серую, покрытую язвами тварь. Ее голова находилась куда выше того места, где предполагалось лицо сексуальной обманки, так что все, что я смогла – это уставиться в район пупка (которого у монстра не обнаружилось), поскольку именно туда мне полагалось смотреть, если бы я все еще видела человека. Я чувствовала, как по мне скользит подозрительный взгляд твари. Подарив пупочной области монстра еще одну скромную, застенчивую улыбку, я вернулась к картошке фри.
   С тех пор я никогда ее не ела. Я заставила себя сидеть на месте и доедать всю порцию, одну палочку картошки за другой. Я заставляла себя притворяться, что гниющий монстр – это привлекательный мужчина. Сегодня я считаю, что мой блеф сработал только потому, что я осталась тогда на месте. Но я до сих пор борюсь с тошнотой, едва увидев тарелку картошки фри.
   Чудовище пожирало свою спутницу каждый раз, когда дотрагивалось до нее. Оно крало по кусочку красоту этой женщины, высасывало ее открытыми язвами на руках. Пока я ела свою картошку, я наблюдала, как ее волосы тускнеют, как тупеет выражение лица, как с каждым его прикосновением она становится все более уродливой, вялой, серой. Подозреваю, что когда-то она была ослепительно привлекательной женщиной. Я думала о том, что от нее останется, когда монстр закончит с ней. Думала о том, проснется ли она завтра утром, чтобы взглянуть в зеркало и закричать. Думала о том, узнают ли ее друзья и родные, которые помнят, как она выглядела.
   Они ушли раньше меня, низенькая уродливая женщина и трехметровый монстр. Я еще долго сидела на своем месте, уставившись в свое третье пиво.
   Когда я смогла подняться на ноги и заплатить по счету, я направилась к Иерихону Бэрронсу.

 

   Было всего без двадцати восемь, но непрекращающийся ливень превратил вечер в ночь, пока я сидела в пабе. Улицы были темными и практически пустыми, лишь несколько туристов, жаждущих пива, рискнули вымокнуть до нитки, хотя вполне могли позволить себе выпить ту же пинту в холле отеля. Не лучший вечер для барменов, сегодня касса будет небольшой.
   Над головой я держала сложенную газету, успевшую полностью промокнуть, пока я прыгала по лужам. К счастью, я переоделась, сменив тонкий желтый костюм, в котором ходила на встречу с инспектором О'Даффи, на джинсы, зеленую футболку с глубоким вырезом и шлепанцы, поскольку готовилась к уборке в квартире Алины. К несчастью, у меня не хватило ума взять еще и куртку. Из-за проливного дождя резко упала температура. Август в этой части Ирландии и без того был не особо теплым, особенно для девушки, привыкшей к палящему летнему солнцу южной Джорджии. Дублинское лето радовало температурой не выше двадцати градусов, а иногда, как сейчас, например, столбик термометра падал до отметки десять.
   Я обрадовалась, увидев, что книжный магазин все еще сияет огнями. В тот момент я не знала, что пересекаю еще одну демаркационную линию своей жизни. Раньше мне требовалась полная темнота, чтобы заснуть, я старалась, чтобы сквозь жалюзи не пробивались блики света, чтобы стереосистема и ноутбук не отсвечивали неоновыми огоньками. Но я уже никогда не смогу заснуть в полной темноте.
   Бэрронса на месте не оказалось, но там была Фиона. Она сидела за кассой, рядом переминалась с ноги на ногу очередь покупателей, но как только Фиона меня увидела, она мягко произнесла:
   – Здравствуйте, милая! Только посмотрите, что с вами сотворил дождь! Не хотите освежиться? Через секунду я к вам вернусь, – добавила она, обратившись к покупателям. С застывшей улыбкой Фиона подхватила меня под локоть и практически потащила в ванную, находившуюся в задней части магазина.
   Когда я увидела свое отражение в зеркале над раковиной, я прекрасно поняла ее реакцию. Я бы тоже себя оттуда утащила. Вид у меня был просто отвратительный. Макияж и подводка для глаз растеклись черными кругами около глаз. Я была бледная как полотно, всю свою помаду я благополучно «съела», зато на правой щеке красовалось большое пятно кетчупа. Я промокла до нитки, а высокий хвост, в который я утром завязала волосы, печально свисал за правым ухом. Кошмар.
   Что ж, я решила привести себя в порядок. Стянув футболку, я выжала ее над раковиной, потом бумажным полотенцем промокнула бюстгальтер и вновь надела футболку. Синяки на ребрах все еще были темными, но болели куда меньше. Я стянула волосы в нормальный хвост, потом оторвала еще бумажных полотенец и как следует вытерла лицо, аккуратно стирая черные полосы с нежной кожи вокруг глаз. Потом порылась в сумочке, достала походный набор косметики – маленькую косметичку с небольшими, но такими необходимыми любой южной красавице принадлежностями. Мама подарила такие наборы нам с Алиной на прошлое Рождество. Я нанесла на лицо увлажняющий крем, припудрилась, подвела глаза и наложила тени, потом снова покрыла губы серебристо-розовым блеском.
   После чего открыла дверь, шагнула вперед и буквально ткнулась носом в грудь Иерихона Бэрронса. Я завопила. Я ничего не могла с собой поделать. Этот вопль я сдерживала слишком долго, с тех пор как увидела те странные вещи в пабе, но у меня больше не было сил держать это в себе.
   Он схватил меня за плечи – думаю, он просто хотел успокоить меня, – и я ударила его. Не знаю, почему. Может, у меня была истерика. Или я просто злилась, поскольку понимала – со мной происходит что-то странное, и это мне абсолютно не нужно. Когда вокруг вас все сходят с ума, вы понимаете, что у вас большие проблемы. Это была его вина. Он был тем, кто раскрыл мне глаза на вещи, с которых все и началось. Я замолотила кулаками по чем попало. А Бэрронс просто стоял и терпел, сжимая руками мои плечи, глядя мне в лицо. Поймите меня правильно, я не сильно била его, и он выглядел скорее раздраженным, нежели страдающим. Но он позволил мне ударить себя. И не ответил ударом на удар. Что, подозреваю, было огромной жертвой со стороны Иерихона Бэрронса.
   – Что вы видели? – поинтересовался он, когда я наконец-то выбилась из сил. Я даже не спросила, как он догадался. Мы оба знали, что я вернусь к нему лишь в одном-единственном случае: если мне понадобится что-то, что я не смогу получить в другом месте – например ответы на вопросы, от которых я отказалась в прошлый раз. А значит, произошло нечто, что заставило меня передумать.
   Иерихон продолжал держать меня за плечи. Сегодня его близость ощущалась по-другому, но от этого тревожила не меньше. Не знаю, доводилось ли вам выходить из машины возле порванной во время грозы высоковольтной линии у дороги. Мне приходилось. Я помню это ощущение энергии, буквально пропитавшей воздух, потрескивание искр на оборванных проводах, которые свисали до земли. Я помню, каково это – стоять возле ряда столбов, излучающих силу, которая может в любой момент оборвать жизнь. Я повела плечами, освобождаясь от его хватки.
   – Отпусти меня.
   Бэрронс убрал руки.
   – Вы сами пришли ко мне. Помните это.
   Он никогда не давал мне забыть об этом. «Вы сделали выбор, – напоминал он мне впоследствии. – Вы могли просто уехать домой».
   – Думаю, меня стошнит, – сказала я.
   – Нет, не стошнит. Вы этого захотите, но не сможете. Позже вы привыкнете к этому ощущению.
   Иерихон был прав. Меня не вырвало той ночью, но чувство, что я могу в любой момент выдать фонтан из пропитанной кетчупом картошки фри, так и не прошло.