Николай Якушев
Банкир на мушке

   © OOO «Издательство «Эксмо», 2004
 
   Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.
 
   © Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес ()

Глава 1

   Это неверно, что больница никогда не спит. Даже здесь случается так, что все замирает и наступает сонное оцепенение. Коридоры погружены в полумрак и пусты. Одиноко светят настольные лампы на столах постовых медсестер. За ребристым стеклом дверей, ведущих в палаты, темнота и неясное бормотание забывшихся тяжелым сном пациентов. На жесткой кушетке в холодной ординаторской, не снимая халата, спит дежурный врач. И даже постовые медсестры дремлют: кто украдкой за столом, уронив отяжелевшую голову на грудь, а кто и с относительным комфортом в пустой палате, на голом матраце. Входная дверь, однако, оставляется открытой, чтобы при малейшей тревоге как ни в чем не бывало вернуться на пост. «Сестра, сестра, да где же вы, наконец?!» – «Здесь я, отошла на минуточку! Что я – на минуточку отойти не могу?»
   Вообще-то ночное дежурство в больнице без права сна. Но грех не воспользоваться передышкой, минутным затишьем, которое, по правде сказать, выпадает нечасто. И вообще не сон это, а кратковременный самогипноз, от которого избавляются в один миг при первом стоне больного, при шорохе за стеной, при телефонном звонке, тревожно заверещавшем среди ночи…
   Но, если нет тяжелых пациентов, если за стенами больницы безмятежная тишина и не фырчит мотор «Скорой», доставившей очередного несчастного, которому недуг помешал дотерпеть до утра, почему не вздремнуть?
   Конечно, появись здесь сейчас кто-то из начальства – главный врач или его заместитель, или, того пуще, инспектор из горздрава, персоналу не поздоровилось бы за такую беспечность, и непременно бы всем напомнили о долге, о трудовой дисциплине и о многих не менее серьезных вещах, но, к счастью, начальство ночью предпочитает отдыхать дома, в уютной постели, а правильные и гневные слова откладывает на утро, и то в том случае, если минувшая ночь принесет какую-то неприятность, если стрясется какое-то ЧП или кто-то из больных разразится жалобой по инстанциям. Но если ничего такого не случается, то и начальство смотрит на подобное нарушение сквозь пальцы. Тем более что кадровый вопрос в последние годы стоит чрезвычайно остро – медиков не хватает, некоторые буквально не вылезают с дежурств, и, если кто-то прикорнул в тихом уголке, когда представилась такая возможность, кто посмеет бросить в него камень?
   Сухо щелкают настенные кварцевые часы в смотровой приемного покоя. Стрелки показывают три часа ночи. Смотровая пуста. Асфальтовая дорожка за окном серебрится в свете ртутного фонаря. Серебристой кажется и листва старых дубов вдоль дорожки. Может быть, еще и потому, что в черном небе висит полная луна, яркая, как прожектор.
   На столе в смотровой раскрытый журнал, куда записывают поступающих больных, и старая шариковая ручка, обмотанная куском лейкопластыря. Последняя фамилия зафиксирована в 00 часов 55 минут. Чанов Александр Ефимович, 64 года, обострение хронического холецистита. Старые болячки дают о себе знать по ночам. Это все и портит.
   Но самые плохие ночи обычно выпадают на выходные. Именно тогда поступают самые тяжелые больные и случаются самые страшные аварии. Слава богу, сегодня только среда.
   Впрочем, поскольку на часах три ночи, можно утверждать, что наступил четверг. Но все равно это не самый худший день недели. На дворе тихая летняя ночь, восемнадцать градусов по Цельсию. В больнице все спокойно. И поэтому Анастасия Степановна Ромашкина, дежурный врач, тоже спит, удалившись в свой крошечный кабинетик, где на скрипучем жестком диване постелен списанный полосатый матрац.
   Несмотря на свою легкомысленную фамилию, Анастасия Степановна имеет репутацию женщины суровой и даже циничной. Ее муж, Петр Иванович Ромашкин, умер два года назад в возрасте пятидесяти пяти лет от инфаркта. Он работал заместителем по снабжению на крупной автобазе, дело свое знал блестяще, имел связи и, как поговаривали в городе, греб деньги лопатой. Но его доконали две беды. Нет, дураки и плохие дороги тут ни при чем, хотя Петр Иванович в своей деятельности постоянно сталкивался и с тем, и с другим. Доконали его водка и бабы, до которых он был большой охотник. Несмотря на свой возраст и солидную должность, Петр Иванович предавался этим порокам с такой страстью, точно в нем навеки засел вчерашний школьник, теряющий голову от одного вида женской груди.
   Впрочем, многие ему сочувствовали – румяный жизнелюбивый балагур, Петр Иванович вряд ли мог рассчитывать получить какое-то удовлетворение в семье. Постаревшая, погрузневшая супруга его с равнодушным обрюзгшим лицом и грубым голосом давно потеряла для Петра Ивановича всякую привлекательность.
   Только он слишком понадеялся на свои силы и сгорел в один день. На Анастасию Степановну его смерть не произвела особого впечатления. Она давно устала от фокусов мужа и, оставшись одна, почувствовала даже облегчение. Материально стало, конечно, тяжелее, но дети давно выросли и стали самостоятельными, а самой Анастасии Степановне было не так много нужно. Зато никто больше не трепал ей нервы.
   Вот разве что больные, которых доктор Ромашкина откровенно не любила и в большинстве подозревала откровенных симулянтов. Особенно это касалось мужчин, которые всю жизнь ахают и охают, но моментально выздоравливают, когда речь заходит о рюмке или юбке. Она и в инфаркт собственного мужа не сразу поверила, решив, что он просто придуривается.
   Поэтому с теми, кто считал себя больным, Анастасия Степановна вела себя без церемоний, разговаривала свысока, осмотр вела небрежно и вообще ставила на место сразу, давая понять, что у нее тоже жизнь не сахар. На нее частенько жаловались, но уволить ее было невозможно, во-первых, все тот же кадровый вопрос, а во-вторых, вопиющих ошибок Анастасия Степановна, как ни странно, не допускала. Все-таки опыт работы у нее был огромный.
   Кроме Ромашкиной, в приемном покое дежурили сегодня еще двое – медсестра Витунина, которую все звали просто Аллой, и санитарка Галина, чью фамилию вообще никто не знал, кроме кассира, выдававшего зарплату.
   Обе дремали в подсобках, где имелись облезшие решетки. В смене они работали давно, прекрасно знали друг друга и, что удивительно, характерами были очень похожи.
   Алла, несмотря на свои двадцать восемь лет, успела обжечься уже на двух мужьях, от которых имела двоих мальчиков – одного восьми, а другого шести лет. Она была не очень складной, но крепкой женщиной, с крупными чертами лица и вызывающе пухлыми губами. Больше всего на свете она любила яркие наряды и шумные застолья. Может быть, поэтому и мужья ей попадались шебутные, не дураки выпить и помахать кулаками. Оба кончили весьма плачевно. Первый попал на зону за убийство, схлопотал там второй срок и так и сгинул где-то в краях отдаленных – ни слуху о нем, ни духу. А второй муж просто сгинул – ушел утром на работу и не вернулся. В тот день на заводе, где он работал, давали зарплату, деньги семье нужны были позарез, а в результате ни денег, ни мужа.
   Алла обращалась в милицию, сама пробовала искать, но муж как в воду канул. Так и осталась она с двумя пацанами на руках, обиженная на весь свет. Хорошо еще старики помогали, иначе пришлось бы совсем туго – на зарплату медсестры втроем не проживешь.
   Санитарка Галина к мужикам тоже относилась с предубеждением, хотя замужем не была ни разу. Низкорослая, кривоногая, слегка косоглазая, она вряд ли могла привлечь внимание даже самого непритязательного мужчины. Тем более была она с чудинкой, верила в колдунов, домовых и даже в пришельцев. Начальства боялась как огня. Жила она в собственном домике на окраине города и, по слухам, приторговывала самогоном. Возраста Галина была самого неопределенного, но многие бы в больнице удивились, если бы узнали, что ей нет и сорока. Одинокая женская доля и некоторое сходство характеров сплотили эту троицу. Сходясь на дежурство, работали они слаженно, хотя и без особого рвения, а в свободное время пили чай с абрикосовым вареньем и перемывали косточки общим знакомым. Ночные дежурства давно стали для них рутиной, и, если выдавалась такая возможность, они укладывались спать безо всяких угрызений совести, справедливо полагая, что излишнего рвения все равно никто не оценит. К несчастью, спали все трое очень крепко, и поэтому в случаях экстренного поступления больных иногда возникали не совсем приятные ситуации, потому что команде Анастасии Степановны требовалось время, чтобы раскачаться.
   В этот раз тоже не все прошло гладко. Но кто сказал, что в жизни всегда и все бывает гладко?
   На часах было семнадцать минут четвертого, когда асфальтовая дорожка, ведущая к дверям приемного покоя, вдруг озарилась резким светом автомобильных фар. Само собой, вовсю ревел мотор – машина «Скорой помощи» неслась так, будто намеревалась с ходу протаранить надежно запертую дверь.
   Однако, не сделав этого, она сбросила скорость и начала разворачиваться, чтобы стать ко входу задом, так делается, когда «Скорая» привозит носилочного больного.
   И тут выяснилось, что вслед за фургоном мчится еще одна машина. Ее фары светились совсем уж ослепительно, эти галогенные лампы в современных моделях не лампы, а какой-то адский огонь. А машина была из современных – черный «Мерседес», не каждому по карману.
   «Мерседес» подкатил под самые окна и с разгону затормозил. Тишину разорвал истерический захлебывающийся звук гудка. Одновременно из автомобиля выскочил крупный, коротко стриженный мужчина в темном костюме и легко взбежал на площадку перед входом. «Скорая», урча мотором, медленно двигалась задом, из кабины выглядывало напряженное лицо шофера. Мужчина в темном костюме отчаянно забарабанил кулаком в дверь.
   Вообще-то на дверях приемного покоя имелась кнопка электрического звонка, но непосвященные об этом не догадывались – двери были большие, а кнопка маленькая, поди найди сгоряча. А тот, что лупил кулаком, явно был разгорячен сверх всякой меры.
   Галина благополучно проспала и рев моторов, и вой клаксона, и только грохот, от которого, казалось, раскалывались стены, сумел вырвать ее из объятий Морфея. Она заворочалась на кушетке, испуганно потерла глаза, опустила короткие ноги на пол и перекрестилась.
   – Господи ты боже мой! Это что же за дурдом такой? Молотит как оглашенный! – пробормотала она с осуждением, но, одернув толстый серый халат, поспешно зашлепала босыми ногами к выходу, по пути соображая, какими словами встретит нахала.
   В таких случаях субординация соблюдалась неукоснительно, открывать двери неизменно шла Галина, чтобы дать возможность Анастасии Степановне привести себя в порядок. Та, кстати, уже проснулась, сквозь щель в двери Галина увидела вспыхнувший в кабинете свет.
   Переваливаясь на ходу, санитарка добралась до содрогавшейся от ударов двери и с некоторым усилием отодвинула засов. Вторая дверь была прихвачена надежным крючком из полудюймового прутка, но Галина не спешила его откидывать, хотя теперь ясно слышала фырчание «Скорой» за дверью.
   – Офонарели совсем, право слово! – бормотала она, осторожно приоткрывая дверь. – Лупят и лупят! Понимать надо, здесь учреждение! Порядок должен быть…
   В самом деле, держать двери больницы открытыми по ночам было нельзя. Любой умный человек согласился бы с этим. Мало ли что случается по ночам, особенно в теперешние времена, когда кругом одни бандиты да наркоманы. А тут еще террористы объявились, каждый день по телевизору сообщают – там взорвали, здесь заложников захватили. Да этого и начальство требует – запираться в целях предотвращения возможного террористического акта, вот как! А которые непонимающие, те и колотят в дверь, точно сумасшедшие.
   Дверь выпорхнула из рук Галины, точно не из тяжелых сосновых досок была сделана, а из папиросной бумаги, а саму Галину будто смело ветром и отбросило на середину вестибюля. Перед ней на краткий миг мелькнуло искаженное квадратное лицо какого-то громилы в хорошем костюме, пахнущего горьковатым парфюмом и при галстуке.
   «Как будто в театр собрался! – мелькнуло в голове у Галины. – Это в три-то часа ночи?!»
   А мужчина, повернувшись к ней спиной, уже сбивал стальной крюк со второй двери.
   – К-копаетесь тут! – раздраженно заорал он, ничуть не стесняясь потревожить больничную тишину. – Где врачи, где все? Шевелись, бабка!
   Галину нисколько не задело, что ее несправедливо назвали бабкой, она уже поняла: случилось что-то действительно серьезное, и теперь переживала, успели ли привести себя в порядок «девочки».
   Но обеспокоилась она напрасно, уже и Алла была на ногах, и сама Анастасия Степановна будто и не ложилась вовсе – белый халат на ее полной фигуре казался свежим, точно из-под утюга, лицо спокойное, равнодушное, колючие глаза зорко отслеживают ситуацию.
   – Что случилось? – по-командирски сухо осведомилась она.
   – Д-доктора, мать вашу! – с надрывом произнес мужик с квадратной физиономией. – Спасать человека надо!
   А двери приемного покоя уже были настежь, и задние дверцы «Скорой» тоже были настежь, хотя красные стоп-сигналы все еще продолжали гореть и выхлопная труба равномерно дрожала, выпуская порции сизого вонючего дыма. Но уже возле машины вовсю суетились молоденький тощий доктор и еще трое в приличных костюмах – все плечистые, зубастые, понимающие друг друга с полуслова. Верно, они тоже прикатили на «Мерседесе».
   С коротким оружейным лязгом выкатили из фургона носилки с распластанным на них человеческим телом, досадливо отпихнули в сторону тщедушного доктора, попытавшегося было ухватиться за ручку носилок.
   – Сами! – сквозь зубы сказал тот, что наорал на Галину. – Ты показывай куда.
   Люди в костюмах легко подхватили носилки, хотя человек, лежавший на них, был достаточно грузен, и почти бегом понесли в вестибюль. Молодой врач торопливо шагал рядом, испуганными глазами сверля равнодушное лицо Анастасии Степановны и уже издалека протягивая ей исписанную неровным почерком бумагу – направление на госпитализацию.
   – Огнестрельное проникающее, – отрывисто произнес он непослушными прыгающими губами. – В брюшную полость.
   Ромашкина коротко взглянула на носилки, раненый был без сознания, серое, словно неживое лицо было запрокинуто, шелковая рубашка щедро забрызгана кровью. Сложенная в несколько слоев марля, пропитанная фурацилином, закрывала живот. Анастасия Степановна брезгливо приподняла край марли и по-мужски присвистнула.
   – Галина, каталку, быстро! – распорядилась она металлическим голосом. – Алла, звони в реанимацию Пал Палычу, это к нему! Скажи, большая кровопотеря… – Она обвела мужчин сердитым взглядом: – Вы родственники? Группу крови его знаете?
   – Охрана мы, – буркнул один из мужчин. – Группу вроде не знаем… Кто знает, мужики?..
   – Херово охраняете! – ядовито заметила Анастасия Степановна, усмехаясь недоброй улыбкой. – Кладите его на каталку! Осторожней только!
   Галина подкатила носилки на высоких металлических ножках, покрытые клеенкой. Мужчины осторожно перевалили неподвижное окровавленное тело и озабоченно переглянулись.
   – В смотровую! – приказала Ромашкина и кивнула на раскрытую дверь.
   Галина налегла на отяжелевшую каталку, охрана бросилась ей помогать. Из смотровой выглянула Алла, на лице ее была написана смертельная обида.
   – Пал Палыч сейчас спустится, – сообщила она, растягивая слова.
   – Да чего спускаться! – махнула рукой Анастасия Степановна. – В реанимацию его нужно однозначно… Ну ладно, ты пока бери ножницы – одежду снимать надо.
   – Будет сделано, Анастасия Степановна! – послушно проговорила Алла, не меняя, однако, выражения лица.
   Совсем потерявшийся врач «Скорой» поймал Ромашкину за рукав.
   – Направление! – напомнил он извиняющимся тоном и неуверенно добавил: – Я хотел систему поставить, но при движении игла выскочила… Останавливаться не стали, время же… Боялся – не довезу. Если честно, мне такого еще видеть не приходилось…
   Анастасия Степановна сочувственно посмотрела на его расстроенное лицо и снисходительно усмехнулась:
   – Насмотришься еще, какие твои годы! Ты, главное, к сердцу не принимай! Их, знаешь, много, а ты у мамы один, смекаешь?
   – Вообще-то у меня еще сестра есть, – неуверенно сообщил доктор.
   – Это не главное, – спокойно сказала Ромашкина. – Главное – здоровье… Ну, давай свою писюльку!
   Парень не сразу сообразил. Анастасия Степановна опять улыбнулась и вытащила из его пальцев направление.
   – Все, свободен! – сказала она жестко и, не оборачиваясь, ушла в смотровую.
   Ловко орудуя ножницами, Алла уже освободила раненого от пиджака и рубашки. Работая, она морщила лоб и высовывала кончик языка. Мужчины из охраны наблюдали за ней с напряженным вниманием.
   Анастасия Степановна взяла со стола аппарат для измерения давления, разматывая манжету, шагнула к больному.
   – Может, чего делать надо, доктор? – нетерпеливо высказался один из мужчин, сверля Ромашкину глазами. – Типа, реальное?..
   – Мы знаем, что делать! – отрезала Анастасия Степановна, закрепляя манжету на бледной мускулистой руке раненого.
   Грудные мышцы у того тоже были хорошо развиты, и справа синела какая-то татуировка. «Новый русский»! – подумала про себя Ромашкина. – Все разборки у них. Вот и доразбирались!»
   Давление оказалось, к ее удивлению, приемлемым – 80/40. Анастасия Степановна ожидала худшего.
   – Чем его? – сварливо спросила она, вынимая из ушей фонендоскоп.
   – Чем-чем! Если бы я знал, чем! – зло бросил один из охранников, сжимая мечтательно кулаки. – Без нас это было, дамочка, без нас, понятно?!
   Анастасия Степановна хотела дать наглецу хорошую отповедь за «дамочку», но тут в смотровую мягким шагом вступил Пал Палыч – дежурный реаниматолог. Кивнув всем в знак приветствия, он немедленно подошел к носилкам и кошачьим движением положил пальцы на сонную артерию раненого. При этом он будто с интересом оглянулся по сторонам, но по выражению глаз можно было понять, что Пал Палыч в эту минуту никого и ничего не видит, а взор его устремлен куда-то внутрь на невидимого собеседника, от решения которого будет зависеть все.
   Пал Палыч был высок, худ, имел седые виски и вытянутое печальное лицо, изрезанное преждевременными морщинами. Если ежедневно приходится вытаскивать людей с того света, здоровья и красоты это тебе не добавляет. В спокойные минуты по лицу Пал Палыча обычно блуждала улыбка, рассеянная и мирная. Но в критические моменты это лицо делалось сосредоточенным и словно каменным.
   – Давление 80/40, Пал Палыч, – негромко подсказала Ромашкина.
   Реаниматолог уставился на нее и покивал головой.
   – Ну что ж, наверх! – произнес он. – Наверх! Будем работать… В экстренной уже готовы, Анастасия Степановна?
   – Еще и не предупредили! – сразу перешла та в наступление. – У нас, чай, не десять рук! Если бы со «Скорой» по пути сообщили – другое дело. Но там мальчишка был неопытный, не догадался…
   – Так предупредите! – тихо, но твердо сказал Пал Палыч. – Пусть готовят операционную! Там сегодня кто дежурит – Леснов? – Он свел брови у переносицы. – Наверное, Игоря Анатольевича вызывать надо…
   – Так вызывать или не вызывать? – сердито спросила Ромашкина.
   Пал Палыч незряче оглянулся и вдруг вскипел.
   – Я же сказал – больного наверх! – крикнул он. – Мужчины, двое, поможете! – И, резко повернувшись, вышел из смотровой.
   За ним покатили носилки, металлические колесики которых противно визжали на ходу. Из охранников подчинились не двое, а трое. Один, совсем молодой, светлоголовый парень с круглым невыразительным лицом, остался в смотровой. Немного помявшись, он опустился на кушетку, которая заскрипела под его крупным натренированным телом.
   Анастасия Степановна припечатала пухлой ладонью направление «Скорой», лежавшее на столе, и буркнула:
   – Алла, не забудь в журнал записать! А то потом всех собак на нас повесят!
   – Они уже и сейчас… – с готовностью подхватила Алла. – Все мы виноваты! В хирургию-то звонить?
   – Я сама позвоню! – решительно заявила Ромашкина, снимая телефонную трубку.
   Она набрала номер экстренной хирургии и, услышав ответ, сурово сказала:
   – Виктор Николаевич? Тут больной поступил, его сейчас в реанимацию отправили. Но он ваш – проникающее брюшной полости. Будете оперировать или Игоря Анатольевича вызывать? Больной тяжелый!
   В трубке возникла секундная тишина. Анастасия Степановна злорадно вслушивалась в мерное потрескивание на телефонной линии и ждала, что скажет Леснов. Она почти не сомневалась, что ответит Леснов. Этот хирург работал у них недавно, в городе его близко никто не знал, но за ним уже укрепилась репутация честолюбивого и рискового человека. Переехал он из Подмосковья после какой-то, как поговаривали, некрасивой истории.
   – Разумеется, буду оперировать, – наконец послышался в трубке холодный ровный голос. – Если возникнет необходимость тревожить заведующего отделением, я вас поставлю в известность!
   – Фу-ты ну-ты! – в сердцах бросила Анастасия Степановна, опуская трубку на рычаг. – Его высочество поставит нас в известность! Слышали?
   – Это Леснов, что ли? – с интересом спросила Алла, старательно выводя в журнале крупные округленные буквы. – Этот такой! Надо всеми возвышается! Противный мужик!
   – Но руки у него, говорят, золотые, – задумчиво произнесла Ромашкина.
   – Если руки золотые, что же его из Москвы выперли? – скептически отозвалась Алла.
   – Не из Москвы – из Подмосковья, – уточнила Ромашкина, заглядывая Алле через плечо. – Сам, по слухам, уехал… Что-то у него там получилось в половой жизни…
   – Или, наоборот, не получилось! – хихикнула Алла. – Одним словом – кадр!
   – Постой-постой! – вдруг взволнованно проговорила Анастасия Степановна, вчитываясь в фамилию больного, запечатленную в журнале каллиграфическим почерком Аллы. – Так это кто же, выходит?.. Шапошников? Тот самый Шапошников?! – Она была по-настоящему потрясена.
   – Ну! – довольно фыркнула Алла. – А вы только сейчас поняли? Шапошников Александр Григорьевич, сорока пяти лет… Я его сразу узнала, между прочим!
   – Это который такой Шапошников? – с жадным любопытством подала голос Галина, она в этот момент вернулась, толкая перед собой пустую каталку. – Из машины, что ли?
   – Да ты че! – вытаращилась на нее Алла. – Шапошникова, что ли, не знаешь?! Первый в городе бандит! – И тут же осеклась, почувствовав на себе тяжелый взгляд молодого человека.
   – Думай, что базаришь! – после секундной паузы посоветовал он. – Александр Григорьевич – уважаемый человек, депутат! Между прочим, вам, коновалам, благотворительность оказывает…
   – Знаем мы эту благотворительность! – не смущаясь, заметила Анастасия Степановна. – Одной рукой рубль дает, другой – десять забирает! Да ты меня глазами не ешь! Мне бояться нечего – с меня много не возьмешь.
   Охранник поиграл желваками и демонстративно отвернулся, поняв, что бесполезно спорить с этой бесцеремонной бабой. Анастасия Степановна самодовольно усмехнулась и строго напомнила Галине:
   – Каталку обработай как полагается! Вся в кровище! И перчатки не забудь надеть!
   – А есть они, эти перчатки-то? – презрительно спросила санитарка. – Я лично их давно что-то не видела! Да я и без перчаток управлюсь…
   – А если у него СПИД? – округлила глаза Алла.
   – Нам это не страшно! – хвастливо заявила Галина. – У нас от всех болячек свое лекарство – надежное!
   – Самогоночка? – сочувственно уточнила Алла. – Вот это правильно! Русский человек самогоном дезинфицируется, верно, Анастасия Степановна?
   Ромашкина ничего не ответила, грузно опустилась на стул и задумалась.
   Потом вздохнула и опять потянулась к телефону. Она не первый день жила на свете и знала, чем кончаются подобные происшествия. Шапошников – слишком известная в городе личность. Это вам не старушка, которую пристукнули из-за пенсии пустой бутылкой. Сейчас сюда все сбегутся – и милиция, и начальство, а расхлебывать ей – дежурному врачу. Нет, береженого бог бережет, решила Анастасия Степановна, набирая домашний номер заведующего хирургическим отделением.
   Ответили не сразу – само собой, четыре часа ночи, нормальные люди в это время спят. Голос в трубке заспанный, женский. Ну, тут не до любезностей.
   – Игоря Анатольевича, срочно! – отчеканила Ромашкина, без эмоций выслушав сердитое бормотание жены хирурга. – Что значит – покоя не дают? Я же не по личному вопросу звоню, правильно?
   Жена не пожелала вступать в дискуссию, и через некоторое время Анастасия Степановна услышала знакомый прикашливающий тенорок Можаева, который взволнованно поинтересовался, кто говорит.
   – Ромашкина! – объяснила Анастасия Степановна. – Игорь Анатольевич, вам, наверное, надо подъехать! Больной поступил, тяжелый! Огнестрельное ранение живота… Виктор Николаевич не велел вас беспокоить, говорит, сам оперировать буду, но мне кажется, вам обязательно нужно подъехать… Раненый-то знаете кто? Сам Шапошников!