Брюки валяются на земле. Ветром сдуло? А почему так скомканы? Упали вечером, и он в темноте на них наступил? Хм, топтать собственную одежду… Но и вокруг что-то не так. Консервные банки вечером стояли горкой: кофе, тушенка, лярд, две банки с нюхательным табаком – он устанавливал их, как на витрине магазина. Большие банки внизу, чем меньше, тем выше, – пирамидой. А сейчас пирамиды нет – повышена.
   Кострище разворочено – ветер? А может, покопалась у него тут какая-то зверюшка? Альберт почему-то заподозрил дикобраза. Грызун мог сжевать его ботинки – толстокожие бутсы. Нет, этого допустить нельзя. На следующий день, ложась спать, Альберт положил их на дно спальника. Ружье, «винчестер-ЗО» с полной магазинной коробкой – на всякий случай! – под край спального мешка. Все консервные банки, пакеты и коробки – в рюкзак. Рюкзак же повесил повыше над землей, чтобы ни одна четвероногая скотинка его не достала.
   Спал он крепко, как всегда. Проснувшись, увидел странную картину: все кругом было беспорядочно разбросано, будто кто-то произвел обыск. Подвешенный рюкзак – довольно высоко: в его, Альберта, рост, – остался висеть на лямках, но! Вывернут наизнанку. И все содержимое валяется на земле россыпью. Странно!
   Он спустился к ручью освежиться. В холодном горном потоке была оставлена оленья туша; он привязал ее к камню. С трудом верил своим глазам: ни туши, ни обрывка веревки, ни даже камня. Неужели он забыл место, где оставлял тушу? Нет, не забыл, именно здесь.
   Альберт стал укладывать продукты обратно в рюкзак. Кажется, ничего не пропало. Кто же он, его ночной гость? Медведь? Но медведь сделал бы беспорядок похуже. А вот пакет с черносливом. Он был набит битком. Сейчас ополовинен. Кем же? Альберт попытался найти следы на земле, но на каменистой почве не заметил ничего. Кое-где, правда, увидел, нет – не следы, а так – вмятины. Там, где кончался камень, песок сохранил вдавлины, ни на что не похожие. Разве что на отпечаток… мокасина. Уж не индеец ли? Не проводник ли? Искал золото? Нет! Чушь. Ерунда. Да и не следы это вовсе. Мало ли вмятин на почве, подумал Альберт и остался спокоен. Это привычней – оставаться спокойным. Так уж устроен Альберг Остмен: вывести его из равновесия все равно что раскачать тяжелую гирю. И он не стал менять место базового лагеря. Зачем? Оно удобное: есть чистая вола в ру.чье. Есть крыша – густая крона. И есть стена с северной стороны – гористый склон.
   В тот роковой лень погода испортилась, казнюсь, этой ночью пойдет дождь. Альберт упрятал в рюкзак все, что туда влезло, и рюкзак тоже засунул в спальник, благо он широкий. Ружье тоже внутрь; все патроны при себе, и охотничий нож в новеньком кожаном футляре. Все, что влезло в спальный мешок, – скорее всего, дождь будет! – он уложил внутрь и решил твердо: в эту ночь не спать – подсмотреть, кто же он, его ночной посетитель? Он залез в мешок не раздеваясь, в брюках и куртке, снял только тяжелые бутсы, сунул,их поглубже и устроился поудобней, насколько позволяла ширина мешка, забитого скарбом.
   Одна робкая капелька упала ему на лоб. Он потуже затянул тесемки мешка, накинул на лицо клапан, выставил наружу нос…
   «Нет, спать не буду, а то не увижу, кто же…» – успел подумать Альберт и… Следующим ощущением было – он просыпается.
   Его разбудил толчок, встряска – и вот он не лежит, а висит. Висит внутри своего спальника и как будто бы едет. На ком-то или на чем-то. Он проснулся окончательно и совершенно четко осознал: внутри своего спальника стоя или, вернее, полусидя, на согнутых коленях перемещается в пространстве. Нет, он, конечно, не скользит, как если бы ехал на санях, его потряхивает, будто он привязан к седлу лошади. И все, что вокруг него: жестяные ребра консервных банок, несгибаемый кол ружья, – все вибрирует и бьет его железными углами. Кто или что его тащит? Но что бы это ни было, оно двигалось. И держало спальный мешок с Альбертом и со всем его вооружением в вертикальном положении: его спальник не касается земли. А темнота – абсолютная!
   Вот сейчас тот, кто его тащит, поднимается круто вверх; слышно его дыхание -утяжеленное. А временами, совсем как человеческое, покряхтывание. Неужели тот? Горный гигант, дикий волосатый человек, дух подземного царства – то самое, о чем бормотал старик индеец?
   Выхватить нож? Прорезать в спальнике дырку, чтобы выскочить? С ружьем. Но… ему не шелохнуться, он сдавлен со всех сторон, стиснут. Хорошо еще, что у того, кто его несет, не хватило, видно, длины кисти, чтобы ухватить горстью весь мешок, – небольшое отверстие вверху осталось – можно дышать. А то бы в духоте, да на корточках, да на весу, при тряске и в полной темноте… Экая беспомощность! А вооружен до зубов.
   Консервные банки били его по спине и ниже спины. Ружейный ствол нет-нет да стукал его по голове. Но головой хоть можно шевелить. А ногами! То, что ноги, согнутые в корточки, не могут двигаться, – это бы еще ерунда. А вот подошвы ног! Он был разутый, с вечера снял ботинки с рифленой подошвой. И они, как в издевку, обернулись к нему зубастой стороной, впились в кожу стоп.
   Перед отъездом он отдал сапожнику набить еще одну толстую подметку; шляпки от гвоздей торчали и вонзались в кожу на стопах. Он и носки снял, вот потому больней. Босиком-то он никогда не ходил, тем более по гвоздям. А тут железные шляпки гвоздей в босые ноги впечатываются, он сам всей силой своего большого тела на них еще и надавливает. Вступи ть, чго ли, в переговоры? С кем? Как его величать, того, этого – сэром? Альберт попытался было выкрикнуть: «Эй!» – но остался безответным.
   Ни шевельнуться, ни поменять положения ног: он спеленут собственным спальным мешком. А с каждым шагом того… этого… его встряхивает, утрясает, как крупу в мешке, а сапожные гвозди бьют по одним и тем же местам. И каждая потряска – такой массаж! – не приведи господи. И не подвинешься ни на полдюйма, а ноги! В коленях судорогой свело их, наверное, намертво.
   Хорош! Сколько – три, четыре часа – волокут его, дюжего, вооруженного, с ружьем и полным патронташем, с охотничьим острым ножом, тащат в собственном спальном мешке и собственные припасы железными углами р^жут ему бока? Ему бы вывернуться, достать нож, но и руки затекли. Вот, черт, волокут, как украденную девку.
   А что? Хотели бы убить, давно бы это сделали. Сколько ночей приходили в гости, в продуктах шуровали. Значит, в плен попал. Ну ладно, ружья он из рук не выпустит, с ружьем он покажет, где раки зимуют. А тот, кто его тащит, пыхтит. Знать, тоже приустал. Но кто же? Кой черт его носит?
   Но вот тот, кто он там – черт, дьявол, дух, легенда, сказка старого индейца или – как он называл? – саскватч из Эйп-каньона, Обезьяньего ущелья? – тот, этот, перестал пыхтеть и чуть помедлил. Видно, стал спускаться вниз, под гору. Спальник Альберта коснулся земли, и он изловчился сдвинуть ноги. Теперь гвозди в другие места будут вонзаться – все полегче. А похититель перестал его встряхивать – поволок по земле: спускается вниз. Тут Альберт оцепеневшим телом сумел повернуться, и банки в рюкзаке чуть-чуть сместились. Альберт удовлетворенно вздохнул. А что, в самом деле? Ничего особенного. Не так страшен черт, как его малюют.
   То ли изменилась местность, по которой его волокли, толи по другой какой-то причине, только тот, этот бандит, встряхнул Альберта в мешке, вскинул, наверное, себе на плечо – и рысцой, рысцой. У них, бывало, на танцульках это называлось трот-марш: девчонку за талию – и веселенькой пробежкой. Врагу не пожелаешь – Альберт до боли сжал челюсти. Скоро, что ли, он доберется до места назначения? Альберту казалось, что новый вид транспорта он испытывает уже больше четырех часов.
   Его поднимают наверх. Перевернули. Вокруг оси на сто восемьдесят градусов. Он опускается на лифте, нет, как на лифте, вертикально вниз. Это что-то новое. Альберт завязал все нервы в узел, перестал чувствовать боль. Вернее, то, что он понял, было страшнее боли.
   Он висит над пропастью, и тот, кто его держит, опускает его (вместе с собой?) как ведро в колодец. Альберт замер; он не мог бы шелохнуться, если б и захотел, но сейчас он замер до самого нутра.
   Но вот наконец его бросили на твердую почву, и зажатое отверстие мешка раскрывается.
   Он выкатился безжизненной чуркой вниз, головой вперед и сделал глоток, за ним скорей еще один глоток воздуха. Сырого, предрассветного. Живой…
   Сведенные судорогой ноги никак не выпрямлялись, а хотелось скорее их оживить и обуться. Ружья он не выпускал из правой руки; левой начал массировать ноги, хотя слышал – рядом кто-то стоит и дышит. Было еще настолько темно, что он не видел кто. Большой – дыхание высоко над ним, сидящим. Когда он сильными движениями оживил ноги настолько, что сумел надеть ботинки, уже рассвело, или глаза присмотрелись: он увидел силуэты.
   Впереди, ближе к нему, – похититель. Что-то очень большое, темное и почти квадратное. Еще немного посветлело, когда Альберт встал, сделал неуверенный шаг. Огляделся. Их было четверо. Все к нему с большим вниманием. Тот, первый, рядом, остальные – вдали.
   Альберт почувствовал себя способным заговорить. Кашлянул и произнес:
   – Ну что? А?
   Молчание.
   – Хм, ребят, что вам от меня?
   Смутное бормотание. Незлобное. Как бы индюшачье, но поглуше и басовитей.
   – Ребят, я вам на что нужен? – примирительно спросил Альберт, впервые в жизни не зная, как себя вести.
   Опять бормотание, силуэты неподвижны. Альберт их рассмотрел, когда еще больше посветлело. Рядом – внушительное существо: буйвола захотели превратить в человека, да бросили работу, не закончив. Весь в шерсти, весь! Сверху донизу. А глазки маленькие, красноватые. Случись ему увидеть такое невзначай, может, и напала бы на Альберта оторопь, а сейчас он лишь получше рассмотрел то, к чему за последние часы уже подготовился. Кроме того, Альберт был не из тех, кто позволял безоглядному страху жить в себе дольше секунды…
   Его разглядывают, как в зоопарке. Убить не хотят. Но куда его притащили?
   Не выпуская из рук ружья, он подтянул к себе спальник, сел, расслабил отекшие ноги, огляделся.
   Это, надо полагать, семья. Сам – тот горный гигант, саскватч, о котором говорил индеец, – ростом больше двух метров – метра два с половиной. Не то очень сутулый, не то-просто горбатый. Поодаль – трое ростом поменьше. Старая «леди» – это можно понять по мешкам, тоже в меху, что висели у нее впереди. Молодая «мисс» – меховые мешки свисают чуть-чуть. И парень – ростом ее повыше.
   Альберт увидел теперь, когда рассвело: эти трое скованы шоком. Отец семейства демонстрирует перед ними слишком экстравагантный номер.
   – Старая «леди» вышла из шока, грозно порыкивает, вскрикивает чтото гортанное, испуганное. Похититель, мистер саскватч-старший, отвернулся от Альберта, на которого до этого смотрел с неотрывным любопытством, подошел к тем троим и стал издавать звуки: как если бы глухонемой пытался говорить, гортанно выкрикивая. Нелепо махал в воздухе огромными ручищами, очевидно, объяснял цель своего странного приобретения. «Мадам» его явно не одобряла, и, как понял Альберт, произошла семейная перебранка: супруги размахивали перед собой руками и выкрикивали коротко, хрипло.
   Двое молодых (у «мисс» была странная шкура – пегая, с проседью) отошли от них и, стоя поодаль, не спускали глаз с Альберта. А он тем временем оживил затекшие ноги.
   Стало почти совсем светло, когда все четверо зашли за кусты, за камни и исчезли. Таинственно исчезли, будто их и не было. А был лишь сон: пригрезились бесы во мраке… мракобесие…
   Альберт обрел свое обычное хладнокровие. У него есть с собой все необходимое: еда, ружье, патроны. Он легко избавится от своего похитителя и уйдет. Компас показывал – через неделю индеец-перевозчик будет ждать его вон в той стороне.
   Сейчас он сидит на земле, а кругом горы – крутые, да, совсем крутые. Ему через них не перелезть, а стоят они круглой стеной. Он в колодце, на дне, а судя по тому, что в середине зелень погуще, – там вода. А если проточная? Если ручей, речка, значит, есть и русло. Как вода втекает в этот каменный мешок, как вытекает?
   Альберт собрал свои пожитки, опустился ниже, дошел до высокого дерева, решил залезть на него, осмотреть через подзорную трубу местность. Он повесил спальник на сук, а сам с ружьем в руке и подзорной трубой залез на дерево.
   Да, горы вокруг таковы, что ему их не преодолеть. Он не альпинист, у него нет никакой оснастки. Опустил трубу вниз, где была густая зелень, увидел воду, ручей; течение – быстрое. Скользнул подзорной тру-
   бой по направлению течения воды, и в поле его видения медленно вошла молодая «мисс». Она – движения ленивые, вялые – наклонилась к ручью, стала на колени, мохнатые груди свисли. Вытянув вперед голову, она стала пить воду как животное – опустив голову в воду. Потом встала, опершись руками, не торопясь, повернула голову и объела листья с ветки. Меж вытянутых вперед челюстей видны были язык – она им охватывала листья – и белые, плотным рядом, крупные зубы; они перетирали листья так, как это делают коровы. – Н-да, красавица… – подумал Альберт и опустил трубу. – Не для нее ли… в женихи?
   «В неки– и-им царстве, в неки-и-им государстве…» -ключница Пелагея – не молодая, но еще белая, румяная и дородная женщина, великая мастерица сказывать сказки – подошла к ручке барчука, вздохнула несколько раз, приговаривая: «Господи, помилуй нас, грешных», – села у печки, пригорюнилась и заговорила нараспев: «В неки-и-им царстве…» И вышла сказка под названием «Аленький цветочек». Эти слова написаны были С. Т. Аксаковым почти полтора века тому назад, и ничего, казалось бы, нет общего между сказочной красавицей – дочкою меньшою купца богатого, именитого, гостившего в садах и чертогах зверя не зверя, человека не человека, а чудища страшного и мохнатого, – и Альбертом Остменом – лесорубом из Канады, человеком вполне реальным, который, не выпуская из рук ружья, расположил свои пожитки поближе к берегу ручья. А ручеек этот, текущий среди кустов, не напоминает вольной реки Бугуруслан в уфимских степях Башкирии, где среди снежных сугробов торчали соломенные крыши крестьянских изб, а в барском доме у натопленной печи будущий писатель слушал сказку ключницы Пелагеи. Сказку, сказываемую со всеми прибаутками, ужимками, оханьем и вздыханием.
   И ничего– то вроде общего нет, разве что общее небо, голубое, всеобъемлющее, всех объединяющее. На это небо, лежа на земле навзничь, Альберт глядел и раздумывал, пытаясь решить нерешаемое: на сколько времени растянуть ему свои съестные припасы? Не объедать же ему листья с ветвей? А главное -как удрать?
   Ничего, казалось бы, общего, а сказка та сама собой приходит на память, напрашивается в напарницы к рассказу Альберта Остмена, переданному им Рене Дахиндену и Джону Грину и напечатанному в книгах. изданных в Канаде. А уж слово письменное облетает мир в наши времена куда быстрее слова устного, фольклорного во времена дописьменные, давние.
   Два последующих дня прошли довольно мирно. Вероятно, его рассматривали издали – так он решил. Близко один раз подошел сам хозяин. Постоял, побормотал и ушел.
   Альберт перенес свои пожитки в другое место, выше по течению ручья, туда, откуда было видно, как по прямой линии вытекал он из горного туннеля. Он частенько смотрел в проем. Для этого заходил в ручей, держа в руках и ботинки и ружье. Ногам была приятна прохладная вода, она, казалось, до конца залечивала ранки от гвоздей, а увиденный им, когда он наклонялся, просвет в туннеле еще увеличивал его удовольствие.
   Оставалось высчитать: достаточно ли широк туннель, пробитый ручьем, чтобы в него пролезло его тело? Даже самая субтильная из их семейства «мисс» имела в плечах околр метра – этот проем не для них (на случай преследования). А как для него? Не узок ли? Он подошел поближе, измерил ширину куста, что рос неподалеку, – примерно та же ширина, что и туннеля. Его плечи, пожалуй, будут поуже. Альберт еще ближе подошел к туннелю, наклонился и успел заметить просвет, как вдруг… – Ссоакха! Ссоакха!! – Внезапно крик сзади, громкий и хриплый. Сильный толчок мохнатых руки Альберт, как младенец, отлетел в сторону, ударился о землю, перевернулся раза два. Встал. Огляделся. Никого.
   Только ветки кустов шевелятся, потревоженные. И короткий вскрик, не то рыдающий, не то хохочущий, не то рычащий. Где-то там, за кустами, за камнями.
   А что же напарница-сказка замолчала? Что там сказывала ключница Пелагея? Каков, согласно сказке, характер звуков, издаваемых «зверем лесным, чудом морским»? Тем самым, которого современные знатоки, дискутируя, называют кто питекантропом, кто австралопитеком, а иные – дожившим до наших дней неандертальцем, который, как утверждают научные трактаты, обладал зачатками членораздельной речи.
   «…Блеснула молонья, ударил гром, инда земля зашаталася, вырос будто из земли зверь не зверь, человек не человек. Раздался по лесу хохот, словно гром прогремел. И возговорит к нему зверь лесной, чудо морское: „Стало скучно мне жить одинокому, и хочу я залучить себе товарища“. А голос у него страшный, дикий, зычный, хриплый и сиплый. Больно страшен был лесной зверь, чудо морское. Спереди-сзади горбы великие верблюжие, весь мохнатый от верху до низу, а глаза совиные…» Характер звука, издаваемого зверочеловеком, как говорится в сказке, дикий, хриплый и хохочущий («Раздался по лесу хохот, словно гром прогремел»). Можно начать выщипывать золотинки реальностей из этой сказки и многих других народных сказаний о том, например, как леший в лесу хохочет, – можно бы! И нужно. Но это потом, не сейчас. Сейчас лишь подчеркнем слова из сказки, над которыми надо поразмыслить: «вырос будто из земли» (поставим рядом поговорку: выскочил, как черт из-под земли). А также обратим внимание на определение: «зверь лесной, чудо морское». Слова «лесной» и «морской» заштампованы в фольклоре в единый образ. Почему? Но об этом – потом, не сейчас. Сейчас о том, что Остмен, живя в плену у сказки, думал одну лишь думу: как удрать? Убить саскватча наповал, когда тот появится около него? Но остальные? Не навалится ли сзади на него хозяйка? Один удар ее тяжеленькой ручки… Вот ведь, вооружен до зубов и беспомощен – положеньице!
   Казалось бы, сейчас он один. Бери пожитки и уползай вверх по ручью – они туда за ним не влезут. Но нет же! Эти существа умеют таинственно появляться ниоткуда. И также никуда исчезать.
   В один из последующих дней Альберт сидел на спальнике, перебирал свои запасы, распределял рацион. На сколько дней растянуть оставшееся? Ясно одно: есть надо как можно меньше. Взял из пакета с сушеным черносливом одну сморщенную ягоду, положил в рот и стал медленно обсасывать. Уложил все запасы в спальник, вытащил подзорную трубу и принялся осматривать каменные стены. На восточной, самой крутой горе, посередине ее, заметил выступ с нависающей над ним частью скалы в виде карниза. То была довольно длинная площадка глубиной метра три, должно быть, лежанка, хотя на ней никого не было видно. Альберту вообще ни разу не удавалось увидеть кого-либо из них спящим, сидящим или в открытую подходящим к нему. Каждое появление было внезапным.
   Да, этот выступ, надо полагать, спальное место: на полу «спальни» лежал – куда там! – истинный ковер. Вернее, циновка, сотканная из полос кедровой коры, забитая сухим мхом. Комфортабельно устроились, черти.
   Альберт медленно перевел подзорную трубу вдоль площадки, и в поле его зрения у самого конца «балкона» попало черное пятно – оно тоже было под навесом. Похоже на отверстие – вход во внутрискальную пещеру. Может, там они прячутся, оттуда и наблюдают за Альбертом? Альберт пересыпал кофе из железной банки в салфетку, завязал ее узелком, спустился к ручью, зачерпнул пустой банкой воду, чтобы согреть ее на спиртовке и приготовить кофе – его можно не экономить. Вернулся – а у него гость!
   Сидит на корточках около его вещей саскватч меньшой и с любопытством все осматривает. Но ничего не трогает. Когда подошел Альберт, он, вспрыгнув, сделал отскок в сторону. Так же, как прыгает лягушка – с корточек. И остался сидеть поодаль – осмелел, не спрятался. Продолжал открыто наблюдать за Альбертом.
   Вот и у него в плечах – замечал Альберт – с метр или чуть побольше, не пролезет в туннель. А его наблюдатель сел поудобней, скрестив ноги; согнутые колени лежат на земле. Он будто показывает Альберту подошвы стоп. А они и впрямь были интересны: голые, кожистые, грязно-серого цвета, выпуклые, без того изгиба, что образует свод, сплошные – как подушки на собачьих лапах. Только размеры – ого! Больше, порядком больше, чем у Альберта, а у него ботинки самого последнего размера. И тут его осенило: отпечаток такой стопы будет похож на след от валенка или мокасина! Если, конечно, не пропечатаются пальцы. Вот оно что, вот чей след разглядывал он в базовом лагере. Пальцы, значит, попали на каменистую почву, не отпечатались.
   Пальцы ног этого парня сейчас прямо перед ним; они крючковаты и подвижны, а большой палец умеет отходить в сторону.
   Парень с жадным любопытством смотрел на спиртовку, на огонек и на банку, в которой варился пахучий кофе. Запах этот его очень возбуждал: он смешно водил носом, вернее, ноздрями – только они и были видны, как если бы человек задрал голову и прижался лицом к стеклу, расплющив ноздри. Придется с ним поделиться чем-нибудь, подумал Альберт и вытащил из спальника пустую банку изпод тушенки – доел ее сегодня утром. Он бросил своему зрителю банку, как собаке кость. Тот упруго, как мяч, из сидячего положения вспрыгнул, с кошачьей ловкостью поймал банку, понюхал, быстро облизал ее изнутри и скрылся. Вернулся тотчас, таща за руку сестру.
   «Ага, значит, и она была поблизости, а я никого не заметил». Альберт поглядывал на молодую «мисс», севшую в отдалении. «Парень просит сувенир и для сестренки». Альберт подумал, что «невесте» придется отдать самую красивую, пеструю и расписную банку из-под нюхательного табака. Она действительно нарядна, как пасхальное яичко.
   Так размышлял Альберт, глоток за глотком потягивая кофе. Парень – обезьяна и есть обезьяна – копировал его жесты: держал горстью, всеми пятью пальцами – большой палец в ту же сторону, что и все остальные, – подаренную банку и подносил ее к безгубому рту.
   Допив кофе, Альберт сунул руку в мешок, ощупью нашел одну из банок с нюхательным табаком. Он любил после еды положить по щепотке табака в ноздри и поблаженствовать. Он открыл ноггем крышку, не торопясь взял щепотку, нюхнул ее одной ноздрей, взял другую, тоже поднес к носу. Табака в этой банке оставалось немного – чего не сделаешь ради красотки! – он высыпал остальной табак на землю. Порошок частично, видно со струей воздуха, залетел парню не то в нос, не то в глаз. Парень резко отскочил.
   Тут Альберт вспомнил: кто-то с фермы рассказывал, как избавился от разъяренного быка: бросил ему прямо в глаза большую горсть песка. Может, и ему земли побольше наскрести, коли ружье бесполезно? Тем временем Альберт привстал и кинул молодой самке расписную банку. Та поняла не сразу. А когда яркая вешима оказалась на земле около нее. то схватила ее, растянула безобразный рот.
   Альберт ~ невозмутимый человек – вздрогнул от неожиданности. Резкий внезапный звук! Надо полагать, это был смех: она засмеялась. Альберту стало ее жаль: так смеялась бы идиотка. То был не то женский истерический хохот, не то усиленный рупором визг капризной маленькой девчонки. Пронзительный, вибрирующий. Звук возник внезапно – из полной тишины – и внезапно оборвался. Она скорчила несколько странных гримас: подергала выступающими челюстями. Взмахнула рукой, в которой всей горстью, в кулаке, держала подарок, и сразу исчезла. Лишь теперь Альберт понял: это был знак потрясшей ее радости.
   Парень тоже веселился. Он ставил банку перед собой на землю и из положения сидя, скрестив на земле ноги, держал себя обеими руками за лодыжки и в такой позе вспрыгивал. Трюк для человека невозможный, подумал Альберт, но обезьяны, как видно, могут.
   А он схватил банку, глянул на Альберта, гыкнул или всхлипнул, как бы приглашая смотреть на себя, и подбежал к ближайшей скале. Вытянув вверх руку с пустой банкой, как с победным кубком, стал карабкаться вверх, затем вниз, вверх, вниз по отвесной каменной стене, цепляясь пальцами ног и одной руки.
   Прервем повествование, чтобы представить себе Рене, стоявшего перед старым Остменом, его недоверчивый взгляд исподлобья: верить старику, не верить? Муха он, что ли, чтобы по стене ползать? – Так по стене и лазил?
   – Так и лазил, – ответил почтенный старец, покойно сидевший в плетеном кресле и наблюдавший, как роза враз сбросила лепестки на стриженый газон. Невероятно, конечно, и не поддается проверке. Применять детектор лжи?
   Нет! Попробуем помочь добровольному следователю (исследователю), предложив метод наложения одного невероятного сообщения на другое. Вспомним в этой связи древний вид яп.онского боевого искусства, искусство шпионажа – ниндзюцу. Ниндзя – эти люди-невидимки – среди прочего умели отключать противника, пользуясь гипнозом, чувствовать мысли и намерения людей на расстоянии, умели видеть в темноте, подражать голосам птиц и зверей и – главное в нашем случае – быстро взбираться на отвесные стены и даже взбегать на них. Не муха – человек, хомо сапиенс, прямоходящий, правда, необволошенный.
   Воспользуемся, кстати, тем, что мы отвлеклись от лазавшего по каменной стене саскватча меньшого, чтобы, вспомнив взрыв смеха его сестрицы, чуть-чуть поразмыслить. Звери, как известно, смеяться не умеют. Собака, например, смеясь, молча растягивает рот. Так что же, эта саскватчиха не зверь?