Две машины «скорой помощи» из Барт были заняты на серьезном дорожном происшествии, скоро приехать не обещали, тем более что возле самоубийцы уже сидел врачи тут же была поликлиника. Неглович ввел Брыгиде зонд для промывания желудка и как следует его прополоскал. Потом ему не оставалось ничего другого, как сидеть возле больной и ждать «скорую помощь». Расстроенную пани Хеню он отослал домой, чтобы она покормила своих детей и ребенка пани Брыгиды, закрыл двери на ключ, потому что любопытные уже собирались возле дома. Телефонистка, которая соединяла пани Хеню со «Скорой помощью», успела передать новость о ветеринарше всем Трумейкам.
   Какое-то время доктор сидел в кресле возле дивана и держал Брыгиду за запястье, приготовив все для очередного укола и даже принесенную из поликлиники капельницу. Но Брыгида, хоть и не приходила в себя, не производила на него впечатления умирающей. Он отпустил ее безвольную руку, только теперь повесил свою куртку и шапку на вешалку в коридоре и мимоходом осмотрелся в квартире. Она состояла из двух комнат и кухни, мебель была дорогая, ковры на полу ценные, диваны и кресла необычайно мягкие – все говорило о зажиточности. В первой комнате у Брыгиды был цветной телевизор, большая библиотека, мягко застланные лавки и камин из красного клинкерного кирпича. В спальне, кроме дивана, стояли детская кроватка, большой шкаф с тремя зеркалами, старинный дамский туалетный столик – прекрасный антиквариат; дорогой стереофонический радиоприемник, кресло-кровать, полочка с мелочами и несколькими книжками. Эта полочка стояла возле кресла, в котором устроился доктор, присматривая за Брыгидой. И ему сразу бросилась в глаза «Критика чистого разума», которую когда-то, случайно встретившись с Брыгидой в книжном магазине, он посоветовал ей купить. Негловичу стало интересно, заглянула ли прекрасная Брыгида хоть раз в эту книгу, старалась ли вникнуть в ее содержание и какой след оставила на полях, как он сам привык это делать? Из книги выпал засушенный цветок – доктор тут же его узнал. Это был цветок пурпурного вьюна, который вился вокруг столбиков его крыльца. Что этот цветок был сорван с какого-нибудь из столбиков – в этом сомнения не было, потому что во всей округе ни у кого таких цветов не было. И он даже вспомнил момент, когда Брыгида сорвала этот цветок и унесла с собой. Это было года полтора тому назад, летом. Ну да, это об одном из своих волкодавов позаботился Неглович, потому что у того нагноилась лапа, и доктор попросил Брыгиду о врачебной помощи. У Брыгиды была уже заметна беременность, и она, похоже, хотела как-то объяснить этот факт, но он все не позволял ей это сделать. Они разговаривали на крыльце, тогда она и сорвала этот цветок и, видимо, унесла с собой...
   На полочке доктор заметил и свой старый вишневый портсигар, который он когда-то по рассеянности оставил в поликлинике, а также оправленную в обложку от удостоверения личности фотографию – Брыгиду и себя самого, стоящих возле поликлиники у машины доктора. У Брыгиды было смеющееся лицо, доктор положил руку на ее плечо. Снимок сделал фотограф из Трумеек, который тогда лечился у доктора от чирьев.
   Брыгида все еще была без сознания. Ее черные густые волосы выглядели на белой подушке, как пятно разлившейся туши. Лицо казалось белее, чем подушка. Черные ресницы тенью лежали на щеках, маленькие губы были синими, тонкие брови, как две острые шпаги, целились в основание маленького носа. Обнаженные для осмотра груди с бледно-розовыми сосками поднимались от замедленного и ровного дыхания.
   Сидел доктор возле Брыгиды и смотрел на нее в задумчивости, а когда ранние осенние сумерки заглянули в комнату, он зажег лампу возле дивана. Золотистый блеск разлился по щекам Брыгиды, по ее шее, несколькими желтыми пятнышками задержался на скулах и выпуклостях груди. Сейчас она была самое большее хорошенькой, но в самом деле она отличалась большой красотой. Достаточно было, чтобы она открыла глаза – огромные, чуточку словно бы бездумные, полные печали и преданности глаза телки, как ее люди называли, – и ее лицо тут же обрело бы всю свою красу.
   Он взял Брыгиду за запястье и, глядя на часы, считал удары сердца. Вдруг до него дошло, что она уже пришла в сознание и открыла глаза.
   – Это не было разумно, – сказал он, прикрывая одеялом ее обнаженную грудь. – Не обижайся, Брыгида, но это было глупо.
   Она хотела ему что-то сказать, пошевелила головой, но трубка в горле заставила ее молчать.
   Он вынул из кармана прощальное письмо, принес к кровати хрустальную пепельницу. Чиркнул газовой зажигалкой и, держа письмо за один уголок, сжег его на ее глазах, растерев в пепельнице черные клочья бумаги.
   – Ты скоро поправишься, – сказал он Брыгиде. – Это не была смертельная доза, и ты прекрасно об этом знаешь. Но могло кончиться очень плохо, и об этом тоже надо было подумать. Полежишь в больнице, твоим ребенком займется Макухова, потому что у пани Хени и так много забот со своими.
   Она хотела вынуть изо рта резиновую трубку, но он ей не позволил.
   – Терпи, – сказал он и, казалось, был доволен своей жестокостью. Тут же он встал, потому что в двери позвонили. Это пани Хеня вернулась от своих детей. Наверху на лестнице ждали священник Мизерера и старший сержант Корейво, ниже толпилась кучка любопытных.
   – Ничего с ней не будет, – проинформировал доктор ксендза и коменданта. – Я думал, что, может быть, она захочет исповедаться, – сказал Мизерера. – Никогда она не была набожной, но в такие минуты человек жаждет обратиться к Богу. – Она, кажется, оставила какое-то письмо, – заявил Корейво.
   Доктор не ответил. Закрыл двери у них перед носом и вернулся к Брыгиде. Пани Хеня вынула из шкафа чистую пижаму, чтобы переодеть в нее Брыгиду перед отъездом в больницу.
   Доктор вышел в другую комнату, уселся в кресло и закурил сигарету.
   Через пятнадцать минут с сиреной приехала «скорая помощь» из Барт. Закутанную в одеяло Брыгиду вынесли на носилках и увезли в больницу. Тогда доктор впустил в квартиру Корейво и Мизереру, все еще торчащих под дверями.
   – Хеня говорила нам, что она оставила какое-то письмо, – напомнил Корейво. – Я бы хотел его прочитать. Оно может быть важным для милиции. Каждый случай даже попытки к самоубийству мы должны зарегистрировать.
   Бледный и немного встревоженный Мизерера переминался с ноги на ногу. – Только исповедник имеет право знать всю правду. Никто другой не должен читать такие письма.
   – Это правда, – согласился Неглович. – Я его сжег. Оно здесь. – Он показал на пепельницу с обгоревшими клочками бумаги, и только в эту минуту до него дошло, какой красивый мужчина старший сержант Корейво, а также ксендз Мизерера.
   Пани Хеня прибралась в спальне, а потом вошла в комнату и многозначительно на них посмотрела. Они поднялись и вышли, а она закрыла квартиру молодой докторши. Доктор тут же сел в свою машину и поехал в Скиролавки. Наутро он привез в Трумейки Гертруду Макух, которая взяла у Хени ребенка Брыгиды и увезла к себе. Ее руки всегда тосковали по прикосновению к такому маленькому и хрупкому человеческому существу, и так сильно, что, занятая ребенком, она забывала о докторе, который с тех пор ел как попало приготовленные обеды. Тем временем по Трумейкам разнеслись сплетни о прекрасной Брыгиде. Люди были почти уверены, что, раз Макухова забрала к себе ребенка Брыгиды, доктор его и сделал. И это вовсе не казалось удивительным. В Скиролавках об этом спрашивали Гертруду, но та ни подтверждала сплетен, ни опровергала их. В глубине души она тоже была убеждена, что не кто иной, а только Ян Крыстьян Неглович добрался когда-то до зада Брыгиды.
   Неделей позже панна Брыгида вернулась в Трумейки, а спустя несколько дней она уже чувствовала себя так хорошо, что приехала за ребенком на своем прекрасном автомобиле. Она была все еще бледна, со впавшими щеками, из-за чего ее черные ресницы казались еще длиннее, а выщипанные брови – еще острее.
   – Спасибо вам. Спасибо за все, – говорила она мягко. – Я знаю, что совершила глупость. Моя смерть ничем бы делу не помогла.
   Доктор указал ей на стул возле своего большого стола, но сам не сел, а продолжал кружить по комнате. Он увидел слезы в больших глазах Брыгиды и не мог на них смотреть.
   – Послушай меня, Брыгида, – сказал он в конце концов, так как привык говорить «ты» и другим своим молодым пациенткам. – Люди болтают, что это мой ребенок, потому что им занялась Гертруда.
   – Простите меня. Это не моя вина.
   – Я знаю. И не делай очередной глупости, не объясняй, что это не правда. Пусть так и останется. Мне это и не помешает, и не опорочит меня, а у ребенка должен быть какой-нибудь отец. Если хочешь, я признаю его и формально.
   – Это было бы нечестно, – заявила она решительно. И добавила:
   – Вы, однако, прочитали мое письмо.
   Он пожал плечами, не отвечая на это замечание.
   – Ты слишком молода и неопытна, чтобы решать, что честно, а что нечестно. Но скажу тебе, что ради добра этого ребенка ему нужен отец.
   – Нет, – сказала она твердо и вытерла слезы.
   С неподдельной жалостью Макухова отдала ребенка прекрасной Брыгиде, а та уехала со стиснутыми губами, с лицом, как бы окаменевшим – без улыбки, без следа волнения, без слез в глазах. Доктор слишком поздно понял, что, может быть, он на этот раз унизил ее слишком сильно.
   С тех пор минимум раз в неделю Гертруда Макух выезжала на автобусе в Трумейки вовсе не за покупками, а к панне Брыгиде. С каждой ее поездкой исчезали с полок закатанные ею банки разных компотов для маленького человеческого существа. Брыгида принимала эти подарки не потому, что они ей были нужны. Она любила потом посидеть с Макуховой и послушать ее рассказы о докторе, о том, что он больше всего любит из еды, что делает вечерами, и даже о том, каких она к нему водила женщин. Кого из них он хвалил, кого критиковал, за что и почему. Странной и всеохватывающей бывает любовь многих женщин, она обнимает не только любимого мужчину, но и все, что его окружает, о чем он тоскует. А ночами на болотах снова кричал Клобук, предвещая беду.
 

О человеке,который придумал качели

 
   Бывают люди, которые проходят по жизни и миру так легко и незаметно, как луч солнца в пасмурный день внезапно пробегает по полям и лесам. Кто-то его, может быть, заметит и запомнит, но ненадолго. Ведь он не оставил после себя никакого следа, не согрел ничьих рук, не развеселил ничьего сердца. Был – и словно его не было. Засветил – но словно бы и не засветил. Только чуть скользнул по чьему-то плечу, на короткую секунду оживил серость дня. Именно так многие люди проходят по жизни, а когда умирают, даже неизвестно, что – кроме даты рождения и смерти, кроме имени и фамилии – написать на могиле. Их могилы, впрочем, обычно бывают такими же никакими, как и жизнь, – их не замечают. А если кто-то случайно задержится возле них, прочитает имя и фамилию, узнает, сколько лет прожил, – невольно спросит себя: зачем жил? Что у кого прибавилось от его жизни? Что сделал хорошего или плохого? Единственным оправданием такой судьбы можно считать только факт, что этот кто-то попросту жил, ел и спал, занял место на кладбище.
   А ведь иногда случается, что этот незаметный и неслышный человек, такой, что или есть он, или нет его, сделает что-то необычайное, удивит других, заставит задуматься.
   У Петра Слодовика не было долгов, как у плотника Севрука, – и его, стало быть, не знал судебный исполнитель. Он не сдавал много молока и мяса, но немного сдавал – и его никогда не заносили в списки передовиков и отстающих. Он не состоял в пожарной команде, а его жена – в кружке сельских хозяек. Он был здоров – он, его жена и двое детей, – не помнил его и доктор. Он не задерживал выплату налогов – и немного о нем мог сказать солтыс Вонтрух. Он не пил водку и не бил свою жену, и поэтому его не вписал в свой реестр комендант Корейво. Он не получал писем и никому не писал – не видел его в глаза и начальник почты. Его дети еще не ходили в школу – не знала его и пани Халинка Турлей. Он не бывал в магазине, только его жена два раза в неделю тихонько вставала в очередь у прилавка, ни с кем ни о чем не разговаривала, покупала, платила и уходила – и ничего о Петре Слодовике не могла сказать завмаг Смугонева. А если ни Смугонева, ни судебный исполнитель, ни солтыс Вонтрух, ни доктор, ни начальник гмины и комендант отделения милиции, ни даже ксендз Мизерера и учительница ничего о Слодовике не знали, то это выглядело так, словно его и не было на свете. А ведь Петр Слодовик на свете был – и это совершенно точно. Ему было тридцать лет, и от родителей ему досталось хозяйство в пятнадцать гектаров, возле дороги на Трумейки, но немного поодаль от нее. Это было хорошее, ухоженное хозяйство. Петр Слодовик женился шесть лет тому назад, у него было двое маленьких детей, он пахал землю, доил коров, ездил на ярмарки, тому и другому говорил «добрый день». Ни от кого он никогда ничего не требовал, никому и в голову не пришло, чтобы и от Слодовика что-то потребовать, а все потому, что мало кто задумывался о том, что он существует на свете. Он редко показывался вне своего хозяйства, не приходил ни на одно собрание, не высказывался ни по одному делу – как же его запомнить? На основании чего? По какому случаю? Он жил, невидимый и неслышимый для села, тридцать лет. И даже был случай, что, когда солтыс Ионаш Вонтрух получал в гминиом управлении новенькие таблички с номерами домов, только на полдороге между Трумейками и Скиролавками он вспомнил, что одного номера не взял – для Петра Слодовика. И, бедный, должен был еще раз ехать на своем велосипеде в Трумейки. Поэтому у Петра Слодовика был последний номер, хоть на самом деле ему полагался первый, потому что его усадьба была первой со стороны Трумеек и последней со стороны Барт. Из-за Слодовика и его незаметности нумерация домов в Скиролавках до сих пор остается не правильной, потому что должна начинаться от гминного управления, а не наоборот, – и это единственное, что можно с уверенностью сказать о Петре Слодовике.
   Но однажды, когда, как это бывает в ноябре, вдруг снова стало тепло и совершенно сошел снег на дороге и на полях, Петр Слодовик вышел из своей халупы – незаметно и неслышно для всех. Он очистил от коры три столбика, два из них вкопал в землю на подворье, а третий прибил к двум остальным. На третий столбик он привязал качели из веревки и досочки, лично опробовал, не оторвутся ли качели под его тяжестью, а потом позвал своих детей, чтобы они качались по очереди, сначала старший, потом младший. День, другой, третий качались детишки Слодовика – неслышно и незаметно. Дети, однако, похожи на воробьев – осмотришься и не увидишь ни одного, но положи кусочек хлеба или рассыпь немного зернышек, и тут же они явятся неизвестно откуда. К усадьбе Слодовика сбежались дети со всей деревни и через забор завистливо смотрели, как маленькие Слодовики то возносятся кверху, то летят вниз, то снова взлетают вверх. Качели у Слодовика перестали быть невидимыми и неслышимыми.
   Спустя несколько дней вышел к своему дому лесоруб Ярош с несколькими очищенными от коры столбиками, толстой веревкой и досочкой. Он построил для своих детей двойные качели – чтобы один ребенок не ждал другого, а чтобы они качались одновременно. Лесоруб Зентек наутро поставил тройные качели, но в отличие от Слодовиковых и Ярошовых качели посередине он подвесил повыше, с правой стороны – чуть ниже, а с левой – совсем низко, для самого маленького ребенка. Четверные качели, с еще большей изобретательностью, чем у Зентека, сделал Цегловский. И так в каждой усадьбе, где были маленькие дети, начали строить все более мудреные качели. А те, у кого детей не было или они уже выросли, с легкой завистью смотрели на соседей, тем более что время от времени взрослые сгоняли с качелей детей и сами усаживались на лавочках, мелькая то вверх, то вниз. Художник Порваш построил двойные качели для пани Халинки и ее сынка, плотник Севрук поставил возле дома писателя большие качели для пани Басеньки, с дубовыми, покрытыми искусной резьбой столбиками, и таким образом отработал аванс, который брал у писателя на строительство крыльца. Время было не особенно подходящим для таких забав – ноябрьские оттепели, непогода, дни короткие и пасмурные. И все же с утра до самых сумерек по всей деревне на белеющих свежим деревом качелях раскачивались дети и взрослые – в каком-то странном самозабвении они то возносились к небу, то падали вниз, чтобы снова взлететь, как птицы. Удивлялись этому проезжающие по шоссе водители, потому что, куда ни глянь, в каждом дворе качался или ребенок, или какая-нибудь молодая девушка, или даже вовсе старый человек. Опьяняло их это раскачивание, взлеты и падения как на огромной волне, это захватывающее ощущение земли, исчезающей из-под ног, и легкое головокружение, как после маленькой рюмочки крепкой водки. Радость вселялась в сердца людей, потому что из-за этого раскачивания им казалось, что они отрываются от земли, от мелких и неприятных дел и улетают к большим и возвышенным. С досочек они слезали, слегка покачиваясь, – опьяненные и улыбающиеся, они возвращались к своим обычным занятиям с чувством, что пережили что-то необычное, на минуту улетели куда-то очень высоко и далеко. И достаточно снова вернуться на качели, чтобы забыть о заботах, почувствовать себя свободным и крылатым.
   Писатель Непомуцен Мария Любиньски задумывался над самозабвенностью людей в этой забаве и даже пошел к Петру Слодовику, чтобы выяснить правду.
   – Вы заразили всю деревню, – заявил Любиньски. – Интересно, откуда у вас взялась идея сделать качели?
   – Я не знал, что это заразно, – скромно объяснил Слодовик. – А идея возникла оттого, что мне нечего было делать. От лени, пане, родилась эта болезнь. Я сидел и думал, к чему бы руки приложить, и тогда вспомнил, что когда-то видел по телевизору качели, и такие же сделал. Откуда мне было знать, что это заразно?
   Объяснение было простым, слишком простым для писателя, привыкшего к чтению «Семантических писем» Готтлоба Фреге, который каждое словечко поворачивал всеми сторонами. А поскольку Непомуцен Любиньски, как всякий умный человек, привык искать в книгах правду, то он целый день рылся в своей библиотеке, конспектировал научные труды и наконец под вечер сказал пани Басеньке:
   – Неплохо бы тебе знать, моя дорогая, что не все на свете, что мы считаем хорошим и интересным, – это результат труда. Много изобретений и много открытий сделано от лени. А еще больше – от желания развлечься. Существует, Басенька, «хомо сапиенс» и «хомо фабер», но им сопутствует «хомо люденс». Я вычитал, что скорее всего большинство открытий родилось из желания развлечься или позабавить своих детей. Поэтому не стесняйся, Басенька, качаться на качелях, хоть ты и взрослая женщина, а не ребенок.
   Удивительно, но спустя какое-то время качели стали строить и в Трумейках, а потом они дошли и до столицы. Многие рвутся в авторы этого изобретения, но в Скиролавках люди уверены, что первые качели сделал для своих детей Петр Слодовик – человек тихий и скромный, который до тех пор жил невидно и неслышно. А сделал он это потому, что ему было нечего делать.
 

О несчастье,которое предвещал крик Клобука

 
   Однажды ночью Юстыне снова снилось, что огромный Клобук ждет ее на балке в хлеву, а когда она пришла доить корову, слетел на нее, повалил на навоз и в ее изболевшееся от желания подбрюшье, как корова молоком, брызгал белой теплой жидкостью. На рассвете она поспешила в рубахе в хлев – но Клобука на балке не было. Ее охватили пустота и тревога, руки ее бессильно упали, земля затряслась под ногами, а свист воздуха, который втягивал в себя черный нос коровы, загремел в ушах, как шум вихря.
   Сколько же часов, сколько дней и ночей, сколько недель прошло с того момента, когда ее в последний раз навестил доктор и холодными пальцами прикасался к обнаженному животу, грудям и шее, а потом в молчании и шуме учащенного дыхания взошел на нее и причинил ей смерть? Каждую ночь она, нагая, ждала его в своей постели, пока, распаленная вожделением, не начинала воображать его как хищную птицу, которая бесшумно падает на нагое тело и приносит наслаждение. Много раз, лежа в постели, она чувствовала, что эта птица кружит над домом; тогда она вставала с постели и выходила во двор, чтобы увидеть ее на фоне ночного неба. Птица, однако, улетала с появлением зари. Что мешало ему, что его отпугивало? Что не позволяло упасть на белое тело Юстыны? Может, он узнал, что она была неверна ему, что в жнивную ночь ею овладел Франек Шульц? Но ведь это случилось не по ее воле, она не дала ему наполнить себя семенем, а потом сожгла копну на поле и прогнала Франека далеко отсюда. Нет, не могла сердиться на это хищная птица, она должна была догадываться, что и в ту ночь она ждала только его, только его холодных пальцев, прикасающихся к обнаженному животу, груди и шее. Впрочем, это уже после того случая она увидела на небе огромную тучу, он появился словно бы на ее крыльях, схватил за руку и, борясь с ветром и дождем, проводил в тихое нутро кабины. Там она снова умерла под тяжестью его тела. Много раз она думала о тех минутах на полуострове и в кабине яхты. Тогда наверняка его дал ей сильный ветер и черные руки огромной тучи. А сейчас, может быть, тот самый ветер и та самая черная туча какой-то великой, непонятной силой отнимали его у нее, запрещали приходить, загораживали ему дорогу. Ведь она не раз чувствовала, даже когда он пришел и причинил ей смерть, что по дороге он должен был побороть какие-то темные силы, продираясь сквозь вихри и бури. В таких случаях его пальцы не были такими холодными, а наслаждение – не таким сильным и смертельным, и он, казалось, был измучен борьбой с грозою. Тогда она любила его еще сильней, хотела гладить по волосам и обнимать, как маленького ребенка, охваченного страшным сном. Рядом со страстью рождалась нежность к нему и восхищение – за эти сражения и борьбу, за победу над вырастающими перед ним препятствиями. Полная нежности, она вечерами прокрадывалась к его дому и издалека наблюдала, как, видимый через освещенное окно, он ходит по большой комнате с темной мебелью или сидит в кресле и читает книгу. Она тогда отчетливо видела всю его фигуру или только голову либо лицо. Ей достаточно было закрыть глаза, и снова в ее воображении он принимал образ хищной птицы, и она бежала домой, убежденная, что птица уже кружит над домом и через минуту упадет на ее нагое тело. Но птицы не было, и она снова возвращалась к дому на полуострове. Но войти она не смела – неизвестно почему, она боялась темной мебели в комнате и даже немного побаивалась доктора, потому что он был другим, не таким, как тогда, когда появлялся у нее. «Это не он», – говорила она себе, хоть именно этого человека она полюбила и возжелала. «Это был он», – уговаривала она себя дома, в постели. И она задумывалась, почему она, будучи так близко, в то же время остается так далеко. Почему она не может преодолеть короткой дороги мимо огорода Макуховой и дома лесника Видлонга? Должна была быть какая-то сила, которая задерживала его на месте, приковывала к креслу. Возле этого дома должны были кружить какие-то силы, завистливые и ревнивые к их молчаливой любви. Разве он не шепнул ей тогда, в ночь, напоенную ветром и грозой: «Люблю тебя, Юстына»?
   Лежа обнаженной в своей постели, она однажды допустила к себе мысль, немного подозрительную. Это была в самом деле мимолетная и мелкая мысль, словно бы щелка в неприкрытых дверях. Тотчас же она отбросила ее от себя, запихала куда-то на дно памяти, потому что он, мудрейший, мог ее заметить, подхватить, выловить из глубин других мыслей. И обидеться на подозрительность и беспокойство. Это тогда, после той мимолетной и минутной мысли, полной беспокойства, она не умерла до конца от наслаждения, а только притворилась, что умирает. Когда же он вышел из дому, она нашла на своем животе липкое семя. Через несколько дней она обнаружила на простыне беловатые твердые пятна – и снова в ней проснулось беспокойство. Может быть, она не смогла скрыть это от него, так же, как не смогла скрыть факта, что уже не умирает, как когда-то – взаправду. Малюсенькая до сих пор щелочка в незакрытых дверях расширялась все больше, через нее врывалось подозрение, страх, боль, отчаяние и что-то удивительное – чувство сильное и обжигающее, как водка, распаляющее мысли и раздирающее душу на две половины. С тех пор, как и раньше, ей казалось, что в ней живут две особы, две женщины, враждебные одна к другой и раздираемые разными чувствами. Одна любила, а вторая ненавидела. Одна была полна нежности, а вторая жаждала мести. Эти два таких разных существа постоянно боролись друг с другом и не позволяли заснуть – она бодрствовала до самого утра. А когда даже и засыпала на минуту, появлялось лицо Дымитра – издевательское и насмешливое. После таких снов то, второе, ненавидящее существо направлялось на чердак к трубе, за которой был спрятан карабин с обрезанным дулом. А эта первая все мечтала о птице, притаившейся на балке, о прекрасной птице с коралловым гребнем, похожим на губы, спрятанные у входа в ее лоно. И пришла такая ночь, когда снова ей приснился Клобук, сидящий на балке. Она пошла в хлев, посмотрела вверх на прекрасную птицу, а та сказала ей: о Брыгиде и о ее маленьком ребенке, которого держала на руках Гертруда Макух, о докторе – она видела через окно, как он наклонял свое лицо над этим маленьким человеческим существом. Она удрала домой, но на следующую ночь снова ей приснился Клобук на балке. Она протянула к нему руки, умоляла, чтобы он повалил ее на навоз и овладел ею. Он, однако, только смотрел на Юстыну свысока – надменный, молчаливый, величественный.