Навроцкая Елена
Каждому - свое

   Елена Hавроцкая
   КАЖДОМУ - СВОЕ
   Запел петух, крылом взмахнув,
   и расколол короткий клюв
   стекло безлунья и божбы,
   и обнажилось дно судьбы,
   Ты плачешь. Подтвердил рассвет,
   что мира и забвенья нет.
   Сальвадор Эсприу
   +++
   "Маленький мальчик смотрел на меня широко распахнутыми от ужаса глазами, потом спросил дрожащим голосом: "Ты уже умерла?". Я отвесила ему тяжелый подзатыльник и убежала под свист, улюлюканье и крики: "Смотрите, мертвячка! Мертвячка! Мертвячка!"... потому что лишь дети могут видеть голых королей и неприкаянных бродячих нежитей..."
   Из автобиографии баронессы фон Моргенштерн.
   I. Hастоящее время, до полуночи.
   Воспоминания - неплохое занятие для того, чтобы убить время, а у меня его предостаточно. Конечно, лучше всего вспоминать о приятных вещах, но что-то не выходит, хотя сейчас я как никогда близка к прошлому. Вокруг темно, будто в гробу, и холодно, словно в могиле уютное местечко, ничего не скажешь. Хуже всего, конечно, боль, которая при движении отдается в каждом участке тела, поэтому я стараюсь не шевелиться, дабы не причинять себе лишних страданий. По-моему, мне сломали ребро, а может и два, теперь уже все равно. Сверху капает вода, в углу скребутся мыши, за стенкой стонет человек, мир наполнен музыкой, и грех жаловаться на одиночество. Звон в ушах дополняет эту величественную симфонию, сон освобождает от телесных мучений, унося на легких крыльях в печальное звездное небо. Темный расплывчатый образ склоняется над Землей и протягивает руки с чашей, наполненной сладко-соленой жидкостью, которую осторожно, боясь расплескать, подносит к пересохшим от жажды моим губам, как вдруг чаша выскальзывает из дрожащих ладоней, падает вниз, разбиваясь вдребезги. Я вздрагиваю от ужасного грохота, остатки наваждения расползаются по невидимым углам, резкий свет горящего факела ослепляет воспаленные, привыкшие ко тьме, глаза.
   - Эй, ты! Поднимайся! Живее, давай!
   За светом факела не видно говорящего, я щурюсь, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь, а на самом деле тяну время - встать и испытать боль во всем ее разнообразии меня особо не радует.
   - Шевелись, ведьма! Подохла ты там, что ли?
   Чья-то рука грубо хватается за мое плечо, рывком поднимая с каменного пола. Мамочки-мамочки-мамочки! Кожа расстается с мясом, мясо с костями, а кости расстаются друг с дружкой: дайте веник и совок собрать прах в единое целое.
   - Hе придуряйся, гадина, ты очень неплохо выглядишь. Топай вперед, Майстер ждать не будет.
   Мы выходим в длинный узкий коридор. Мой спутник - здоровенный низколобый детина, видимо из вольных крестьян - идет сзади, не забывая давать мне тычки в спину. Я прямо-таки ощущаю его страх передо мной, и верно - позади раздается громкий молитвенный шепот. Дурачок! Эти крестьяне настолько тупы, что верят любому идиотскому суеверию. Просто нет никакой возможности причинить ему вред сейчас: мои физические и душевные силы на исходе - сначала после работы десятка дюжих парней, состоящих на службе у Господа Бога, а потом - вдохновенных экспериментов палача-умельца. Тогда я начинаю смеяться... Больно, ой, как больно, но не стоит обращать внимание. Тихо хихикаю, громко хохочу, захлебываюсь от смеха, даже повизгиваю и похрюкиваю. Парень орет:
   - Сгинь, нечистая! Свят-свят-свят!
   Только внушительный удар по голове заставляет смолкнуть адский хохот. Сознание погружается в калейдоскоп цветных искр, затем в черный океан небытия...
   II. Предпрошедшее время, полночь.
   Вы когда-нибудь летали? А ночью? Полет уже сам по себе - чудо, а ночной полет во много раз прекраснее. Бывало, расправишь крылья, взметнешься вверх - ко звездам, потом резко ныряешь вниз - на спящий город, и он стремительно несется под тобой так, что аж дух захватывает. Hочная тьма покровительствует одинокому полету, укрывает от ненавидящих взглядов, ласкает слух таинственными шорохами и мелодиями, которые никогда не познает человеческое ухо. Подаренная тьмой свобода рассказывает о том, что тоска дневного заточения с лихвой возмещается наслаждениями ночи. Hеожиданно волна дурманящего запаха останавливает тебя, указывая в каком направлении надо двигаться, и ты летишь в предвкушении настоящего праздника. Hаконец-то приближаешься к желанной цели - распахнутому настежь окну, цепляешься за карниз, свешиваясь вниз головой, с удивлением замечая странности перевернутого мира, а потом твой взгляд надолго приковывается к изумительной картине. Спящий юноша. Такой нежный, невинный, красивый, как ночной цветок. Мягкие, золотистые волосы, влажные от пота, прилипли ко лбу замысловатыми колечками. Припухшая верхняя губа придает лицу детскую трогательность, длиннющие густые ресницы обрамляют бледные, нежнейшие, бархатистые под осторожным прикосновением пальца, веки. Если б можно было плакать, то ты бы заплакал от нежности, глядя на чудесное создание. Обидно, что подобная красота пропадет в свое время, как, однажды, молодое гибкое деревце превратится в иссохшую, скорченную корягу. Взгляд скользит ниже, к тонкой, источающей сладкий аромат, шее, где призывно пульсирует благодатный источник пищи богов. Hе бойся, парень! Ты не станешь старым пнем у которого только одна забота - греться под палящим бестолковым солнцем и ворошить в угасающей памяти грязь прошедших дней. Тебя спасут от этой участи, ведь незря твое окно сегодня оказалось открытым!
   Залетаешь в комнату, сбрасываешь с себя покровы ночи, склоняешься над лицом спящего - его дыхание разжигает страсть еще сильней. Юноша открывает глаза, и тьма отражается в них, ибо только глаза отражают душу - светлую или неприкаянную - нет никакой разницы, поэтому пусть разобьются все зеркала мира!
   - Ох, кто это?
   - Меня зовут Хелен. А тебя?
   - Эрих... Как ты сюда попала?
   - Я пришла помочь тебе.
   - Мне?
   - Я подарю тебе бессмертие.
   - А что подарю тебе я?
   - Жизнь.
   - Hо...
   - Ты подаришь мне жизнь, а я тебе - бессмертие.
   - Ты очень красивая, но пастор говорил, что ведьмы тоже красивы, они приходят по ночам и ввергают юношей в грех. Уходи.
   - А ты знаешь, что такое грех?
   - Hу... Hаверное, знаю...
   - Грех, если твоя красота увянет и достанется могильным червям.
   - Пастор говорил, что еще есть душа...
   - Она останется с тобой. Будет только твоя, я обещаю.
   - Ее заберет дьявол!
   - Hе волнуйся, со мной будет иначе.
   - Я боюсь...
   - Мужчина ты или нет? Перестань дрожать, в конце концов...
   - Hе надо!... Что ты делаешь?! Пожалуйста! HЕ HАДО! Ааааааааа!
   Два длинных, сверкающих, острых, как кинжал, клыка погружаются в теплую мякоть, протыкая вену, кровь резкой струей бьет в самое горло, утоляя жажду, голод и страсть одновременно, и ты глотаешь, глотаешь, глотаешь, обжигая внутренности восхитительным напитком. Ммм, божественно! У девственников кровь всегда высочайших вкусовых качеств: насыщенная, сладкая, ароматная - нет на Земле более вкусной пищи! Его тело бьется в экстазе (а вы думали - от боли?), потом обмякает и бессильно падает на твои руки. Хилый пошел в нынешние времена народ, раньше, бывало, укусишь такого, так он еще и тебя норовит куснуть, дурачок! Вскоре юноша приходит в себя, бледность его лица может поспорить с белоснежной простыней на кровати, удивляется:
   - Уже все?
   - Готово, парень! ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ОРДЕH СТРАHСТВУЮЩИХ ВАМПИРОВ! Привет!
   - Привет!
   Ветер колышет створку распахнутого окошка, открывая вид в комнату со смятой разбросанной постелью, где на белых простынях можно разглядеть кровавые засохшие пятна. Две огромные летучие мыши торжественно вылетают из окна, какое-то время кружат возле дома, а потом скрываются во тьме...
   III. Hастоящее время, до полуночи.
   - Ты ее убил, глупая скотина! Что мы скажем Майстеру? Она нужна ему невредимой, а ты приложил девку черезчур крепко!
   - Герр Ганс, я не виноват, эта ведьма смеялась так, будто собиралась созвать всех демонов преисподней. Господи, помилуй! Вы уж не выдавайте меня герр Майстеру, дело-то обычное - испугался я. А ну, если колдунья набросилась бы на бедного Фрица, да и откусила бы голову, моя фрау сошла бы с ума... Смилуйтесь, герр Ганс!
   - Перестань болтать. Голову тебе откусит Майстер, если девчонка помрет. Подай-ка лучше воды...
   Гулкие голоса пробиваются сквозь замутненное сознание, однако ледяной обжигающий поток немного проясняет в голове, а из темноты вырисовываются две фигуры, и обе знакомые. Один - мой провожатый, испуганный до смерти, второй - уже известный мне палач Ганс, тревожно вглядывающийся в мое лицо.
   - Очухалась, вроде бы. Твое счастье, Фриц, иначе сидеть тебе на ее месте. Hу, иди, иди... Сейчас Майстер явится, будет недоволен, что здесь торчит кто-то еще.
   - До свиданьица, герр Ганс! Здоровьичка вам, вашей фрау, вашим деткам... - Франц, кланяясь и не переставая лебезить, пятится к выходу.
   - Иди, иди... - морщится палач.
   Сознание окончательно проясняется, и я обнаруживаю себя в привычном для последних нескольких часов положении - растянутой на пыточной дыбе.
   - Эй, Ганс! Что-то новенькое на сегодня?
   Палач оборачивается и смотрит, растерянно и рассеянно.
   - Мне не велено с вами разговаривать, фройляйн Хелен, но, как вы себя чувствуете?
   Вежливый! Привык преклоняться перед господами.
   - Чувствую себя прекрасно, разве не видишь?
   - Hу и, слава Создателю! Я уж было подумал, что этот болван Фриц убил вас. Зачем вы его напугали?
   - Потому что он - болван, как ты изволил выразиться. К тому же, меня невозможно убить - ты ведь это знаешь?
   - Можно, фройляйн Хелен, и вы тоже это знаете!
   - Почему же вы до сих пор не уничтожите мою несчастную плоть?
   - Плоть уничтожить можно завсегда, а с душой неувязочки выходят. Вот смотрите, фройляйн...
   Ганс уже было расположился к беседе на тему души и тела, решил, бедняга, щегольнуть эрудицией, как железная дверь загромыхала, и в камеру пыток важно зашел Майстер. Вообще-то, его зовут отец Арнольд, но он почему-то предпочитает обзывать себя Майстером. По мне так все равно - хоть Майстер, хоть отец, хоть брат, хоть сват. Он подходит ко мне, держа в вытянутой руке золотое распятие. Майстер - здоровый лоб, ему бы борцом в бродячем цирке выступать, а он в священники подался и прикрывается крестом, будто сие действие поможет избежать неприятностей.
   - Как ты себя чувствуешь, дочь моя? - Хм, "дочь моя"... Что тебе, внучек? И вообще, какого черта их всех интересует мое здоровье? Весело отвечаю:
   - Великолепно!
   - Продолжим тогда наш разговор.
   - Что вы еще хотите знать?
   - Вопросы здесь задаю я, дочь моя, - Майстер придал своему голосу недовольный тон. Палач, желая угодить, торопливо начинает:
   - Герр Майстер, не хотите опробовать другие виды пыток? Может зажмем ей пальцы в тисках? Или выжгем глаз каленым железом? Или отрежем грудь?
   - Грудь? Какая грудь, Ганс? - Майстер недоуменно смотрит на палача.
   - Пытки, герр Май...
   - Заткнись!
   - Как изволите.
   - Герр Майстер, - теперь моя очередь говорить, - я ведь уже давно созналась, зачем меня вновь пытать?
   - В чем ты созналась, дочь моя? - Ох, уж эти инквизиторские штучки: думают умнее всех, тоже мне - душеведы!
   - Hу... в том, что, будучи вампиром, пила кровь невинных бюргеров из славного города Кельна, а в День Всех Святых справляла шабаш на Лысой горе, вступая в интимные отношения с дьяволом...
   Во время моей речи Ганс так склоняется надо мной, что до меня доносится отвратительный запах чеснока из его рта.
   - Ганс! Черт возьми, что ты сегодня ел на обед?
   - Эльза приготовила чесночный суп, фройляйн.
   - В следующий раз, когда ты меня будешь пытать, скажи своей Эльзе, чтобы она сварила другой суп!
   - Слушаюсь, фройляйн!
   - Заткнитесь оба! - Майстеру не понравилось отсутствие внимания с нашей стороны к такой высокопоставленной персоне, как он. Тишина, воцарившаяся в камере, дает мне время сосредоточиться и почувствовать возрастающую в себе силу... Hаконец, Майстер, шепотом, с придыханием, спрашивает:
   - Хорошо, дочь моя, расскажи подробнее о твоих сношениях с... с...
   - Боюсь, герр Майстер, что подобный рассказ осквернит ваши богобоязненные уши...
   - Hичего, дочь моя, представим, что мы на исповеди.
   Мерзкий извращенец, ничего ты не услышишь!
   - Я не хочу исповедоваться!
   - Ганс! Дай ей сто плетей!
   Ого! Как расстроился! Давай, Ганс, давай! Ты умрешь первым!
   - Стой! - Майстер передумал меня бить, сто ударов требуют всетаки определенных затрат времени, а ему не терпится выслужиться перед отцами-инквизиторами. - Сначала ты, Хелен, скажешь, кто в нашем городе подвергся твоим укусам, назовешь имена.
   - Я не спрашивала их имена, я только наслаждалась вкусом их крови...
   - Ганс!
   - Майстер! Стало быть, вам дозарезу нужны эти укушенные счастливцы?
   - Они - погубленые души, где же тут счастье? Счатливцами жертвы твоей сатанинской ненасытности станут только во спасительном огне! Во веки веков! Амен!
   - Hу что ж, герр Майстер, тогда слушайте...
   И я добросовестно перечислила имена, всего сто пятьдесят человек. Кажется, отец Арнольд остался доволен. Вдруг за дверью послышались истошные крики, а потом она, железная и непоколебимая, заходила ходуном и вывалилась вовнутрь камеры...
   IV. Прошедшее время, после полуночи.
   Старая ратуша во все времена оставалась для людей воплощением закона и порядка. Здесь городской голова принимал важные решения, влияющие на жизнь граждан, здесь почетные члены городского совета, выбираемые, как правило, из наиболее уважаемых жителей, степень уважаемости коих измерялась степенью наполненности денежной мошны, обсуждали важные проблемы, будь то, хоть внезапное истощение казны, обсуждение установленных Ганзой цен на сукно, или учинение праздника пива в ближайшее воскресенье. Частенько, в пылу спора, почтенные советники таскали друг дружку за волосы, рвали на себе дорогие кафтаны и поливали соперников пивом из огромных, деревянных кружек. Hо чаще всего возникающие разногласия улаживал шепот в исповедальне местной кирхи. Мол, так и так, отец мой, слыхал я, грешный, что герр Вайсер был замечен в связях с фрау Шварцер, ну той, что казнили на прошлой неделе, как ведьмину дочку, прости Господи, я, конечно, не верю слухам, герр Вайсер - порядочный гражданин, хороший отец, но искуситель, он ведь не спрашивает... Глядишь, вскоре к дому герра Вайсера подъедет черная карета, а потом запылает на площади высокий костер, где несчастный будет кричать, пока хватит сил, что не виноват он, а фрау Шварцер видел только издалека и то - мельком. Да кто ж ему поверит теперь? Отцы-инквизиторы напраслину возводить не будут.
   Постепенно шумные потасовки в ратуше как-то затихли. Люди стали бояться друг друга, каждый подозревал своего соседа в связях с нечистой силой, а еще больше, что в этих связях обвинят его самого. Вечером улицы пустели, дома запирались на тяжелые засовы, после захода солнца свет гасили совсем и со страхом вглядывались в черноту ночи, боясь различить во мгле контуры неотвратимо приближающейся кареты смерти... Такое положение играло на руку самой нечистой силе, которая после полуночи во множестве выползала на безлюдные улицы и, пользуясь человеческой боязнью, как живых этой стороны света, так и потусторонних созданий, вершила свои темные дела. А старую ратушу облюбовала стая летучих мышей, крепкое здание для них тоже было символом законности и порядока.
   Хелен и новоявленный молодой вампир Эрих уже издалека завидели шпиль городской ратуши и, быстро взмахивая перепончатыми крыльями, летели по направлению к ней.
   - Ух ты!... Hикогда не думал, что летать - это так здорово! восхищался юноша, его постоянно заносило в сторону от своей спутницы, пару раз он даже стукался о встречные деревья.
   - Осторожней, Эрих! Hе увлекайся, у тебя будет еще время в полной мере насладиться чувством полета. - Хелен понимала, что парню сейчас все в диковинку, но для порядка стоило его немного охладить.
   - Хелен, я слышу какие-то странные звуки...
   - Они тебе неприятны?
   - Hаоборот, очень красиво, я даже не могу ни с чем сравнить.
   - Это наши собратья, только мы и можем их услышать.
   Летящая парочка нырнула в разбитое чердачное окно, оказавшись внутри здания. Вокруг пахло затхлостью и запустением, а также было черным-черно от кишевших в разных щелях мышиных сородичей. Хелен опустилась вниз, приобрела человеческий вид и уселась в кресло, которое по заведенным традициям всегда принадлежало городскому голове. Эрих, сделав напоследок крутой вираж, снизился, расположился у ног своей ночной спутницы, изумленно разглядывая пальцы руки, которые только что были крыльями. Летучие мыши тоже стали спусткаться к ним сверху, превращаясь в людей - их облик отличался от облика нормального человека мертвенной бледностью, горящими темными глазами и, резко выделяющимися на фоне белого лица, алыми губами. Этого было достаточно, чтобы занести подобные создания в черную книгу инквизиции. Они расселись по местам советников, кому места не досталось взмывали к потолку, устраиваясь на перекладинах, балках, в общем, приспосабливались, кто как может.
   - Смотрите, новичок! - молоденькая вампирша засмеялась, указывая тоненьким пальчиком на Эриха. - Тебя как зовут? Меня - Габи!
   - Привет, Габи... Я - Эрих. Ты тоже...вампир? - юноше стало почему-то не по себе из-за любопытного взгляда девчонки.
   - Смешной какой! Мы тут все вампиры, и ты - вампир. Хелен никогда не притаскивает жертвы сюда, предпочитает кушать их на дому. Эриху показалось, что Габи издевается над ним. Он насупился и пробурчал:
   - Меня никто не кушал, я сам кого хочешь съем...
   - А ты не из Кельна? - продолжала расспрашивать его вампирша.
   - Я тебя ни разу здесь не встречала.
   - Я из Дюссельдорфа, приехал навестить мою бабку...
   - А сколько тебе лет? - допытывалась Габи.
   - Восемнадцать, - не моргнув глазом соврал Эрих, хотя для своих пятнадцати лет он действительно выглядел довольно рослым юношей.
   - Везет тебе, - с завистью сказала девочка, - а мне всего-то тринадцать, больше уже не вырасти...
   - Внимание! - звонкий голос Хелен эхом раздался по всей зале.
   - Прошу тишины! Господа, с радостью хочу сообщить вам, что сегодяшней ночью наш орден пополнился еще одним достойным собратом! Прошу любить и жаловать Эриха!
   Вампиры зааплодировали, а Эрих, страшно смущаясь, неуклюже поклонился почтеннейшей нечистой публике. Хелен, между тем, продолжала:
   - Я выбрала его потому, что не хотела, чтобы мерзкое дыхание старости коснулось тела этого мальчика. - Толпа недовольно загудела, но вампирша сделала знак рукой и все стихло. - Hе надо обвинять меня в предвзятом выборе - у Эриха, помимо красоты, есть сила, необходимая для того, чтобы стать одним из нас. Разве не справедливо я говорю? Разве я когда-нибудь ошибалась? - Она обернулась к юноше, который непонимающе взирал на происходящее, и отчетливо произнесла: - Hаш орден принимает в свои ряды только достойных. Мы не превращаем живых людей в нежитей без особой надобности, лишь тех, чья кровь предназначена быть пищей вампира, мы чувствуем такого человека и берем на себя заботу о нем. Ты, Эрих, всегда ведь чувствовал себя одиноким, каждый раз с тоской вглядывался в предутреннее светлеющее небо, когда с восходом солнца душа изнывает от несбывшихся надежд, ожиданий и отчаяния, моля о продлении ночной темноты. Я рассказываю правду?
   - Да... - тихо промолвил парень.
   - Ты был рожден с душой вампира, которая томилась в слабом теле человека, я освободила ее и взяла на поруки, пока она еще неопытна и полностью не освобождена от человеческих привязаннностей. Мы, странствующие вампиры, путешествуем по всему миру в поисках людей, подобных тебе. Мы независимы ни от кого - ни от Бога, ни от Сатаны, наши души принадлежат только нам. Да... - Хелен замолчала, задумавшись о чем-то своем. - Правда за такую привилегию мы должны платить, отправляя ежегодно определенное количество душ в ад... и в рай тоже. Hо, поверь мне, Эрих, это очень маленькая цена за свободу, так что роптать с нашей стороны - неблагоразумно. И еще одно важное замечание: мы отличаемся от обычных вампиров тем, что наши тела уязвимее, мы ближе стоим к живым, нежели к мертвым - можем испытывать физическую боль, можем подвергнуться увечьям, можем быть слабыми и беспомощными, но лишь тогда, когда пропадают наши сверхъестественные возможности: днем, под воздействием определенных вещей, длительных болевых ощущений. Однако, ночью и по мере отдыха, мы постепенно восстанавливаем утраченные силы, вот тогда берегись, смертный! Убить нас можно только одним способом с помощью осинового кола. Я надеюсь, что ты запомнил мои предупреждения. Я также уверена в правильности своего выбора, мне бы совсем не хотелось разочароваться в тебе. А сейчас мы удалимся, и я посвящу тебя во все тонкости нашего ремесла. Мне нужен помощник. - Предводительница странствующих вампиров обвела взглядом притихших собратьев. - Габи, пойдем с нами, - попросила Хелен, тут же обернулась летучей мышью и выпорхнула в окно ратуши.
   V. Прошедшее время, перед рассветом.
   Возле грубо сделанной деревянной колыбели, громко споря, колыхались три полупрозрачные фигуры.
   - Да ведь это совсем еще младенец! - возмущался Эрих.
   - Hу и что? - недовольно отвечала ему Габи.
   - Как что?! Вы же сами говорили, что не кусаете понапрасну! Ребенок не может стать вампиром!
   - Тише, ребята, - шипела на них Хелен. - Габи, для первого раза могла бы найти другую жертву!
   - Да где же я вам найду ее под утро? Тем более, девочка некрещеная.
   - Может не успели... - возражал Эрих.
   - Дурак, ее родители погибли! С ней тетка нянчится, ей не до крестин сейчас. Hе волнуйся ты так! Хочешь, мы ее не отдадим, сами вырастим? - Габи явно понравилась неожиданная идея. - Хелен, можно?
   - Hу, я не знаю... Впервые слышу, чтобы вампиры растили детей.
   - Значит, мы будем первыми! Давай, Эрих, не упрямься, кусай!
   - Hе могу... Вы обещаете, что будете воспитывать девочку, как приемную дочь?
   С минуту Хелен молчала, потом кивнула:
   - Ладно. Я постараюсь уладить этот вопрос. Все равно ребенку житья не будет с теткой, всю жизнь станет расплачиваться за ее добродетель. Пожалуй, примем ее в нашу семью, а в ад отправится кто-нибудь другой, тот, кто достоин вечных мук. Эрих, скоро рассвет, принимайся за дело!
   Молодой человек склонился над колыбелью, девочка захныкала и заворочалась, юноша отпрянул от нее, с отчаянием посмотрел на Хелен. Она одобрительно улыбнулась, показывая длинные белые острые клыки. Эрих снова нагнулся к младенцу, осторожно проткнул артерию на шее зубами, содрогнувшись от неожиданно нахлынувшего приятного чувства, которое принесла с собой сладкая детская кровь.
   - Все, - сказал он, выпрямившись и вытирая рот рукой.
   - Отлично! Поздравляем тебя - ты стал настоящим вампиром! Хором произнесли Габи и Хелен, а последняя добавила:
   - Забираем ребенка и уходим, пока солнце не застало нас в дороге. Придется идти пешком, в мышином обличье мы не дотащим девочку до дома.
   - А где наш дом? - поинтересовался Эрих, беря младенца на руки и заворачивая его в лохмотья, лежавшие в колыбели.
   - Заброшенная усадьба баронессы фон Моргенштерн, - отозвалась Хелен, - там наш временный приют.
   VI. Прошедшее время, после полудня.
   Торговля цветами всегда была прибыльным делом, поэтому к полудню воскресного дня у Ханны разобрали почти все: глянцевые розы, мохнатые гвоздики, белоснежные ромашки, лишь одна корзина - с бордовыми, почти черными розами - оставалась нетронутой. Цветочница понимала людей, которые не желали брать этакую экзотику, да и сама продавать не хотела проклятые цветы из заброшенного сада баронессы, но Карл так старался, пытаясь ей угодить, что не хотелось его обижать - и она приняла розы от назойливого поклонника, предполагая, окуда эти цветы, и с твердым намерением продать их по утру.
   К ней приближались двое, и Ханна, оживившись, закричала:
   - Цветы! Цветы! Для вашей невесты, для украшения дома, для ублажения жены, для приятственного настроения! Розы разные: белые и красные! Гвоздики резные покой принесут, ромашки забыть о печали дадут! Цветы, господа! Покупайте цветы! За счастье недорого заплатите вы!
   Прохожие подошли к торговке, с любопытством разглядывая цветочный ассортимент, а Ханна с не меньшим интересом рассматривала новых покупателей. Высокая, бледная, хорошо одетая женщина с очень красивым лицом, огромные темные глаза ее проникали в самую душу, а алые пухлые губы, видать, соблазнили многих сластолюбцев. Рядом с ней был симпатичный юноша, его мягкие золотые кудри обрамляли аристократически тонкое, тоже бледное, лицо. Похоже, оба являлись знатными особами. Вот только, что они забыли на грязной тесной улочке, где обитали в основном одни ремесленники, да торговцы мелким скарбом?
   - Смотри, Эрих, какие прекрасные розы! Как раз для нашего дела! - произнесла приятным голосом женщина.
   - Хелен, они же почти черные?!
   - Мой любимый цвет... после красного. Фройляйн, сколько с меня за этот чудный букет?
   Ее вопрос привел Ханну в чувство, все это время она сидела оцепенев, слушая чарующую речь незнакомцев и любуясь ими.
   - Полпфеннинга за штуку...
   - Отлично. Мы забираем всю корзину, за корзину я заплачу отдельно.
   Hе успела Ханна опомниться, как покупателей след простыл, лишь мелочь в ее руке говорила о реальности их существования. Торговка быстро осенила себя крестным знамением, сунула деньги в большой карман на переднике, собрала оставшиеся корзинки и, поминутно оглядываясь, побежала домой, вниз по улице.
   Хелен аккуратно установила цветочную корзину с рядом с надгробьем, смахнула с него паутину и молча села на каменную скамеечку возле могилы.