Наиль Измайлов
Убыр. Никто не умрет

ПРОЛОГ

   Вылет чартера до Казани задержали на три часа. В аэропорту было ай-яй. С весенних каникул возвращалась, такое ощущение, треть российского населения – и в основном из Шарма. Народ был умелый, обгоревший и частично одетый в демисезонное – чтобы, значит, по прилету времени не тратить. Ну и обилие дьюти-фри повышало общий градус так, что кондиционеры потихоньку скисали. Зулька тоже. Место ей, правда, уступили, туалет был рядом, а сумка с водой и фруктами под рукой. Но все равно Равиль потихонечку заводился и чуть не принялся бить красную морду особенно отдохнувшему курортнику. До драки не дошло, наоборот, красномордый долго извинялся, тянул выпить за будущего мальца и вспоминал, как славно покуролесил крайний раз в Альметьевске. Но хотя бы время проскочило быстрее. Тут и самолет подали.
   Красномордый, к счастью, летел в Сургут, и, к счастью, нашлась его жена, которая гаркнула на мужа, собравшегося уже обменять билет и махнуть к татарам. Она увела красномордого, а Зулька увела Равиля.
   Полет прошел нормально, Зулька даже поспала, но сразу после посадки с легким подскоком, когда в разных концах салона жидко захлопали, вцепилась Равилю в запястье и застыла. Равиль всполошился:
   – Что такое? Началось?
   Зулька замотала головой и тут же пожала плечами, испуганно глядя вдоль носа.
   – Так, – сказал Равиль и заозирался, прикидывая, в какую сторону орать и куда тащить жену.
   Зулька длинно выдохнула, отцепилась, осторожно огладила живот и громко прошептала:
   – Нет-нет, все нормально. Просто пинается.
   – Вот балбес, – сказал Равиль с озабоченной нежностью. – Точно нормально все?
   Их здорово отговаривали ехать, но в Новый год случился аврал, потом заболел сменщик, потом пошли неплатежи – в общем, отпуск дали только в конце марта. А другого варианта уже не ожидалось – срок у Зульки был в конце апреля. Они подумали и рискнули. Не проиграли. Правда, именно в Шарме Зуля принялась расти и пухнуть, а почти незаметный живот резко и остро выдался. Зато поплавала, отдохнула и отоспалась вволю.
   – Нормально-нормально, – заверила она и погладила Равиля по рукаву. Равиль поцеловал ее в висок и сказал:
   – Теперь к Измайловым, переночевать, а с утра в автобус – и домой. Или такси возьмем. А то и Рустик довезет – он говорил, что попробует командировку подгадать. Сейчас уточним, он встречает уже, поди.
   Рустик не встречал. Багаж задержали, чемодан Равиля приехал последним, весь рейс успел уже рассосаться. Когда Равиль с Зулькой вышли в зал прилета, встречающих не осталось – несколько таксистов не в счет.
   – Так, – сказал Равиль. – Зуль, стой здесь. Ну, в смысле, чемодан смотри. Я сейчас.
   Зулька, как всегда, всполошилась: ты куда да зачем. Равиль терпеливо объяснил, что Рустик мог решить, будто они уже проскочили, и усвистать на поиски – он электровеник, ты в курсе. Если он там, то я быстро.
   Его там не было. Равиль вынул и убрал телефон, поэтому вернулся и впрямь быстро. Но Зулька успела оттащить чемодан к стульям у окна и скорчиться там. Над ней склонился пожилой таксист. Равиль подбежал, резко отстранил его и спросил:
   – Зуль, что?
   Зулька снова вцепилась ему в руку и жалобно сказала:
   – Равиль, я боюсь.
   – Ч-чт… Господи, ну чего ты, Зуль?
   – Жжет и тянет, – плаксиво прошептала она, показывая рукой, как тянет. И лицо у Зульки стало как у маленькой испуганной девочки.
   Равиль присел рядом, готовясь успокаивать и сюсюкать, но жена неожиданно выдохнула, ослабила хватку, растерянно улыбнулась и сказала:
   – Привет, Наиль. Ты чего такой взъерошенный?
   Вместо таксиста рядышком стоял Наиль, сын Рустика.
   Равиль так быстро переключиться не мог. Он попытался спросить жену, где жжет, но Зулька похлопала его по руке, как бы показывая, что в норме, а Наиль поздоровался. Голос у него был такой, что Равиль вскинул глаза, поспешно поднялся и спросил:
   – Наиль, на тебя напали, что ли? Ты как, в порядке?
   Наиль никогда не был особенно прилизанным и упитанным – нормальный такой пацан, поджарый, лохматый и дерзкий, самую малость. Но сейчас он был не то что взъерошенный – парень словно из плена сбежал. Весь в фингалах и ссадинах, отощал, глаза больные, одежда мятая и вся набок. И пахло от Наиля странно. Тревожно пахло.
   Он сказал сипло и запинаясь:
   – Короче, папа просил извиниться – не смог встретить.
   – Уехал, что ли? – спросил Равиль, немножко успокаиваясь, что это все-таки не представленное уже в красках ДТП на подъездах к аэропорту.
   – Заболели, – отрезал Наиль.
   – Кто? И мама тоже? – спросила Зуля испуганно.
   Наиль кивнул и сказал:
   – Да, в больницу увезли. Не, сейчас нормально, но было совсем…
   Он резко замолчал, глядя в окно поверх Зульки. Равиль осторожно спросил:
   – А что, не понятно? Вирус, отравление? Наиль пожал плечом.
   – А Дилька? – спросила Зуля еще испуганней.
   Наиль коротко улыбнулся.
   – Не, нормально. Мы нормально.
   – Так, – решительно сказал Равиль. – Давай, может, мы пока у вас поживем, пока родители не оклемаются, за вами посмотрим. У меня отпуск еще, в принципе…
   – Нельзя у нас, – ответил Наиль, веско взглянув на Зульку. – А если вирус. Ну и вообще.
   – Так, – повторил Равиль и неуверенно оглянулся на жену.
   Застревать в Казани больше чем на день им не улыбалось. Да и вирус играл, конечно. И вообще.
   – Kit[1], – сказал Наиль и вдруг ткнул Равиля пальцами в живот.
   Легонько ткнул, да и живот за две недели all inclusive стал колоссальным и бронебойным. И все равно Равиль качнулся. И растерялся – от этого, от тычка, от неожиданно твердых и подозрительно заскорузлых пальцев и от такого заявления со стороны пацана, который вроде до сих пор родной речью не блистал. Стало досадно. Равиль потянулся, чтобы щелкнуть полубратца по башке – легонько, но чтобы почувствовал, – и на сей раз качнулся сильнее. Наиль уже стоял у его левого плеча и готовился, кажется, пихнуть еще разок. Боксер ведь, точно, вспомнил Равиль. Усмехнулся и быстро, вернее, в нормальном татарском темпе сказал, чтобы скрыть растерянность и смутить мальца:
   – Teleñ belän teläsä nişlä, qulıñ belän uynama[2].
   – Til arslan turur, kör eşikdä yatur, aya evlüg er saq başıñnı yeyür[3], – ответил Наиль еще быстрее. Пожал Равилю руку горячими шершавыми пальцами и пошел к выходу.
   Только когда Наиль скрылся в выходном тамбуре, Равиль спохватился:
   – Елки, надо было хоть küçtänäç[4] Рустикам передать.
   – Да не до küçtänäç уже, – сказала Зулька. – Айда, наверное, с такси договариваться.
   Договорились с тем самым пожилым таксистом – он запросил не по-божески, но совместимо с жизнью.
   – А хорошая штука ЕГЭ, – сказал Равиль, забираясь в салон вслед за Зулькой. – Как Наиль шпарит-то, а? Я почти…
   – Поехали, у меня опять жжет, – почти простонала Зуля, резко отвернулась от окна и зажмурилась. – О-ох. Равиль, блестит, убери.
   – Что блестит? – не понял Равиль. Зулька молчала, не размыкая мокрых ресниц. Шофер оглянулся на них и втопил с места.
   Они не заметили, что Наиль, наблюдавший за ними из соседнего тамбура, пошатнулся и сел, а потом лег на пол.
   И совсем никто не заметил, что, едва отъехав от аэропорта, такси наддало и свернуло в сторону республиканской клинической больницы. У Зули начались схватки.

Часть первая
Чувствуй себя хозяином

1

   Надо было идти домой, а я не мог. Просто не мог, и все.
   Мы с Дилькой стояли возле соседнего дома и смотрели на наш подъезд. Долго уже смотрели, хотя ничего интересного не видели. Дядя Рома деловито вышел, ушагал прочь, через пару минут подъехал на китайской своей таратайке, гордо покурил рядом с ней, встретил веселыми, видимо, словами тетю Ларису, которая волокла за руку негодующего Санька, и получил от нее на сдачу. Они быстро загрузились и уехали. А потом никто не выходил и не входил. В соседний подъезд вразвалку задвинулась тетка с сумками, почти зацепив нашу машину, которая так и стояла у бордюра. Не наши машины проскакивали мимо нас. Я понял наконец, что это не они такие громкие и вонючие. Это у меня нюх и слух слишком прорезались. Вот и приходится дергаться и морщить нос от невинной ерунды вроде загрузки мусора.
   Бабок у нас в подъезде не было, так что на скамейке никто не сидел. Жалко. Наверное, в таком холоде не больно-то и посидишь. Мы вон не садились. Стояли и смотрели.
   – Наиль, пойдем домой, – тихо сказала Дилька.
   Я один, оказывается, дом разглядывал, а она таращилась себе под ноги. Топталась и разглядывала, как отпечаток подошвы возникает на миг и тут же слизывается жижей. Дилька устала и замерзла. А я, типа, нет. У меня, между прочим, ранец и кот.
   Кота мы забрали из опустевшей избы в лесу. Изба опустела, потому что бабушка с именем ласточки, Кар лыгачбикя, улетела, чтобы спасти Дильку и меня – и чтобы я успел победить убыра. Злую тварь, которая почти сожрала моих родителей и одноклассника Леху. Которая пыталась захапать Дильку и подкараулить нашу беременную родственницу Зульку. Которая заставила нас бежать из дома и три дня слоняться по электричкам, лесам и болотам, где мы мерзли, голодали, дрались и умирали, – нет, не хочу вспоминать. Главное – мы не умерли. Мы поняли, что делать, чтобы не умерли остальные. И мы вернулись домой.
   Кот зашевелился, чуть не вывалился из-за пазухи и принялся топыриться, отыскивая удобную позу. Вот ему точно было тепло и приятно.
   – Ладно, – решил я. – К мусорке сходим – и домой.
   Говорить я мог уже свободно, только недолго. Горло начинало болеть.
   Дилька открыла рот – конечно, чтобы спросить, зачем к мусорке-то, – закрыла рот, подумала и заявила:
   – Ну пойдем скорей тогда.
   Мусорка была с обратной стороны дома – три кирпичные стенки и железные воротца, а за ними контейнеры. Я туда ходил крупные вещи выбрасывать: сгоревший пылесос или пачки прочитанных газет, – папа всякий раз бурчал что-то про сдачу с миллиона родине. Быстро ходил – медленно там делать было нечего, да и воняло даже в самый мороз так, что ноздри слипались. А теперь-то у меня нюх до дурного тонким стал, вообще в обморок упаду. Чего прусь, спрашивается. Спрашивается, да не отвечается. Не знаю, чего прусь. Прусь вот, и все. Надо. Почему-то.
   Вонища и впрямь была сильная, но в обморок я не плюхнулся. И перенес сладкий запах гниющей дряни куда проще, чем простенький душок от грузовика. Дышать пришлось экономно, и Дилька кривилась, но до края терпелки было далеко.
   Дильку, чтобы рожи не корчила, я хотел поставить еще дальше. Утвердил ее на месте, буркнул: «Сейчас» – и шагнул было ближе к контейнерам, но тут же вернулся и взял сестру за руку. Не мог я ее одну за спиной оставлять. Хватит, наоставлялся.
   В общем, вместе мы пошли. К самым воротцам, вокруг загородок, в одну сторону, в другую – и к нашему дому, по тающим в грязи льдистым островкам. Но на полпути развернулись и зашагали прочь, в сторону пятнадцатого дома, где Тимур и Наська живут. Так уж следы вели.
   Незаметные следы. Точнее, невидимые – но я-то видел. Крыс было полтора десятка. Они мелкими когтистыми лапами натоптали между нашим домом и мусоркой целое шоссе – тоже невидимое, но просторное. По траве, которая потом ушла под снег, который потом стал грязью, которую потом перестали месить мелкие когтистые лапы. Позавчера где-то, пока наши мелкие когтистые лапы месили совсем другую грязь.
   Крысы жили в нашем подвале, тусовались на нашей мусорке, и так все двадцать или сколько там лет, что стоял наш дом. Распугивали кошек, уворачивались от псов и дворницких сапог, отлеживались от ядов санэпидстанции, которую на моей памяти вызывали дважды – последний раз прошлым летом, когда весь второй подъезд проснулся от визга тети Сони, увидевшей, что здоровенный крысюк продрал сетку от комаров на балконной форточке и почти уже заглянул к ней в гости. Не брали крыс ни каблуки, ни псы, ни яды. А вот теперь что-то взяло. И увело. Тимуру с Наськой на радость.
   До пятнадцатого дома я не дошел – и смысла не было, и отвлекся на след, чем-то отличавшийся от остальных. След уходил в сторону и нырял под лысый куст возле детской площадки. Он и летом был лысый – потому что возле детской площадки, говорю же, – но упорно выживал. Крыска под ним оказалась не такой упорной. Она смогла зарыться башкой в тень и мусорную землю и больше не смогла ничего. Я на секунду застыл, бездумно разглядывая тонкий, как медная проволока, хвост и мокрую шерсть на сером тощем, аж ребрышки видны, боку. Кот за пазухой растопырился и очень ловко – не больно, но и не щекотно – провел мне когтями по пузу. Я очнулся и легонько дернул за руку Дильку, которая напряженно всматривалась в тени под кустом.
   – Пошли-пошли.
   – А что там, Наиль? А куда?
   – Домой, – сказал я, точно не расслышал первый вопрос.
   Сказать-то легко. Идти я теперь мог. Кто-то внутри меня все про все понял, оценил и придумал и теперь заставлял вытаскивать деревянные спицы, аккуратно подсовывать их за ремень сзади так, чтобы удобно было выдергивать, – ну и твердо, по прямой гнал к подъезду. А я, который снаружи, боялся.
   Интересно, «бояться» и «бой» – родственные слова?
   Я еще раз прикинул план действий, понял, что никакого плана у меня нет, но, если сосредоточиться, можно представить себя героем хорошо отрисованного ролика с кучей вариантов развития событий. Правда, голова от этого представления уходила в сторону и ломило затылок. И кой смысл представлять сто вариантов, если будет один. Пусть будет.
   Я посмотрел на Дильку. Она быстро посмотрела на меня и уставилась на дверь подъезда. Я молча потянул сестру за руку так, чтобы она была за спиной и не высовывалась, и пошел вперед, зачем-то убирая левый кулак в рукав.
   Дверь в подъезд не открывалась. Я дернул раз, другой и заозирался, соображая, чем бы ее поддеть. Дилька сзади брякнула какую-то глупость про то, что надо ввести кота. Не новоселье же, подумал я, машинально придерживая животное локтем и поворачиваясь к Дильке, чтобы отлаять за дурацкие идеи. Но она, скользнув мимо, уже тыкала в курлыкающие кнопки домофона. Не кота – код ввести. Во я дебил, понял я почти с испугом, молча отодвинул Дильку обратно за спину и рванул дверь.
   От резкого движения кот впрямь чуть не ввелся, вернее, чуть не вывалился. Я думал, заорет, а он молча вцепился когтями в кофту – ну и немножко в меня. Я тоже не заорал, так, зашипел слегка и пошел левым плечом вперед.
   В подъезде пахло цементной пылью, мусоркой и немножко залитым кострищем. А чего ты хотел-то, зло подумал я, поморгал, привыкая к полумраку, и зашагал по ступенькам. Дилька вякнула про лифт. «Пешком», – сказал я. Не потому, что про лифт тоже забыл, – почти нет. Просто когда чуешь гарь, глупо запирать себя даже ненадолго. Подвешиваться на веревочках в такой момент еще глупее. Четвертый этаж не четырнадцатый, не запыхаемся.
   Мы не запыхались – Дилька перла очками и локтями вперед, как голодная гусеничка. Но на лестничной площадке снова встали, как бараны. Хотя дверь была не новая.
   Это наша дверь была, в нашу квартиру. Железная, серо-коричневая в крапинку, с золотистой ручкой и глазком. И она опять была приоткрыта.
   Дураки, вынесут же всё, онемело подумал я сквозь расталкивающее череп и грудь бумканье. Но это была придуманная мысль, для маскировки, не моя. Я-то знал, что никакие воры в эту темную щель не войдут. Специально прибудут, так у порога развернутся и деру дадут, как те крысы. Сами не поняв почему. И все ценное из квартиры давно вынесли. Мы как раз и идем, чтобы обратно внести.
   И еще я знал, почему дверь открыта. Потому что в петлю нож воткнут. Значит, кого-то дома нет, подумал с некоторым облегчением. Может, никого нет.
   Хорош рассуждать, сказал я себе, сжал зубы, чтобы придавить бум-бум и страх, сразу разжал их – нельзя на охоте зубы стискивать, от этого слышишь хуже – и приоткрыл дверь. Вынул из щели и тихо положил у порога кухонный нож. Вошел в квартиру, бездумно заводя Дильку за себя. Решил было на площадке ее оставить и аж задохнулся от этой мысли.
   Мы перешагнули порог, как сквозь шторку прошли, – в нос и почему-то на глаза пала тяжелая вонь. Гарь и гниль. За пазухой нервно зашевелился кот, за спиной – Дилька. Оба молча, к счастью. Тоже понимают.
   Я щелкнул выключателем, еще раз – без толку, не было света, – не глядя уцепил Дильку за куртку на плече так, чтобы отпихнуть на пол, если что, и зашагал на полусогнутых вдоль стенки. Левую руку так и нес перед собой, как таракан усы. У таракана усики, тра-ля-ля. А Наиляны трусики, тра-ля-ля. Храбрые если такие, сами попробуйте.
   В зале никого не было. Темно там было, тихо и неправильно. Роутер не светился, телик был отвернут экраном к стенке, а мой диван стоял не то что незаправленный – на нем будто весь Дилькин класс в прятки поиграл и поспешно смылся. Одеяло наполовину вылезло из пододеяльника и длинным языком залезло на стенку, подушка валялась на полу, полуприкрытая скрученным в жгут покрывалом, перечеркивавшим всю эту красоту. Я бы хоть раз так оставил – получил бы от мамы пересадку лобной доли в брюшную полость и обратно. А им, значит, можно.
   Им все можно, напомнил я себе и покрался на кухню. Там запах был сильный и тяжелый – зато человеческий. Ну или какой уж – мусоркой, короче, пахло. Дилька запыхтела. Я шикнул и осмотрелся. Хотя чего там осматриваться, у нас не больно-то и хоромы, кухня такая, что не спрячешься. Не было здесь никого.
   Из Дилькиной комнаты мы тоже вышли почти сразу. Бардак был тот еще. Кровать смотрелась идеально, явно мама перестелила, Дилька сама такую геометрию не умела наводить. А все остальное как после взрыва. На столе ворох раскрытых книг и журналов, со стула занавеска свисает, причем не с родного окна, которое наглухо зашторено, на полу вперемешку одежда, книги и пластиковые лошади, за раскрытыми дверцами шкафа тоже типа снеговика из вороха платьев лепили. Пока я всматривался в конструкцию, Дилька обиженно посопела, юркнула мимо меня к шкафу и выдернула что-то из гущи. Я и рявкнуть не успел.
   Ворох осел, а Дилька вернулась, прижимая к себе здоровенную лошадь. Аргамака своего любимого. Хоть он нашелся, и то слава богу.
   Хотел я ей сказать краткую речь, но подумал: смысл-то? Больше вперед лезть не будет, не из-за чего. К тому же кот в этот миг высунул голову наружу. Как только молнию изнутри расстегнул, фокусник? Покрутил головой и зашипел.
   У самих-то прямо порядок идеальный, чуть не сказал я критикану и отправился к спальне. На пороге замер – стукнуло просто воспоминание о том, как я туда последний раз заходил. Сердце запрыгало бусинками по ступенькам, как на девятом круге кросса. Но теперь-то я знал, что могу увидеть и что должен сделать. И решительно толкнул дверь.
   В спальне не было даже бардака. Постель аккуратно заправлена, тумбочки пусты, шкаф закрыт. Я, потоптавшись, пробежал к окну и отдернул штору. На балконе тоже никого – слепящее солнце и два голубя за рамой. Белый-пребелый и гнедой в пятнышках. Сидят на карнизе рамы и на меня таращатся. О, третий подлетел, светло-серый, рядом сел.
   Я потряс головой и вернулся к поискам. Под кроватью никого, в шкафу тоже.
   Значит, ушли.
   – Наиль, а где мама и папа? – спросила Дилька полным голосом.
   Я аж вздрогнул. А чего вздрагивать и ругаться-то? Ребенок дома, имеет право говорить полным голосом. И право знать, где родители, тем более имеет. Я, кстати, тоже. Кому бы еще это право предъявить.
   – Подожди немного, – сказал я неопределенно.
   – Я в туалет хочу, – пробормотала Дилька гораздо тише.
   Как всегда. С другой стороны, хоть раз в жизни вовремя – когда туалет рядом. Да еще и с ванной вместе.
   – Ну так иди, – ответил я раздраженно, потому что не мог сосредоточиться.
   Кот зашипел. Я поглядел на него, поглядел в спину Дильке и сказал:
   – Стой.
   Она, молодец, застыла на полушаге.
   – Погоди, Диль, – мягко попросил я, не давая подняться ужасу от картинки – вот заходит сестра в ванную, а там как раз все и ждут. Ее как раз ждут.
   Я обошел Дильку, аккуратно отпихнул ее подальше к стеночке, встал у ванной, поморгал, чтобы глаза привыкли к темноте, и распахнул дверь.
   Пусто, конечно.
   Я подышал, не отпуская ручку, опомнился и небрежно сказал Дильке:
   – Ну иди.
   Дилька заглянула в темноту, пахнущую сеном и мятой – вернее, шампунем и зубной пастой, – и сказала:
   – Здесь темно.
   – И что?
   – Здесь темно, – повторила Дилька громче.
   – Ну не иди, – равнодушно сказал я.
   – Наиль!
   – Ну дверь не закрывай, светлее будет.
   Дилька посмотрела на меня зверем, стремительно, только очки блеснули, вошла в ванную и грохнула дверью.
   Кот вздрогнул.
   – Во как, понял? – поучительно сказал я.
   Кот заскребся. Я аккуратно извлек его и поставил на пол, попросив:
   – Главное, не убегай, потом фиг найдешься. Кот фыркнул и пошел в прихожую.
   – Тут город, понял? – со значением напомнил я.
   Кот дошел до края светлого пятна, выливающегося из родительской комнаты, и сел. Нам с Дилькой тоже, что ли, теперь под окошками жить и на закате спать ложиться, подумал я. И сообразил, что свет можно наладить. Наверное, автомат вырубился от скачка напряжения. Такое бывало пару раз, и я вроде помнил, что папа делал.
   Я вышел в коридор, открыл электрощиток и махом сообразил, который автомат наш. У него единственного колесико за стеклом не крутилось и рычажки выключателей смотрели вниз, а не вверх.
   Я подцепил и отщелкнул вверх все три. Из приоткрытой двери ударили свет, звук и Дилькин вопль. Все погасло.
   Я бросился в квартиру, ударившись плечом о косяк и придавив кота, и рванул дверь в ванную. Дверь была заперта, но Дилька спросила дрожащим голосом:
   – Наиль, ты чего?
   – А ты чего орешь? – свирепо осведомился я.
   Зашумел смыв, дверь щелкнула и открылась. Дилька выскочила, заправляясь, одергиваясь и возмущаясь по поводу моих попыток напугать ее воплями и вспышками. Я похлопал глазками и едва не пришиб клеветницу. Потом сообразил, хихикнул и объяснил, что, похоже, автомат в электрощитке у нас вырубается от перегрузки, – видимо, включены все-все-все приборы. Надо их выключить, и тогда будет свет.
   Первым делом я пошел на едкий химический запах, которым тащило из родительской спальни, и выдернул из розетки горячий провод ноутбука. Провод был мудрено завязан, в самой середке узла сидело лезвие ножниц. В темноте не поймешь, но, судя по запаху, вокруг лезвия все дымилось до сих пор. Я выдернул шнур из ноута, откинул крышку, нажал кнопку включения и чуть не выронил девайс себе на ноги: по экрану косо мелькнула яркая косая трещина, тут же хлопнуло и завоняло иначе. Копец. Я вздохнул и отложил ноут вместе с проводом в самый дальний угол. Чинить там нечего, но, может, на запчасти сгодится.
   Мы прошли по квартире, спотыкаясь о кота, который был абсолютно везде, методично щелкая выключателями и выдергивая из розеток компьютер с роутером, телевизор с плеером, торшеры с настольными лампами, микроволновку с тостером, стиральную машину и всё, что смогли вспомнить. После этого свет зажегся и не погас.
   Мы вернулись в прихожую и увидели, что стоим на тропинке из четких грязных следов. Наших следов, свежих. Кот смотрел на нас с осуждением. Мы с Дилькой переглянулись, посмотрели на свою обувь и поспешно принялись разуваться. Кот зашипел.
   – Да ладно тебе, – начал я и застыл.
   Кот шипел, задрав хвост и раздувшись так, что стал в два раза толще. Он смотрел в зал. На мой диван он смотрел. На стоявшее торчком одеяло, по которому вяло елозила костлявая рука.

2

   Папа высох. Волосы поредели и лежали клочками, кожа стала как старая марля, на губах и скулах наросли болячки, на пальцах, плечах и коленях торчали косточки – было видно сквозь тонкие джинсы и футболку. Ни мышц, ни силы у папы не осталось. Он и покрывало не смог с себя сорвать – запутался и застыл, только сломанными ногтями чуть водил по ткани. Папа даже вскинуть голову не смог, когда я, отдышавшись и все еще вздрагивая, одной рукой выпутал его и отбросил покрывало. Сидел спиной в угол, отвернувшись к стене.
   Папа выглядел очень больным, но пахло от него не лекарствами и не перекисшим потом, как было, когда он с бронхитом валялся. Горькой золой пахло – и немножко свежевыглаженным бельем почему-то.
   – Папа, – позвал я нерешительно и напрягся.
   Папа вздрогнул, но на меня не посмотрел. Так и дышал еле заметно в сторону окна. Веки темные и почти не выпуклые, будто глаза в середку головы провалились. Он был без сознания или без сил. Совсем.
   Я попытался быстро сообразить, что делать, ничего не придумал и посмотрел на кота. Кот стоял у моего колена, раздутый, напряженный и очень горячий, сквозь штанину грел. Толку от него не было. От Дильки тем более – она таращилась сквозь очки, прижимая к себе Аргамака, как, не знаю, пластилиновую руку к любимой поделке. И очень мешала деревянная спица, которую я выставил, оказывается, перед собой. Я бережно убрал ее обратно в колчан и тут же вскинул голову.
   Папа все так же отгораживался морщинистыми веками от мира. Но морщинки были малость другими. Ну и не могло мне показаться. Я плавно повел руками, чтобы движение дошло до отца – не знаю уж, шелестом одежды, качком воздуха или еще как-то. И теперь четко увидел, что папа приподнял и тут же уронил веки.