Педро вел меня за руку, он не решался нести меня — боялся, как бы мы оба не полетели в пропасть. Сначала я плакал от страха, кричал, потом умолк… Помню ли я этот спуск? Педро так часто о нем рассказывал, что он всегда у меня перед глазами. Иногда мне даже снится, будто я иду по тропе, глаза круглые от страха, ноги не слушаются. А Педро осторожно тянет меня за собой и все приговаривает, как хорошо внизу, какая там чудесная свежая вода, сколько игрушек… “Может, мы и маму увидим, только, пожалуйста, не капризничай, Анди, иди, мой мальчик, иди…” По-моему, к тому моменту, когда мы, наконец, оказались внизу, я повзрослел. Да, да, именно повзрослел. Года на три. Но мамы внизу не было… Ее вообще не было в живых…
   Наступила долгая пауза. Глядя на каменного человека, у которого исторгают из груди сердце, я пытался найти связь между этим барельефом и рассказом Анди.
   — А доводилось тебе снова проходить по Белой Стене?
   — Не один раз. И даже с грузом на спине: нес разную аппаратуру и мало ли что еще… Что именно, он не сказал.
   — А потом? — настаивал я как ребенок, нетерпеливо ожидающий продолжения сказки.
   — Потом было легче. Сначала, кроме нас с Педро, тут никого не было, потом пришли Эль Гранде и другие. Через некоторое время появился отец, но снова ушел. А когда я обнаружил гремучий песок, он стал бывать здесь все чаще, уже вместе с Агвиллой.
   — А что это, собственно, такое — гремучий песок? — Спроси отца, он объяснит и покажет формулу, она занимает целую страницу. Я знаю только, что это какое-то необычное углеводородное соединение, которое образовалось благодаря исключительным природным условиям.
   — Где же ты его обнаружил? — спросил я, ожидая в ответ услышать “в туннеле под горой” или что-либо в этом роде, но Анди коротко сказал: — В вазе.
   — Вазе?!
   — Да, в большом красивом керамическом сосуде, в каких древние хранили пищу и вода. Здесь много таких. Видишь ли, Тедди, с той минуты, как я ступил сюда, все здесь — лес, вода, обезьяны, а главное, Эль Темпло — стало для меня родным домом, детским садом, парком для прогулок, магазином игрушек, театром, зоопарком, всем! Целых семь лет провел я тут, на пространстве площадью в один квадратный километр. Я начал с того, что разведал окрестности, потом стал забираться в развалины, все глубже и глубже, и передо мной открылись шедевры древнего зодчества и искусства. Нет, там не было золота и других сокровищ, наши предки во время бегства, должно быть, унесли их с собой.
   Не сочти это за нескромность, но первооткрывателем Эль Темпло я смело могу назвать себя. Девятилетним мальчишкой я с фонарем в руке взбирался на пирамиду, карабкался на террасы, бродил вокруг статуй, очищал от праха тысячелетий фризы и фрески, освобождал от наслоений выбитые на стенах барельефы и письмена. Я обшарил каждый уголок, каждый камень, каждое отверстие, ничего не боялся, даже змей. Наверно, тогда-то я и влюбился в археологию, хотя не подозревал, что мое увлечение носит такое название. Педро выучил меня читать и писать по-испански, Эль Гранде — по-английски и по-французски, один старик, его уже нет в живых, дал мне кое-какие представления о древних индейских наречиях. После каждого похода наверх они приносили мне разные книги и журналы — по археологии, истории, криптографии. Я выучил наизусть биографию Шампольона, который, первый расшифровал египетские иероглифы, по ночам мне снились Кортес и Монтесума, я мог часами читать на память отрывки из трудов Стивенса и Кедруда, открывшиx останки древних индейских цивилизаций в Центральной Америке, знал в подробностях об удивительных находках Томпсона. Однако здешние письмена оставались для меня безгласными. Вскоре они завладели мной безраздельно. Я целыми днями просиживал над завитушками, черточками, квадратиками, кружочками, мучительно пытался понять, что означают профили людей, улитки, птичьи клювы, однорогие морды. Они стали моей страстью, моей судьбой. И предопределили дальнейшую жизнь, как, впрочем, и все остальное.
   — А где же гремучий песок? — нетерпеливо спросил я. — Как ты нашел вазу?
   — Сразу видно журналиста! — рассмеялся Анди. — Пока не выкачает все из человека, не успокоится. Ладно, ладно, расскажу и об этом. Во время моих скитаний по Эль Темпло я постоянно натыкался на урны, вазы, кувшины с окаменевшими остатками провизии: зернами кукурузы и какао, солью. На каждом сосуде помимо рисунков имелись и надписи. Как-то раз, роясь в земле возле помещения, которое древним служило кухней, я наткнулся на хорошо сохранившуюся запечатанную вазу. Вскрыл ее и увидел, что она заполнена каким-то черным порошком. Сначала мы приняли его за потемневшую от времени кукурузную муку и собирались выбросить. Но кому-то из нас, уже не помню кому, пришло в голову, что это, возможно, каменный уголь. В тот же вечер, когда мы готовили на костре пищу, я присыпал головешки этим порошком. Мы чуть не взлетели на воздух — он оказался сильнее динамита. Мы назвали его “гремучим песком”, мастерили из него ракетницы, устраивали фейерверки. Использовали его и при расчистке туннелей, для расширения пещер. Однажды мы попробовали смешать его с водой…
   — Получилось горючее?
   — Порошок выпал в осадок, который мы тут же выплеснули. И не будь отца и Агвиллы, запасам гремучего песка наверняка пришел бы конец. Они отчитали меня за то, что мы занимались всякими глупостями, а остаток забрали с собой. Уж не знаю, сколько раз они принимались разгадывать надписи на вазе, но им это не удалось. Впрочем, мне тоже, хоть я бился над этим не один месяц.
   Единственное, о чем мы догадывались, что это, должно быть, стихи: знаки размещались одни под другими четкими рядами. Отец перерисовал их, пытался показать знакомым криптографам — тоже безрезультатно. Именно тогда он переехал в Америго-сити и начал работать в лаборатории “Альбатроса”. Найденный порошок очень его заинтересовал, он занялся его исследованиями — сначала один, потом вместе с Бруно Зингером. Позже к ним присоединился Агвилла. Остальное ты знаешь: как были получены первые капли энергана, радость отца, мнимое самоубийство и приезд сюда, чтобы найти источник песка, его месторождение.
   — Вам это удалось?
   — Не сразу. Я уже учился на Острове, а отец с братом несколько лет подряд тщетно искали тут вокруг. Все перерыли, дошли даже до соляных шахт восточнее Скалистого массива. Никаких следов. А я почему-то верил, что разгадка скрывается в надписи на вазе, — мы назвали ее “Песней”. И не ошибся, Мы нашли Ясимьенто — месторождение порошка — после моего возвращения с Острова.
   — Сколько же времени ты прожил на Острове?
   — Мне было одиннадцать, когда друзья отца переправили меня туда на моторной лодке. Конечно, это было рискованно, но все-таки не так страшно, как при спуске с Белой Стены. Береговая охрана Веспуччии обнаружила и открыла огонь. Пулеметной очередью продырявило борт, ранило моториста, мы чуть не пошли ко дну. На наше счастье, в тот день был особенно густой смог, он скрыл нас, как дымовая завеса. — Анди засмеялся: — Редчайший случай, когда от стайфли была польза. Под его прикрытием мы благополучно добрались до места.
   Приняли меня как своего, приютили, я нашел новых друзей, новую родину. Там закончил школу, университет, стал археологом и лингвистом.
   — И пристрастился к политике?
   — Да, и это тоже. К неудовольствию моего братца. Сам-то он напичкан романтическими бреднями о могущественных вождях племени, о древнем толтекском царстве… Что поделаешь, это у него реакция на то, что произошло в Кампо Верде… Вернулся я уже дипломированным филологом. Прошло совсем немного времени, и мне удалось расшифровать надпись на вазе, а затем и другие надписи на стенах, камнях, глиняных табличках.
   — Расскажи, что же выяснилось?
   — “Песня”, как я и думал, оказалась стихотворением, небольшим, но очень поэтичным. Если хочешь, я тебе его когда-нибудь прочту. — О чем же оно, если не секрет?
   — Об Ясимьенто и о том, как мои далекие предки использовали гремучий песок для праздничных огней.
   А сейчас Агвилла и отец с его помощью собираются сокрушить Мак-Харриса.
   — А ты?
   — Я?… Помогаю им по мере сил и возможности. Как и подобает верноподданному Белого Орла… — Анди явно чего-то не договаривал. — Хотя, по-моему, энерган можно использовать для иных, более нужных целей в интересах всего человечества. Конечно, не у нас, а там, на Острове… У нас он рано или поздно окажется в руках военных, а уж они найдут ему применение. Ты, верно, знаешь: часть энергана попала на военные склады. По телевидению показывали.
   Увы, такова участь многих открытий и изобретений с незапамятных времен. Алчные руки военных завладевают ими, и вместо того, чтобы служить человеку, они становятся средствами массового уничтожения. К сожалению, отец и Агвилла, особенно он, полностью не отдают себе отчета в этой опасности. Они ослеплены ненавистью… — Он вздохнул. — Хотя, как знать? Может, они и правы. Может, я не в состоянии их понять, слишком мал был тогда, в Кампо Верде, и нет во мне такой же жгучей жажды мести. Он замолчал. Вскоре мы вернулись к прерванной работе. Во дворе нас ждали лошади. Мы взяли каждый по мешку и направились в лабораторию — в храм кровожадного толтекского божества.

9. Урок психологии

   Вечер я снова провел в столовой в обществе Доминго Маяпана и его сыновей. На сей раз к нам примкнул Педро Коломбо.
   Я смертельно устал от непривычной работы. Никогда прежде не приходилось таскать такие тяжести, как эти мешки с песком. Анди утешал меня: — Тедди, людям умственного труда такой труд полезен, выпрямляет позвоночник. Поработаешь тут недельку-другую, так окрепнешь, собственная жена не узнает.
   Моя жена, мои дети… Где-то они сейчас? Школьные каникулы давно кончились, мальчикам пора бы вернуться домой. А они, должно быть, еще там, в руках Службы безопасности. А Клара? Наверно, с ума сходит от тревоги.
   Если только ее тоже не увезли туда…
   — Увы, Анди, — ответил я. — Здесь-то я могу стать даже Геркулесом, но в Америго-сити стайфли быстро меня скрутит!
   Мы заговорили о смоге, этом подлинном биче рода человеческого. И тут я вспомнил профессора Моралеса и передал его просьбу.
   Оказалось, они о ней уже знали, но, видно, хотели узнать подробности. Я рассказал о профессоре, о его визите ко мне, постарался передать его тревогу за судьбу Земли, а в заключение, стараясь, чтобы это не выглядело слишком сентиментально, выложил на середину стола серебряный доллар.
   — Символический доллар. Плата за патент на производство энергана или лицензию на его распространение.
   Агвилла повертел монету в руках и мягко улыбнулся: — Самая дорогая плата, какую я получал когда-либо в жизни, но, к сожалению, я не могу принять ее, — и он пододвинул доллар ко мне. — Вернете профессору. Передайте, что я искренне сочувствую их движению и хотел бы помочь, но не могу — во всяком случае пока — выполнить его требования, даже в обмен на все сокровища мира.
   — Почему? — глупо спросил я, хотя заранее знал ответ.
   — Потому что энерган нужен мне пока для других целей. Мы боремся с Мак-Харрисом, а не с кучкой либерально настроенных апперов. За Мак-Харрисом стоит Командор. И армия. И даже, к нашему большому сожалению, рабочие-нефтяники, которые ополчатся на нас, если мы снова выступим…
   Анди с досадой перебил: — Опять рабочие! Когда ты, наконец, поймешь, что они могут стать твоими самыми верными союзниками?
   — Пока это не так.
   — Потому что они не знают! Разъясни им свою цель, и я уверен, они будут на твоей стороне.
   — А как прикажешь им объяснить? Выступать по радио? По телевидению? Да нас тут же засекут!
   — Но ведь сеньор Искров именно для того и прибыл сюда, — раздался голос старого Маяпана.
   — Кто ж ему там позволит заниматься пропагандой! К тому же еще неизвестно, согласится ли он на это.
   Я молчал, несколько ошарашенный спором, разгоревшимся вокруг моей особы.
   — Мы не для того вызвали сюда сеньора Искрова, — возразил Агвилла. — Предоставим пропаганду Рыжей Хельге. Она свое дело знает. Сеньор Искров находится здесь в качестве нашего рупора и свидетеля. Он должен исполнять функции, которые мы возложили на него второго августа.
   Итак, я был лишь “рупором”, “свидетелем”, “исполнителем функций”. Не слишком лестные эпитеты для многоопытного журналиста, вообразившего, будто он трудится во имя высшей цели — спасения человечества!
   Или на худой конец разрабатывает собственную золотую жилу… Впрочем, пусть будет так, решил я. Если уж мне отведена роль рупора высокой идеи, почему бы не возвестить о ней всему миру уже испытанными средствами? Может, я и в самом деле смогу стать апостолом Надежды, той самой Надежды, которую стремится уничтожить Эдуардо Мак-Харрис.
   — Будьте со мной откровенны, — обратился я к своим собеседникам, — не щадите моих чувств. Конверт с рекламным объявлением попал ко мне случайно?
   Все трое дружно рассмеялись.
   — О нет, сеньор Искров, — ответил доктор Маяпан, — у нас не бывает случайностей. Нам был нужен такой человек, как вы.
   — Что вы имеете в виду?
   — Человек, соответствующий определенным требованиям: не только превосходный журналист, но и отзывчивый, порядочный человек, к тому же стесненный в средствах, а еще лучше — в данный момент не имеющий работы.
   — Не понимаю.
   Доктор Маяпан протер стекла очков и устремил на меня взгляд лукавых глаз: — Сейчас поймете. Отзывчивость позволила бы ему ощутить справедливость нашего дела. Порядочность — написать о нас правду. А мы знали, вы пишете правду. Мы ознакомились с вашими статьями, знаем, из-за чего вы лишились места, — по правде сказать, это окончательно перевесило чашу весов в вашу пользу. О вашей квалификации свидетельствовали репортажи с Огненной Земли, чувствовалось, что вы на стороне повстанцев. Нам нужен был также человек, испытывающий материальные трудности, такой клюнет на дешевое горючее, которое мы ему предложим на Двадцать второй улице. И, наконец, нам было известно, что вы в последнее время брались за любую работу, лишь бы заработать лишний доллар, и, следовательно, соблазнитесь возможностью опубликовать сенсационный материал об энергане.
   — Иными словами, вы не только хорошие химики и криптографы, но и тонкие психологи. А я-то думал, что действую по собственной инициативе!
   — Не сердитесь, сеньор! — сказал Агвилла. — У нас не было иного выбора. Да и вряд ли вы сейчас раскаиваетесь в том, что тогда…
   гм…
   — …клюнул на вашу удочку! — закончил я.
   — Нет! — энергично запротестовал он. — Мы не рыбаки, вы не жирная рыба. Сейчас мы все служим одному делу.
   — Между прочим, оно все еще до конца мне неизвестно.
   — Скоро вы все узнаете. Но прежде я хотел было слушать, если, разумеется, это вас не затруднит, о чем с вами говорил Мак-Харрис. К чему, собственно, сводятся его предложения?
   Прежде чем ответить, я попытался хорошенько вспомнить, что именно меня просил Мак-Харрис передать Доминго Маяпану. И, наконец, сказал: — Он ждет предложений от вас — ведь вы первыми нанесли удар.
   Но прежде всего его интересует, что вы намерены сделать с ним.
   — Разве он не догадывается? — удивился Агвилла, — О чем?
   — О Кампо Верде?
   — Понятия не имею. Так же, как и о том, о чем ему следовало бы догадаться. Знаю только одно: когда Бруно Зингер перед смертью упомянул о Кампо Верде в связи с именем доктора Маяпана, Мак-Харрис не проявил никакого волнения.
   — Умеет владеть собой, — сказал Маяпан.
   — Он тебя не узнал, отец! — возразил Агвилла.
   — Возможно. Он ведь не узнал меня и тогда, когда я переехал из Далласа в Америго-сити. В Кампо Верде он в темноте не разглядел меня. Мне тогда было двадцать девять лет, волосы еще не поседели, лицо не покрылось морщинами. Очков я в ту пору не носил, да к тому же был похож на трубочиста.
   — Доктор Зингер молчал, — сказал я. — До самого конца.
   Доминго Маяпан встал: — Друзья! Помянем Бруно Зингера — моего старого друга и большого ученого. Он пожертвовал собой ради нашего общего дела.
   Когда мы снова сели, Агвилла обратился ко мне своим обычным, приказным тоном: — Я хотел бы услышать конкретно, сеньор Искров: чего хочет Мак-Харрис?
   — Купить вас, — лаконично ответил я. Все трое дружно рассмеялись и снова стали членами одной сплоченной семьи, которую ничто не в состоянии разъединить.
   — Чего еще от него ожидать! — сказал, справившись с приступом смеха, доктор Маяпан. — Он только это и умеет, покупать и продавать.
   — И, думается, не за символический доллар, — бросил Агвилла.
   — Право назвать сумму он предоставляет вам.
   — Какое благородство! — Он передал со мной незаполненный чек, сказав, что цифру вы можете проставить сами. Но добавил: она не должна превышать половины его основного капитала.
   — То есть — двадцати миллиардов.
   — Что-то в этом роде. Наступило молчание.
   — И еще, — продолжал я, — в том случае, если вы располагаете возможностью производить энерган в достаточных количествах на протяжении двадцати лет, Мак-Харрис предлагает вам стать его компаньонами и обещает за этот срок удвоить ваш пай.
   — Заманчивая перспектива, — насмешливо произнес Анди. — Компаньоны “Альбатроса”! Кто бы мог подумать, а? Хоть я и враг плутократии, но перед таким предложением устоять трудно… Стану добропорядочным буржуа, отращу брюшко, женюсь на скромной барышне из хорошей семьи, если повезет — на сестре Князя, по воскресеньям буду ходить в церковь и окончу свои дни благочестивым христианином в санатории на Снежной горе.
   — Анди, прекрати свои шуточки! — оборвал его старший брат. — Хорошо, будем говорить серьезно. Послушай, Тедди, а если мы не примем эти соблазнительные предложения, что тогда?
   — Мак-Харрис грозится уничтожить вас. Так он сказал. Рано или поздно уничтожит. Обнаружит ваше местопребывание, проникнет в ваше логово — так он выразился, — поставит на ноги полицию, армию, но своего добьется.
   — Что еще? — спросил Агвилла. В его черных глазах плясали злые огоньки.
   Я пытался припомнить, о чем еще Мак-Харрис говорил в своем кабинете той памятной ночью.
   — Он просил передать, что сделает это не только ради блага народа Веспуччии, но и всего человечества. Сказал, что сам убедился в преимуществах энергана по сравнению с другими источниками энергии, особенно в том, что касается загрязнения окружающей среды. Энерган поможет "покончить со стайфли, и во имя этой благородной цели он готов предоставить в ваше распоряжение все свои предприятия. Если потребуется, он перестроит и переоборудует их для массового производства энергана. И народ будет вечно вам благодарен за это…
   — Нет, вы только послушайте! — воскликнул доктор Маяпан. — Эдуардо Мак-Харрис в роли филантропа! С каких это пор он так печется о благе народа?
   — Как же ты не понимаешь, отец: со второго августа, — отозвался Агвилла. — Превосходно, право, превосходно! Значит, Мак-Харрис созрел.
   Спросить, для чего именно созрел Мак-Харрис, я не решился, меня волновало другое: — Что же мне ответить ему, когда я вернусь?
   Агвилла резко выпрямился. В его позе не было ничего нарочитого, но она была исполнена такого величия, какое было подстать истинному вождю племени толтеков, Великому Белому Орлу.
   — Вы расскажете ему о том, что уже видели здесь и что вам предстоит увидеть. Идемте! Я послушно последовал за ним. По пути Агвилла заглянул в комнату связи, поинтересовался новостями. Из слов оператора я понял, что пикап прибыл по назначению, а моторная лодка загружается. После чего мы направились по туннелю к Эль Темпло. Однако на сей раз меня вели иным путем. Вместо того чтобы вступить на подножие пирамиды, мы свернули в сторону и по боковой лестнице спустились глубоко вниз. Долго петляли по низким коридорам, шлепали по зловонным лужам, пока, наконец, не подошли к железной двери, похожей на дверь лаборатории. Агвилла дотронулся до верхнего угла слева, дверь бесшумно открылась, и мы вошли внутрь. Агвилла включил электрический свет — здесь его экономить не было нужды.
   Мы стояли в огромной пещере. Насколько я мог понять, это была природная пещера, одна из тех, что в изобилии встречаются под Скалистым массивом и служат складами провизии и военного имущества. Пещера, в которой мы находились, была до самого свода заставлена ящиками и коробками с эмблемой белого орла. В глубине виднелся подъемник.
   И тут я понял, что именно эту картину я уже видел накануне на экране монитора!
   — Здесь две тысячи тонн энергана, — сказал Агвилла. — Можете сами подсчитать, какому количеству горючего это соответствует.
   Я не мог скрыть своего удивления.
   — Когда вы успели изготовить столько?! С такими скудными подсобными средствами и в небольшой лаборатории?
   — Терпение! — сказал Агвилла и повел меня дальше.
   Примерно в получасе ходьбы отсюда находилась другая пещера, а рядом несколько пещер поменьше. Все они доверху были набиты коробками с зернами знергана.
   — Здесь собрано несколько тысяч тонн, — сказал Агвилла.
   Мы повернули назад. Возможно, были и другие склады, но мне их не показали. Дорогой Агвилла рассказывал: — Все, что вы видели, — плоды четырех лет работы. С того дня, как Анди расшифровал надпись на вазе. Пожалуй, и четырех лет нет — ведь первые месяцы ушли на строительство лаборатории, налаживание транспорта и прочее.
   Признаться, тяжко пришлось. Все, без преувеличения все — от стакана воды до сверлильных станков — пришлось переносить на руках или на спине, лошадей сюда спустить было невозможно. Мы карабкались по Белой Стене, ножами прокладывали в джунглях путь, по пояс тонули в трясине, людей вместе с поклажей сносило потоками. Нас кусала мошкара, преследовали хищные звери, мы сутками не спали, работали без отдыха, голодали… Трое погибло — двое сорвались со стены, третьего ужалила змея. Особенно трудно было доставлять металлические секции для обогатительного бассейна… Так продолжалось до тех пор, пока не прорыли новые туннели. Наконец оборудовали лабораторию и получили первые партии энергана, а с ним и электроэнергию. Сейчас мы вырабатываем несколько тонн зерен в сутки.
   — Поразительно! И есть возможность получить больше?
   — Лошади не выдерживают нагрузки. Но десять тысяч тонн энергана — это не пустяк! И наверху примерно столько же.
   “Видимо, их сейчас выгружают из машины и моторной лодки”, — мысленно добавил я, а вслух сказал: — Такими темпами вы сможете весь мир обеспечить энерганом.
   — У нас мало людей. Вы сами видели.
   — Почему же вы не привлечете еще?
   — Из соображений безопасности. К тому же далеко не каждый способен одолеть дорогу к Ясимьенто. Что же касается лично меня, то мне вполне достаточно тех запасов зерен, которыми я располагаю сегодня. Дальше будет видно.
   — Агвилла, разрешите задать вам один вопрос, на который вы можете и не отвечать. Нужный песок добывают только в Ясимьенто?
   — Пока да. Но мы с отцом работаем над другим сырьем, оно доступнее, его месторождения богаче. Как правило, они находятся в тех районах Земли, где тектонические процессы сходны с нашими, а таких много: в Мексике, Японии, Индонезии, на Камчатке, даже в Италии. По сравнению с ними наш Ясимьенто беден… Хочу надеяться, что решение не за горами.
   — Но это замечательно! Вы отдаете себе отчет, что если ваши попытки завершатся успешно, то вы на пути к тому, чтобы разрешить энергетическую проблему на нашей планете! Спасти человечество от ядовитых загрязнений воздуха! Преобразить облик Земли! Превратить пустыни в сады!
   От волнения я не находил слов, но Агвилла, угадав мое состояние, задумчиво произнес: — В данную минуту, сеньор Искров, человечество не слишком интересует меня. Да и что такое человечество? Мак-Харрис, апперы, генералы?
   Или полицейские, которые не задумываясь способны вырвать сердце из груди живого человека? Солдаты, в “патриотическом” порыве стреляющие в собственных отцов? Ученые, за несколько тысяч сребреников создающие новое смертоносное оружие? Торговцы, бесстыдно грабящие людей, писаки, стоящие на задних лапках перед апперами, продажные журналисты… Это тоже человечество?
   Я перебил его: — Но, Агвилла, человечество — это еще и дети, в женщины, обыкновенные люди, труженики, те, кто в поте лица создает материальные блага…
   — Оставьте свою дешевую пропаганду для других, сеньор Искров.
   Кому-кому, а вам полагалось бы знать истинное положение дел в мире. Вот вы говорите “труженики”, а они из страха перед энерганом бастуют. Крестьяне припрятывают молоко, которое у них есть, пусть в небольших количествах, и сбывают его на черном рынке. Разве они при этом думают о голодающих детях? А женщины… Женщины продают себя тем, кто дороже заплатит…
   Я снова перебил его: — Вы любили когда-нибудь, Агвилла?
   К моему немалому удивлению, невозмутимый Белый Орел, умеющий подавлять других своей язвительной надменностью, вдруг залился краской. До кончиков ушей. До корней буйных волос. Смутился, как девушка.
   — Женщины меня не интересуют, — сказал он внезапно осипшим голосом. — И без них хватает забот… Что касается любви… — Он улыбнулся так, что отчетливо обозначились ямочки на щеках и подбородке, и| стал таким привлекательным, что, ручаюсь, ни одна женщина перед ним не устояла бы, — о любви я читал в романах. Пустое занятие…

10. Кампо Верде — земной рай

   Из обхода пещер мы вернулись поздно ночью, но Доминго Маяпан и Анди еще не спали. Мы нашли их в комнате у Педро Коломбо перед монитором, который держал под наблюдением Белую Стену. Доктор Маяпан махнул нам рукой, и мы присоединились к ним. Сначала я ничего не мог разглядеть — экран заволокло сероватой дымкой, но звук был отчетливый. Лаяла собака. С каждой минутой лай все усиливался, словно животное приближалось к нам.