Татьяна боком подвинулась к Змеевой стороне столика, где стоял бокал, неуверенно протянула руку, взяла…
   И почувствовала на талии руку Змея. Сбивая Татьяну с ног, он рванул ее к себе на колени, виски из бокала выплеснулось вверх и обрушилось ей на грудь. Жемчужными брызгами полетели во все стороны пуговички с разорванного блузона, заскакали по ковру. Змей резко затянулся сигаретой, затушил ее в пепельнице. Правой рукой он крепко держал Татьяну за талию, освободившейся от сигареты левой залез под разорванный блузон, потянул застежку лифчика.
   — Ты что? — забормотала Татьяна.
   — Молчать!
   Татьяна сдалась, обвила его руками вокруг шеи, Змей через ноздри выпустил табачный дым — как она любила, «изобразил дракончика» — и начал слизывать с Татьяниной груди золотистые капельки виски. Счастливо смеясь, она прихватила зубами мочку Змеева уха. Кончик ее носа входил в ухо точно по размеру — это была такая же крохотная и важная тайна, как «дракончик». Змей рванул лифчик, крючки разогнулись, царапнули Татьяну по спине, груди выскочили из чашек, и Змей больно впился губами в набухший сосок. Татьяна вскрикнула прямо ему в ухо.
   — Ну покричи, покричи еще! — Змеева рука со спины рванулась к поясу, раздирая кнопки джинсов. «Молния» затрещала. А Змей, подсунув руку Татьяне под коленки, встал вместе с ней с кресла.
   — Совсем невесомая стала, Дюймовочка, — и подкинул ее к потолку.
   Перекинув совершенно истаявшую, повизгивающую Татьяну через плечо, Змей понес ее в ванную. Сейчас — бултых! — еще один семейный номер: «Стенька Разин и княжна». Но в ванне была навалена гора грязного белья.
   Не стирал без нее и не мылся! Татьяна благодарно прижалась к небритой Змеевой щеке и поцеловала. Обескураженно крякнув, Стенька Разин потащил свою княжну в спальню.
   А вот белье на постели оказалось свежее, накрахмаленное, из прачечной. Это был фирменный знак Змея: он не позволял себе положить женщину на использованное белье. Но когда успел? Когда она позвонила и отмеряла сто тяжелых шагов до квартиры? Или давно ее ждал?
   А может, и не ее?
   Змей бросил Татьяну на крахмально захрустевшие .простыни и накинулся на нее, как в их первые, «медовые» месяцы. И все у них получилось, как в «медовые» месяцы. А не как в ночь после юбилея.
   К ним на постель тяжело вспрыгнула кошка.
   — Беременная, — сказал Змей. — Где-то нагуляла.
   «Я тоже была беременна», — хотела сказать ему Татьяна, но промолчала.
   — А свари-ка мне, лапонька, кофейку!
   Татьяна потянулась за халатом и горько отметила по себя, что вот халата ее на месте нет. Схватила Змеев, влезла в рукава и направилась на кухню. Змей поймал ее за полы и потянул на себя. Татьяна поняла, чего он хочет, вывернулась из рукавов и побежала варить кофе голышом.
   Она постаралась: кофе по-турецки, как он любил, — пожарила зернышки, долго жужжала кофемолкой, не пожалела три ложки кофе и три кусочка сахара на маленькую турку, и вода ледяная, и на маленький огонек, и ни в коем случае не мешать, пока не начнет подниматься пенка.
   Кофе несла на вытянутых руках, боясь опрокинуть себе на голый живот. Клубы табачного дыма из дверей кабинета указывали, что Змей передислоцировался туда из спальни. Татьяна ступила на порог — и задохнулась от смеха, и заскакала, согнувшись и отдергивая босые ноги, чтобы не обжечь заплескавшимся из чашек кофе.
   Змей восседал в кресле при полном параде, вылитый Штирлиц: в форменной черной фуражке и черном мундире с орденами. Но это верхняя змееполовина. На нижней никакой одежды не наблюдалось. Увидев Татьяну, он приглашающе распахнул полы кителя, а там… Вот это сюрприз для молодой жены! Морская душа рвалась навстречу любимой, и боевой пловец засемафорил ей своим орудием, как сигнальным флажком. Не прикладая рук:
   «Sos», «Sos», «Sos»! И сестра милосердия, поставив поднос с кофе на пол, кинулась на помощь, запрыгнула ему на колени, по-гимнастически на лету раздвинув ноги.
   Змей распахнул мундир ей навстречу. Устроившись по месту назначения, Татьяна закинула ноги на подлокотники кресла, обняла Змея, засунув руки под мундир и прижалась щекой к шерстяной груди морского волка.
   Хлоп! — Змей нахлобучил ей сползающую на глаза фуражку, промочил горло виски, откашлялся и запел своим шаляпинским басом:
   — А волны и стонут, и плачут!
   Он держал Татьяну за талию и раскачивал в такт мелодии, боевая подруга ловко ему помогала, быстро попала в ритм и подхватила вместе с каперангом:
   — ..и бьются о борт корабля-а!
* * *
   Зазвонил телефон. На АОНе высветился Викин номер, следы которого еще не до конца смылись с Татьяниной ладони.
   — Это Вика. — Она пристально посмотрела на Змея. — Возьмешь?
   Змей отвел глаза.
   — Нет, — глухо ответил он.
* * *
   Утром Змей принес ей кофе в постель.
   Татьяне, которая только неделю назад выклянчила ставку к своей половинке, просто невозможно было не поехать в госпиталь. Теперь все придется поворачивать назад: объясняться с Барсуковым (можно представить себе, что он скажет: «Вы будете ругаться-мириться, а я — держи для тебя ставку?!»), доложиться Антонине, чтобы поломала график. После сумасшедшей ночи со Змеем она как-то странно потекла и хотела показаться Вершинину.
   Змей не хотел ее отпускать.
   — Я желаю, чтобы моя жена была со мной! — командовал он в своей обычной манере: "я", «моя», «желаю»…
   — Володенька, я быстро вернусь.
   Змей схватил валявшиеся на ковре Татьянины трусики и нацепил себе на голову, как панамку. Из прорезей для ног вытащил уши — «показал ослика». Татьяна потянула его на себя, повалила и кинулась целовать эти любимые, большие, с седыми волосками уши. Замечательные уши, как у Будды или древних индейцев майя.
   — Змеюшко, Змеюшко, а зачем тебе такие большие уши?
   — Чтобы лучше обо всех вас слышать, дитя мое, — хриплым «волчьим» голосом ответил Змей. Это была старая дразнилка, известная и племяннику Игорю, и Наташке, и, наверное. Вике.
   — Володя, мне надо, надо. Ты же не хочешь, чтобы мы испортили отношения с Барсуком?!
   Змей снял с головы трусики и торжественно разорвал пополам.
   — Да черт с ним, с Барсуком. Не пойдешь, и все!
   Увольняйся из своего госпиталя!
   У Татьяны сладко запрыгало сердце.
   — Я только туда и обратно.
   Она достала из белого спального гардероба новые трусики. Новая жизнь, и все будет новое.
   В окно постукивала промерзшая ветка. Пуржило сильно, даже во дворе, и валил мелкий, как песок, молодой снег. Татьяна полезла в гардероб за новыми зимними сапогами.
   — Ну вот, трусы новые. — Змей из кровати наблюдал, как она одевается. — И сапоги новые. На какие колядки собралась?
   — Так холодно же, Володенька, ты посмотри, что на улице делается. И вообще, все уже ходят в зимнем.
   — Не оправдывайся, ходят там все. Зачем тебе сапоги?
   Ты же в джинсах, будешь как военбаба — брюки в сапоги.
   И когда я приучу тебя, лахудру, стиль держать! Оденься по-человечески — чулочки, платьице.
   — Ты так хочешь? — Счастливая Змеевой заботой, Татьяна полезла в гардероб: все какой хочет, мой господин.
   Чулочки-лайкра, темно-коричневые с кружевной резинкой, Татьяна натягивала перед Змеем, как в рекламе Клаудиа Шиффер, — нежно и медленно.
   Змей наблюдал, одобрительно кивая. И вдруг откинул одеяло и продемонстрировал мужскую реакцию на ее действия. И приглашающе помахал, виртуоз: иди ко мне!
   О господи, так она всюду опоздает! Да и после вчерашнего внутренности ныли, просили отдыха.
   — Вечером, вечером, все, что захочешь, мой господин. Жди меня! — выдохнула счастливая Татьяна.
   Теперь платье. Достала серое, из ангорки.
   — Цвет сиротский, — квалифицировал Змей.
   Тогда… Боже мой, что же ему понравится? Татьяна перебирала платья, как будто держала экзамен на соответствие. Тогда бежевый костюмчик «Шанель». Достала, Змей молча кивнул. Но как к нему черные сапоги?
   — У тебя же есть коричневые ботиночки, — отвечая на не заданный вслух вопрос, подсказал Змей. Все помнит, да как же, вместе ведь покупали, он выбирал. Татьяна достала новые, на натуральном меху коричневые ботиночки с опушкой.
   — Гимназистки румяные, от мороза чуть пьяные, грациозно сбивают рыхлый снеге каблучка! — Напевая своим чудесным басом, Змей поднялся, совершенно голый, вышел в коридор, принес из прихожей связку ключей, отпер свою половину гардероба, где у него были мундиры. Может, будет одеваться, на машине отвезет? — размечталась Татьяна. А Змей подошел к ней — и:
   — Тогда уж и шубу новую надевай.
   Татьяну накрыло что-то невесомое и мягкое. Посмотрела себе на плечо — сверкающие коричневые иголочки.
   У нее захватило дыхание. Змей поставил ее перед трюмо.
   Норка, та самая цельная норка, которую она просила у него на свое тридцатилетие и уже примеряла. Но тогда он пожадничал, а ее день рождения провели врозь.
   Татьяна залилась слезами и бросилась ему на шею.
   Как бы нехотя приняв ее благодарные поцелуи, Змей отстранился, достал из бумажника пятисотку.
   — Вот тебе на хозяйство, — добавил сотню, — и на такси. Тяжелого не таскай, побереги себя. И возвращайся поскорее!
   Спускаясь по лестнице, Татьяна по-королевски придерживала длинные полы уже своей, но еще не совсем привычной шубы. Вышла во двор — еще одна маленькая, но приятность: Змей стоял у окна кабинета и махал ей рукой. У Татьяны защекотало в носу от умиления.

ВСЕ ДО ОДНОГО ИГРАЮЩИЕ

   Все до одного играющие становятся в круг, в центре которого оказывается водящий, и дружно кричат, имитируя голоса животных («гав-гав», «хрю-хрю», «га-га-га» и т, п.).
Сборник «Развивающие игры в детских дошкольных учреждениях»

 
Полдень 27 ноября
   Чоповский джип под окном намозолил глаза не одному только Змею. Есауловцы пасли его, может быть, не так аккуратно, как хотелось бы их опальному лидеру, но все же достаточно регулярно. Теперь Есаул знал, что дежурят люди Шишкина попарно в три смены и один из них — молодой, который участвовал в его захвате. Брюхо, посланный следить за следящими, слышал, как напарник называл его Виктором.
   И Есаул решился. Если гора не идет к Магомету, то Магомет ставит ее на счетчик. Он больше не будет охотиться за Шишкиным, а сделает так, чтобы Шишкин охотился за ним.
   Около полудня он позвонил Кадышеву из автомата на углу. Представляя себе уровень возможностей Шишкина, он был уверен, что квартира прослушивается, и, мало того, делал на это ставку.
   — Владимир Иваныч? Снова беспокоит вас Есаулов Петр Петрович. — Есаул представил, какая физиономия сейчас у писателя: шантажист называет свое имя… А чопы уже наверняка звонят Шишкину. — Как видите, я не скрываюсь. Да! Да! Не вижу смысла!.. — Не сдерживая нервных смешков. Есаул назвал длинный ряд цифр. Для чопов, едва ли знакомых с системой кодировки договоров в издательстве СГВ, это должно было звучать, как китайская грамота… А Кадышев понял. В трубке было слышно, как он зашуршал бумагами.
   — Нашли? — выдержав паузу, благожелательным тоном поинтересовался Есаул. — Посмотрите на пятой страничке. Я буду диктовать по цифрам: два, четыре…
   — Достаточно, — перебил Кадышев. Было очевидно, что он тоже знает о прослушке. — Это не секрет. Чего вы добиваетесь?
   — Да, но там было дополнение, так сказать, секретный протокол. Первая циферка — девять… Владимир Иваныч, я бы хотел зайти, обсудить наши дела. Один.
   — Не в квартире, — быстро ответил Кадышев.
   План Есаула основывался именно на том, чтобы попасть в квартиру писателя.
   — Да я разговоры разговаривать не собираюсь, — простовато сказал он. — Оставлю еще некоторые циферки, так сказать, для воспоминаний и размышлений, а условия обговорим потом.
   — Ладно, — сдался Кадышев. — Только учтите, у меня подокнами…
   — Знаю. А у меня в голове. При себе ничего компрометирующего нет.
   — Ладно, заходите, — повторил Кадышев и по-стариковски меленько хихикнул.
   Есаул не вовремя вспомнил, как лихо писателишко прострелил руку Брюху, и на душе стало муторно.
   Поднимаясь по стертым ступеням (лет пятьдесят дому, не меньше), он думал, что все хорошее достается слишком поздно. Акцию с бухгалтершей можно было провернуть и месяц назад, да он понадеялся на дуру наводчицу, а та, не то боясь, что ее выкинут из дела, не то набивая себе цену, обещала дать информацию со дня на день. И действительно давала, только по чайной ложке и каждый раз не совсем то, что требовалось. Дернет же черт связаться с бабой! Сам начинаешь глупеть.
   Он позвонил в дверь и чуть отошел, чтобы его лучше было видно в «глазок», — Пальто снимите, — потребовал из-за двери Кадышев. Есаул безропотно повиновался. — Теперь пиджак… — Дверь приоткрылась на цепочку. — Подайте пальто и пиджак.
   Есаул просунул одежду в щель, дверь захлопнулась и долго не открывалась. Самым разумным из всей чепухи, которая лезла Есаулу в голову, было предположение, что писатель и не собирается открывать. Оставит пальтишко себе.
   — Заходите. — Было слышно, как залязгали замки. — Сами открывайте. Смелее, — не без издевки подбодрил Кадышев.
   Есаул распахнул дверь. Писатель стоял, отойдя в глубь прихожей, рука в кармане. Газовик, механически отметил Есаул, потому что ничего иного, кроме газовика да охотничьего ружья, законопослушным гражданам иметь не положено. Хотя черт их знает, военных, красивых-здоровенных…
   — Отойдите от двери. Дальше… — Кадышев загремел ключами. Есаул прислушивался. Закрутит он головку щеколды или нет? По звукам было непонятно, а оборачиваться Есаул не стал, боясь выдать себя излишним вниманием к замкам.
   — Я слушаю, — сказал Кадышев.
   — Слушаете? Я думал, вы собираетесь посмотреть.
   Кадышев усмехнулся, не разжимая губ. Гадская, однако, улыбочка. Не зря его зовут Змеем.
   — Проходите… Вперед… Направо.
   Есаулу стоило большого труда не показать, что он знаком с планировкой квартиры. Слыша за спиной прерывистое стариковское дыхание, он короткими шажками пошел по коридору, ткнулся в столовую.
   — Не туда. Следующая дверь. Не задерживайтесь, проходите до окна, — командовал писатель.
   Он все время держался шагах в трех позади. Есаула позабавила такая осторожность.
   — Что вы, ей-богу, Владимир Иваныч, — миролюбивым тоном сказал он. — Я не собираюсь бить вас по голове тупым тяжелым предметом. Вот тут, — он постучал он себя пальцем по лбу, — достаточно, чтобы обойтись без холодного оружия.
   Кадышев пропустил это замечание мимо ушей, а зря.
   Радиоспектакль для чопов уже начался.
   — Садитесь, руки на стол… Ку-уда?!
   Есаул молча кивнул на стопку бумаги и, взяв листок, начал быстро писать. Полученную у главбухши издательства цифирь он помнил наизусть. Кадышев стоял за спиной, заглядывая через плечо-.
   — Включите какую-нибудь музыку, не на ухо же перешептываться, — попросил Есаул.
   Не спуская глаз с цифр, возникавших под пером Есаула, Кадышев потянулся к телевизору, включил. Какие-то очередные богатые заливали экран слезами.
   — Попался, сука! Руки вверх! — закричал Есаул, наставив на Кадышева палец.
   — Ты что?!
   — Лицом к стене! Колись, где бабки?!
   Писатель разинул рот и скорее от растерянности, чем по необходимости отвесил Есаулу сочную оплеуху.
   — Получай! — выкрикнул Есаул, приписав себе авторство, и добавил кулаком по столу. — Не хочешь говорить, гнида?! Ну, сейчас…
   Интересно, среагировали чопы или еще нет? По его расчетам, они должны были кинуться уже на выкрик «Руки вверх!». Кадышев нужен им живой, и какому-то блатарю его не отдадут. Ключи у них есть, до квартиры им бежать меньше минуты, и секунд двадцать уже прошло.
   — Еще хочешь?! — подлил масла в огонь Есаул и еще раз врезал по столу. — Считаю до десяти, потом ты — покойник! Раз!.. Два!..
   Сбивая Кадышева с толку, он подмигивал и пальцами тыкал себя в уши. Был момент — писатель поддался на игру, даже кивнул на бумагу: мол, напиши, что ты хочешь.
   Есаул с готовностью схватил ручку.
   — Три!.. Четыре!..
   «Владимир Иванович! Нас прослушивают!»
   Знаю, кивнул Кадышев. Еще двадцать секунд.
   — Пять!.. — не спеша считал Есаул, выводя на бумаге:
   «Я должен с вами встретиться…»
   — По делу! — взревел Кадышев и осекся. Понял. — Только шевельнись, — пригрозил он и кинулся к двери.
   Вслед ему полетела пепельница со стола и разбилась о дверной косяк. Писатель обернулся со свирепым лицом, стал промаргиваться — что-то угодило в глаз. В прихожей слышался топот. Есаул улыбнулся и, как первоклассник, сложил руки на столешнице.
   Первым ворвался Виктор, и физиономия у него удивленно вытянулась. Кадышев успел отпрыгнуть в угол и пытался извлечь соринку известным способом, натягивая верхнее веко на нижнее. Вид у него был хоть и озабоченный, но ничуть не напуганный. А Есаул продолжал изображать первоклассника.
   — Простите, Владимир Иванович, — растерянно сказал Виктор, убивая Есаула взглядом. — Мы думали…
   — Насрать мне, что вы думали! — заорал Кадышев. — Немедленно оставьте мою квартиру!
   Сконфуженно улыбаясь и пряча пистолеты, чопы попятились к двери.
   — Погодите, — подобревшим голосом остановил их Кадышев и, сам о том не подозревая, подыграл Есаулу:
   — Гляньте, что у меня с глазом.
   Было ясно, что слежка не является для Кадышева секретом и чопы прекрасно об этом знают. Они и не старались скрываться: джип все время открыто стоял под окнами. Может быть, объект, выходя на улицу, обменивался кивками с чопами. Неисповедимы пути твои, господи.
   Во всяком случае, Кадышев доверил им свой глаз. Проштрафившиеся чопы подвели писателя к окну и стали ковыряться у него под веком уголком носового платка.
   — Помочь? — проявил чувство юмора тихо вошедший Брюхо и грохнул на стол ребристую гранату. — Все болячки враз пройдут!
   Прежде чем чопы успели достать пистолеты, Брюхо схватил гранату, выдернул чеку и предъявил ее высокому собранию:
   — Волыны на пол! Я псих со справкой.
   Придавливая друг друга в дверях, вломились еще трое: опозорившиеся «быки», которых люди Шишкина задерживали вместе с Есаулом, и Синий. Этот сразу кинулся к брошенным чопами пистолетам, подобрал и стал озираться с таким видом, как будто придумывал, что скомандовать.
   — Это он! — Один из «быков» узнал Виктора и кинулся к нему с явным намерением свести счеты.
   — Стой! — Брюхо вдогонку ударил его по затылку раненой рукой, сморщился. «Бык» молча клюнул носом стену.
   — Ты на кого?! — начал Синий.
   Кулачище Брюха с зажатой гранатой замаячил у него перед носом.
   — Я сказал: стоять! Всех касается!!
   — Синий, если тебе хотелось покомандовать, надо было первому входить, — елейным голосом заметил Есаул. — А теперь положи-ка пистолетики…
   Брюхо поднял гранату над головой.
   — Положи, — повторил Есаул. — Возьми у этих наручники и прикуй их к батарее.
   Косясь на Брюхо и ворча, как побитая собака, Синий повиновался.
   — Брюхо на самом деле чокнутый. У чеченцев был в плену в девяносто пятом, — ни к кому специально не обращаясь, сообщил Есаул. — Швырнет гранату и выскочит, а мы не успеем.
   — Не тормози, сникерсни! — взорвался тихо бормотавший телевизор.
   Есаул не поленился встать и выключить, после чего без стеснения плюхнулся в писательское кресло и по памяти набрал телефонный номер.
   — Господина Шишкина, будьте любезны.
   Трубку снял второй хохмист, который допрашивал Есаула в джипе, детским садиком грозил — у лидера преступников была отличная память на голоса, а чоп его не узнал и выложил, что Никита Васильевич только что отъехал по срочному делу.
   Что ж, на ловца и зверь бежит. Есаул собирался выдернуть Шишкина к себе, сообщив, что чопы оказались у него в заложниках. Но если Никита Васильич сами изволят…
* * *
   Шишкин помчался к дому Кадышева, как только Виктор сообщил о звонке Есаула. Поведение братвы было непонятно. Не заметить под окнами джип, в котором его допрашивали, мог только слепой, и, если Есаул демонстративно поперся в кадышевскую квартиру, то ясно, что он затеял провокацию.
   На то, чтобы спуститься со второго этажа к машине и выехать со двора, у Шишкина ушло минуты полторы.
   Влившись в поток на Ленинском, он снова позвонил Виктору. Чоп сообщил, что Есаул только что, сей момент, скрылся в подъезде писателя. Еще раз Шишкин позвонил минут через пять, подъезжая к Крымскому мосту. Трубку не брали, и он понял, что провокация удалась.
   Связавшись с Гришей, начальник отдела безопасности приказал взять пять человек из дневной смены и рвать к писательской квартире. Потом он сообразил, что начинать надо было с двоих, дежуривших у дома Вики Левашовой, — им и ехать ближе, и, кроме того, с их приемником можно прослушивать квартиру Кадышева — там «жучки» такие же, какие всадили его бывшей жене. Шишкин приказал своим гнать на «Октябрьское Поле», встать в сторонке, не мелькая под окнами, ждать и слушать. Через двадцать минут, подъезжая к «Беговой», он уже знал, что произошло: Кадышев и двое чопов захвачены есауловцами, причем бандитов неожиданно много — человек пять.
   Каким образом они просочились незамеченными, оставалось загадкой.
   — Ждать! — повторил Шишкин и перезвонил Грише.
   Зам уже выехал. Взял он с собой не пятерых, как сгоряча приказал Шишкин, а двоих доверенных, и начальник отдела безопасности согласился с таким решением.
   Судя по всему, предстояла стрельба в чужой квартире, которую чопы отнюдь не охраняли, а в такой ситуации невозможно быть чистым перед законом. Шишкин осознавал, что идет на преступление, но поступить по-другому не мог.
* * *
   Досадовать, что, мол, попался, и пребывать по этому поводу в мерихлюндии Змея отучили несколько десятилетий назад. Времени на анализ ошибки он тоже не тратил. Главное ясно: не учел, что у чопов может оказаться ключ от его квартиры, а остальное — потом. Второй неожиданностью было то, что Есаулов, оказалось, не работал на Тарковского. Об этом тоже стоило подумать как-нибудь потом. А сейчас Змей отошел в угол и, прислушиваясь к перебранке чопов с блатными, взвешивал свои активы.
   Первое: о нем забыли. Никто, кроме, пожалуй, верзилы, которому Змей в свое время прострелил руку, не принимал старичка всерьез. Есаулов не мог не заметить, что Змей держал руку в кармане, но обыскать его и не подумал, и пистолет остался у него, патрон в стволе. Наше дело, конечно, стариковское, но за секунду с четвертью мы выхватывать умеем.
   Второе: граната у верзилы — обычная «фенька», замедление взрыва от трех с половиной до четырех с половиной секунд. Если он прямо сейчас по какой-то причине выпустит гранату из рук, Змей успеет спрятаться за стол, а там в левой тумбе — сейф из восьмимиллиметровой броневой стали. Рикошета можно не бояться: кругом полки с книгами, потолок — не бетон, а сухая штукатурка, деревянные перекрытия. Максимум, что грозит сочинителю Кадышеву, — легкая контузия и немного трухи за шиворот.
   Третье: если не считать этой гранаты, Змей был фактически единственным вооруженным человеком в комнате. Пистолеты чопов валялись на столе — по какой-то причине Есаулов не хотел, чтобы они оказались в руках у его сообщника, которого он называл Синий (оно понятно, почему называл: на запястьях и в разрезе рубашки видны татуировки, наверное, по всему телу то же самое.
   Таких на зоне зовут либо Синий, либо Расписной).
   Словом, Змей мог с чистой душой считать, что контролирует ситуацию. Ему и сейчас ничего не стоило выстрелить верзиле в голову и спрятаться за сейф. Кроме него, живых в комнате не останется: «феньку» предписывается метать из укрытия, площадь разлета осколков — не менее семидесяти пяти квадратных метров. Змей и выстрелил бы, будь у него ружье, а не пистолет, на который не имелось разрешения. Впрочем, на крайний случай сойдет и пистолет. Уж кого-кого, а сочинителя Кадышева наш гуманный суд пощадит: убийство — чистая самооборона, а за незаконное хранение оружия дадут условно.
   Итак, Змей стоял себе в уголочке и не без любопытства следил, как развивается конфликт между блатными и людьми Тарковского. К одному из схваченных блатные явно имели особые счеты. Двое громил взяли его в коробочку и, припоминая какой-то грех, молотили с душой и слаженностью, но без особого знания дела: один в солнечное сплетение, чтобы согнулся, другой в подбородок, чтобы разогнулся, а потом бойцы менялись ролями.
   У парня перехватило дыхание, он уже посинел и немо глотал ртом воздух.
   — Прекратить! — скомандовал Есаулов. — Раньше надо было геройствовать.
   Похоже, это был намек на какое-то известное всем обстоятельство. Громилы заозирались. Они смотрели на Синего, ожидая подтверждения или отмены приказа, и Змей понял ситуацию: ба, да тут борьба за лидерство! Косясь на верзилу с гранатой (этот явно на стороне Есаулова), Синий высказался в том духе, что-де братва в своем праве. Верзила молча погрозил «фенькой», и правовой вопрос был снят.
   Освобожденного для битья чопа снова приковали к батарее, и повисла непонятная Змею пауза. Все ровным счетом ничего не делали, если не считать делом то, что громилы обнаружили в нише между книжными полками бар и лакали двадцатилетнее виски, которое сам Змей принимал по торжественным случаям и стопочками, как лекарство. У Синего бегали глаза: посрамленный уголовник жаждал на ком-нибудь отличиться. Змей раньше, чем он, сообразил, что, если чопов бить запрещено, остается лишь одна возможная жертва. Ну, валяй, про себя подбодрил он Синего. Лучше было действовать сейчас, пока расстановка сил ясна и не объявился какой-то Шишкин («господин Шишкин»!), которого, похоже, ждала эта братия.